Я успел только рухнуть боком в грязь и прикрыть голову локтем.

Взрывная волна ударила в спину. Земля толкнула в грудь, на губах — мерзкий привкус болота, горячий воздух прошёл по телу, будто кто-то провёл раскалённой щёткой. Осколки прошили воздух, впиваясь в ветки плетня, в землю, в стену сарая.

Кто-то вскрикнул, но я не понял, кто. Первым делом рука сама нашла винтовку. Цела. Затвор на месте. Пальцы слушаются. Значит, живой.

А потом начался ад. Немцы, поняв, что их почти не осталось и что атака идёт с нескольких сторон, начали паниковать. Один бросился к грузовику, видимо, надеясь уехать. Гена, не разворачивая автомат, выдернул пистолет и снял его одним выстрелом.

Другой, совсем молодой пацан, который и кидал гранату, выскочил с руками вверх, крича что-то по-немецки. Но Митяй… уже летел к нему, напрочь игнорируя, что у него только нож.

Он налетел на сдающегося, и всадил нож в глотку.

— Митяй! — рявкнул я, стреляя в следующего немца. Пуля ушла куда-то в сторону, я промахнулся — нервы сдали. Моментально перезарядил мосинку. Но вот Зыков не промазал, прикрыл. — Нам нужны живые! Для допроса! Держи себя в руках!

Лысый обернулся. Его лицо было перемазано чужой кровью.

— Живые? — процедил он, тяжело дыша. — Они там наших живыми не брали!

Я хотел ответить. Даже шагнул к нему. Но справа дёрнулся ещё один силуэт, и пришлось снова вскидывать винтовку. Не сейчас. Потом. Только это «потом» уже встало внутри жёсткой зарубкой: Митяя нельзя оставлять одного ни с пленными, ни с едой, ни с безоружными людьми. Полезный. Смелый. И опасный, как граната без чеки.

Бой был выигран, двор усеян телами. Меня мутило от запаха крови и от пережитого напряжения…

— Проверить дворы! — голос у меня сорвался на хрип, и я прокашлялся, чтобы говорить громче. — Проверить каждый угол! Если кто-то прячется — берём живым!

Сидоров молча кивнул и двинулся к дальнему сараю, держа автомат наготове. Сколько у него ещё оставалось патронов? Я не знал. Ганна пошла в другую сторону, я не видел её лица, но видел, что её трясло. Она постоянно тормозилась и встряхивала головой. Митяй… а я даже не видел, в какой дом он зашёл…

Следующие минуты были как в тумане. Меня отпускал адреналин, возвращалось лихорадочное состояние. И я очнулся только тогда, когда вернулся Зыков.

— Чисто, — коротко доложил он. — Пулемёт наш.

Я кивнул, не находя слов. Снова обвёл взглядом двор.

«Ещё не конец, — подумал я, застёгивая воротник телогрейки, от которой пахло болотом, кровью и дымом. — Самое сложное впереди».

Уже после зачистки стало ясно: немцев было не десять, как мне показалось в разведке, а тринадцать. Один ещё дышал. Лёва сидел у плетня, вцепившись пальцами в землю; его трясло так, что разбитые очки дрожали на переносице. Но когда раненый немец захрипел, студент всё-таки поднял голову и перевёл обрывки: они ждали обер-фельдфебеля; без него расстрел не начинали, но приказ был понятен заранее.

Через минуту немец дёрнулся, выдохнул и затих. Добивать было уже некого.

Я направился к сараю, куда, как я видел до этого, сгоняли людей. Велев Зыкову включить фары Опеля, осмотрел двери. На них был здоровенный ржавый замок. Бить такой прикладом было нецелесообразно. Решение пришло само собой:

— Отойдите от двери! — крикнул я, что было сил. — Всем отойти!

С другой стороны донесся шёпот, всхлипы. Зыков подошёл сбоку, прицелился и выстрелил в замок. Тот разлетелся на куски, и… мы открыли дверь.

Из сарая пахнуло такой смесью запахов, что меня едва не вывернуло. Моча, немытые тела, кровь. И там стояли люди, сбившись в плотную массу, ослепленные светом немецкого грузовика. Там были женщины, старики, дети… мужики, с разбитыми лицами…

Кто-то в толпе вскрикнул, кто-то попытался отодвинуться вглубь, скрываясь от света.

— Выходим по одному! — громко приказал я. — Сначала дети и раненые! Держаться вместе! Кто побежит — остановлю! Здесь оставаться нельзя, придут другие и сожгут хутор! Вопросы потом!

Толпа не сдвинулась ни