Даша влетела в хату, и её обдало смрадом: кровь, вперемешку с мочой, потом и табаком. Хата была маленькая: две лавки вдоль стен, стол, печь и на полу, на каких-то тряпках, вповалку лежали и сидели люди.

Началась мысленная сортировка. Из всех присутствующих только трое были серьёзно ранены. Мужик лет тридцати, который держался за бок. Молодой парень, лет двадцати, с ранением в ногу. И старуха с обожжённым лицом, что сидела на лавке у печи.

Даша только было направилась к первому «пациенту», как заметила ещё одного «раненого». Беременную с ребёнком тоже привели сюда — не знали, похоже куда ещё деть. Женщина лет двадцати пяти, с круглым животом, дышала часто, как будто не могла набрать воздуха. На руках у неё был ребёнок лет трёх — повязка из грязной тряпки сбилась, и под ней запеклась чёрная корка.

Даша остановилась на миг, выдохнула и приняла решение начинать с мужчины.

— Петя, — бросила она через плечо, не оборачиваясь. — Мне нужен свет и кипяток, если есть. И все чистые тряпки, какие найдёшь. Понял?

— Да!

Даша услышала, как он выскочил, и взялась за работу.

Первым взялась за мужика. Она разрезала рубаху и увидела: пуля прошла навылет, чуть ниже рёбер. Рана грязная, но кишок наружу не было, живот не твёрдый. Значит шанс у него есть. Не хороший, но есть.

Она знала это и ранения животов боялась панически. С таким не вытащишь.

— Жить будешь, — сказала она ему. — Лежи и не дёргайся.

Мужик закатил глаза и обмяк.

Из полос разорванной простыни Даша сделала тугую давящую повязку. Перетянула так, чтобы остановить кровь, но не пережать дыхание. Помнила это правило ещё с курсов, которые проходила зимой, в районной больнице, где фельдшерица Марья Ивановна, тётка с руками как у ломовой лошади, дрессировала её на куклах из соломы.

«Слабо затянешь — истечёт. Перетянешь — дышать не сможет. Чувствуй, девка. Руками чувствуй.»

Когда она перевязывала мужчину, ей принесли перевязочный пакет. Трофейный, из грузовика немцев. Она разорвала его на две части: одну — сейчас, другую — на потом.

Закончив с повязкой, перешла к калоритному деду с пробитой ногой. Осмотрела, перетянула, и поняла: этого через болото не дотащить — растрясут, истечёт.

Следом подошла к старухе. Осмотрела обожжённое лицо и поняла для себя — плохо дело. Ожоги в полевых условиях — это смерть в течение трёх дней, если не раньше, из-за инфекции и сепсиса. У Даши не было ни мазей, ни чистых бинтов в нужном количестве.

— Бабушка, — сказала она негромко. — Как тебя зовут?

— Марина…

— Марина, потерпи немного. Я тебе сейчас лицо прохладным приложу. Не три. Слышишь? Не три глаза.

Старуха кивнула. Даша смочила тряпку в воде и осторожно положила ей на лоб. Марина вздрогнула, стиснула зубы, но станать не стала.

Затем пришла очередь ребёнка с разбитой головой. Даша развернула старую повязку, увидела рваную, но неглубокую рану. Промыла, как могла, перевязала трофейным бинтом и вернула мальчишку матери.

— Дышите, — сказала Даша беременной. — Вы дышите. Глубже. Вот так. Я вас сейчас послушаю.

Она приложила ухо к спине женщины, под лопатку. Сердце стучало часто, неровно, но ритм был. Лёгкие — чистые, хрипов нет. Живот — плотный. Срок — месяцев семь, может, семь с половиной. Если начнёт рожать в болоте…

Даша на секунду закрыла глаза, потом спросила:

— Тебя как зовут?

— Вера, — шёпотом ответила та. — Вера Васильевна.

— Вера, ты со мной пойдёшь. В колонне. Я буду рядом, и если что — сразу обращайся. Слышишь? Сразу.

Она вышла на крыльцо отдышаться, и тут к хате подошёл Пилип — кряжистый бородатый мужик из спасённых. Он молча зашёл в дом, посмотрел на раненых, вышел и сказал ей:

— Всех забираем! Никого не бросим! Слышишь, девка? Никого.

Даша даже ответить не успела, как из темноты двора донёсся голос Митяя:

— Болото их сожрёт. И нас вместе с ними.

* * *

Я вышел из-за хлева и у крыльца левой хаты столкнулся с Дашей. Она стояла, привалившись плечом к косяку, опустив руки — ладони в подсохшей крови, лицо серое, под глазами тени. Небо на востоке только начинало сереть; до рассвета оставалось всё меньше.

— Сколько? — спросил у неё без предисловий.

— Трое не дойдут, — сказала она тихо, глядя не на меня, а куда-то в землю между нами. — Степан, с боком. Архип — нога. И бабка Марина, ожоги. Через болото не доведём.

Я молчал. Она проговорила это ровно, по-медицински, но я видел, чего ей стоило выговорить три имени вслух.

— Уверена? — спросил, хотя уже знал ответ.

Она наконец подняла глаза. И в них не была усталая злость на происходящее.

— Я их сама перевязывала, — ответила она. — Был бы хоть один шанс дотащить — я бы тебе уже в ухо орала, чтоб мы вязали носилки. Шанса нет. Беременную возьму, как и её мальца с головой. А этих троих…

Она не закончила. Да и не надо было.

— Значит, оставляем, — сказал я. Тихо, но так, чтобы это прозвучало моим решением, а не её приговором. Пусть останутся на мне. Ей ещё людей через топь вести — нельзя, чтоб она тащила за собой ещё и это.

Даша уловила, что я делаю. Дёрнула уголком рта — не благодарность, что-то горше.

— Я бабкам на словах объясню, что давать, что искать, — сказала она. — Хоть что-то им оставлю.

И ушла обратно в хату — к тем, кого мы только что вычеркнули.

Я остался стоять, и в груди мерзко заныло. Опять я. Опять приходится решать чужие судьбы…

Люди начали собираться к переходу. Но хоть я несколько раз проговорил что те, кто останется, погибнуть. Но желающих остаться всё равно набралось прилично.

Трое раненых, две бабки, не захотевшие бросать дом и готовые смотреть за ранеными.

Перед тем как взяться за организацию засады, я завернул в левую хату. Сам не знаю зачем. Точнее, знал: если уж я решаю, кому идти, а кому остаться, то делать это надо, глядя человеку в глаза.

В хате было душно, пахло карболкой из санитарной сумки. Мужик с пробитым боком лежал на лавке, дышал мелко, часто. Рядом, у печи, сидела старушка с обожжённым лицом. Дед сидел на лавке и смотрел на свою перевязанную ногу.

Я присел на корточки возле мужика.

— Тебя как звать?

— Степан, — выдавил он.

— Степан. Слушай меня. Через болото живым мы тебя не дотащим. Растрясём — кончишься на первой версте. Поэтому останешься здесь. — Я говорил уверенно не отводя глаз. Так тяжёлую правду воспринимать легче, чем мямленье. — Бабы присмотрят. Оклемаешься — уйдёшь следом.

Степан долго смотрел в потолок. Потом кивнул — едва-едва.

— А если немец придёт?..

— Может, и немец, — врать я не стал. — Но в болоте ты помрёшь точно. Здесь у тебя хоть какой-то шанс.

Подошёл к парню, но он просто кивнул, и так понимая, что вариантов у него сейчас не много. На последок подошел к бабке.

Она не сказала ничего. Только нашла мою руку сухими горячими пальцами и сжала. Не благодарила и не проклинала. А просто держала. И это было хуже любого крика.

Я поднялся, чувствуя, как этот её хват тянется за мной к двери. Подошёл к деду, но не успел открыть рот, как он тут же меня перебил.

— Дай позицию, — прохрипел Архип. — Я первую мировую воевал! Да я белке в глаз с сорока метров попаду!

Я молчал, думал.

Если бой пойдёт не так, как я задумал, если фрицы прорвут линию, Архип — первый, кто падёт. И я буду тем, кто его «поставил». С другой стороны — если Архип будет на точке прикрытия, он закроет сектор, который иначе мне пришлось бы держать самому. А мне ещё колонну провожать, засаду заряжать и руководить всем этим балаганом.

Хотя «провожать» — громко сказано. Это взвалилось на плечи Ганне, а та и не была против. Плюс ко всему, у неё были Петя, замыкающий колонну, которого мы вооружили «Вальтером», и сама Даша с сумкой и трофейным автоматом. Да и Ганна была с винтовкой управлялась на удивление ловко.

Я помог деду подняться и мы вместе вышли на улицу.

— Архип, вот что. Берёшь позицию вон там, у межи, за теми кустами. Сектор обстрела у тебя будет хороший — через весь двор, по диагонали. От плетня до сарая. Если кто прорвётся, бьёшь оттуда. Но позицию не меняешь, никуда не лезешь. Слышишь? Одна задача — закрыть этот сектор, и всё.

Старик кивнул, улыбнулся, развернулся и медленно поковылял к дому.

Не успел я сделать и шага, как ко мне подошёл Алесь. Встал передо мной загораживая проход и молча, вопросительно уставился, держа в руках берданку. Этого парня я приметил ещё во дворе: он был братом девушки, которую немцы расстреляли первой, прямо на глазах у всех. С тех пор он не сказал почти ни слова — только желваки ходили да руки то и дело тянулись к оружию. Тут и без слов было понятно, чего он хочет. Я не стал тянуть кота за хвост:

— Я возьму тебя только при некоторых условиях.

Он молча ждал продолжения.

— Вперёд не лезешь. Стреляешь только по моей команде. Если сорвёшься, решишь, что ты умнее, быстрее, точнее, — положишь всех остальных. И тех, кто уйдёт в колонне, и тех, кто не в силах даже в лесу отлежаться. Понимаешь?

Он помолчал, осмысляя, и наконец, когда я уже решил, что его не отпускает, ответил:

— Понял.

Я кивнул, не зная, верить ему или нет. Но выбора у меня не было. Хороших стрелков мало, а Алесь, судя по тому, как он держал берданку, стрелок был хороший. Этому не учат за один день. Оставалось надеяться, что злость по убитой сестре он удержит в прицеле, а не в самоуправстве.

Чук всё это время вертелся рядом, раздражал глаз: колонна была уже почти собрана, а он — нет. Парнишка лет пятнадцати-шестнадцати, в целом-то очень неплохой. Обо всём расспрашивал, пытался помочь, да и как проводник — просто дар. Со слов Ганны, разумеется: вырос тут, знал каждую тропу, каждый овраг.

И вот мысль, почему он раздражал своей суетой, наконец достигла своего апогея. При нём не было мешка, он не держался у колонны — наоборот, старался находиться рядом с Сидоровым, Митяем и мной.

Я перехватил его:

— Ты чего не у колонны? Скоро выдвигаетесь!

— Я не пойду с ними, — выпалил он. — Я с вами останусь! Немца бить буду!

«Вот тебе и раз», — пронеслось у меня в голове, и тут я понял, насколько сильно устал.

Я смотрел на него и видел: в этом «отказе» был весь Чук. Не трус, не дурак. Просто он ещё не знал, как быстро такая смелость превращается в смерть.

— Нет, — сказал я. — Ты поведёшь колонну вместе с Ганной. Вы двое — те, кто знает тропу. Если ты со мной останешься, Ганна одна колонну не доведёт, ей нужно мужское плечо. Тем более ты лучше неё знаешь эту местность.

Чук хотел возразить, но я мотнул головой.

— Никаких отказов. Колонна должна пройти по болоту и проводником будешь ты.

— Но…

— Чук, там раненые, там дети! Они все хотят жить. Здесь, поверь, мы без тебя справимся. А если что-то пойдёт не по плану, ты и Ганна сможете увести людей дальше, разделиться, чтобы спасти хотя бы половину. Чтобы немец их не нашёл. Понимаешь?

Он замолчал глядя на меня. Постоял, подумал и наконец кивнул.

Я посмотрел на сереющее небо, выдохнул и начал думать о группе, которая примет бой.

В засаде был я, Зыков с пулемётом, Сидоров на фланге, Лёва как слух и приманка, Митяй — под контролем, Архип на прикрытии, Алесь — под надзором. Семь. Многовато для засады, но мало для боя, если фрицы припрутся толпой.

Я повернулся к Зыкову.

— Старшина. Снимаем с фашистов всё, что стреляет. Все гранаты — в одну кучу, могут ещё пригодиться. И остальных поторопи, времени у нас не так много.

Он кивнул. И мы пошли собирать трофеи.

Убитых фрицев было тринадцать. Они лежали во дворе, на огороде, у плетня, у сарая, у крыльца. Я смотрел на них и испытывал лютую ненависть.

— Зачем гранаты? — голос Гены вывел меня из мыслей. — Думаешь, толк будет?

— Не думаю, — честно ответил я. — Колотушки не совсем то, что хотелось бы. — Я зевнул, растёр лицо руками. — Хотел поставить растяжки, но с немецкими гранатами такое не сделаешь. Оставим про запас, если выживем.

Гена хмыкнул, но ничего не ответил. Спросил:

— Думаешь, их много будет?

— Честно? Не знаю. Но эта унтерская мразь здесь явно не одна катается. Хорошо, если их будет не больше пяти, — легко срежем. А вот если с подкреплением явятся, нам будет крайне тяжко.

— Может, просто встретить их пулемётом?

— Может, — кивнул я. — Всё зависит от количества. Будет больше — подпустим поближе и скосим очередью. Меньше — пулемётом постараемся не пользоваться, он ещё пригодится.

— А дальше что? — Гена вздохнул. — Куда дальше-то пойдём, командир?

«Командир…»

— Пока не решил. Всё зависит от того, как бой сложится. Всё, давай за дело.

До рассвета нам нужно было снять с фашистов всё полезное, рассортировать добычу, а затем спрятать тела и замыть следы крови. Ну, или затоптать.

Сидоров занимался оружием. Разложил на доске, брошенной прямо на землю, три МП-40, три «Парабеллума», пачки патронов. Сортировал магазины по наполнению: полные в одну сторону, неполные в другую, пустые в третью.

— Три «эмпэхи», — сказал он, не поднимая головы, когда я подошёл. — Шесть магазинов полных, три неполных. ТТ — магазин в рукоятке и два запасных. Магазины к «Парабеллумам» — по семь-восемь патронов в каждом. Не густо.

— Карабины? — спросил, присаживаясь рядом с ним на корточки.

— Там, — он махнул в сторону. — Четыре Маузера 98к и два более старых, G98. Патронов немного, по десять на винтовку.

— Твою же мать, — протянул я. — Всех-всех осмотрели?

— И грузовик, да, — кивнул Сидоров. — А чего такое?

Он уловил в моей фразе недовольные нотки. Повернул голову и уставился на меня.

— Плохо, что патронов мало.

— Почему⁈

Блин, неужели реально не понимает?

— Значит, эти фрицы, которых мы положили, не штурмовая группа, а обычный патруль. Поэтому у них ограниченный боекомплект. Хотя, — я задумался, — может, они передовые и просто после прошлых зачисток потратили большую часть.

— Может, — кивнул Гена. — А что не так с патрулём?

— Если это один из нескольких патрулей, то они должны встретиться рано или поздно. Неожиданное подкрепление фрицам нам ни к чему. Ладно, — я встал. — Винтовку одну надо Архипу дать.

— Уже, — хмыкнул Сидоров. — Он подходил. Выбрал 98к.

Я кивнул. Оставался грузовик.

«Опель» стоял посреди двора тёмной тушей, и я всё никак не мог решить, что с ним делать. Зыков подошёл сам, проследил за моим взглядом.

— Машину бросать нельзя, — сказал он негромко. — На колёсах мы за час уйдём туда, куда твоя колонна три дня будет ползти. И пулемёт на ходу — это сила.

— На ходу, — согласился я. — Пока не выскочим на немецкий пост. Или на своих. Рёв мотора слышно за версту, нас по звуку и срисуют.

— Своих? — он усмехнулся криво. — Где они, свои?

— Вот этого я и боюсь, старшина. Что наткнёмся на тех, кто сначала по немецкой машине ударит, а уж потом будет разбираться. Или решит, что мы и есть фрицы.

Зыков пожевал губу. Он не привык уступать, и я видел, как в нём борется кадровый командир с человеком, который понимает, что я прав.

— Допустим, — наконец сказал он. — Но если припрёт, машина — наш единственный шанс. Бак я проверю. И ключи у себя подержу.

Я кивнул. Пусть держит. В этом «у себя» проглянул прежний Зыков, тянущий командирское одеяло на себя. Но сейчас он был прав хотя бы в одном: совсем сбрасывать «Опель» со счетов не стоило.

Решив с грузовиком, пошёл искать Лёву. Нашёл почти сразу: студент сидел на крыльце при свете фонаря, который держал кто-то из местных, и раскладывал солдатские книжки, карты, какие-то бумажки.

— Есть что-нибудь интересное? — спросил я.

Лёва в этот момент держал потрёпанную солдатскую книжку.

— Тут… — он постучал ногтем по бумаге, подбирая слова. — Тут маршруты. Смотри.

Он протянул мне сложенную вчетверо карту. Я развернул её: на ней были прочерчены линии, пересекавшие лес и поля вокруг хутора, с пометками на немецком — даты, время, условные значки.

— Те, кого мы убили, — тихо сказал Лёва, наклоняясь ближе, чтобы свет фонаря падал на бумагу. — Это патруль. Их несколько групп, и…

Я провёл пальцем по одной из линий — она уходила к востоку.

— Значит, обер-фельдфебель может прийти с целой группой, — пробормотал я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — И времени у нас…

— Не так уж и много, — спокойно закончил за меня Лёва. — Если мы убьём его…

— То остальные группы начнут рыскать, — на сей раз я закончил за него. — Сколько групп, согласно документам?

— Три. Они все не так уж и далеко. По хуторам разбросаны.

Я снова взглянул на карту, потом — на двор, где наши бойцы молча и деловито собирали трофеи, проверяли оружие, прикидывали, хватит ли патронов на ещё один бой. На крыльце сидел Архип, всё так же щурился вдоль ствола винтовки, будто уже видел в прицеле приближающихся немцев.

Три группы. И серое небо на востоке, которое светлело с каждой минутой.

— Я всё собрал, — тихо произнёс Лёва. — Документы, карты… Тут ещё письмо было, от какой-то Греты. Но я его не стал трогать.

Письмо я, конечно, посмотрел, но толку от него не было никакого. Грета оказалась женой кого-то из покойников.

Я уже думал, что худшее позади, когда от огородов донёсся бабий говор на повышенных тонах.

Что опять там у них приключилось?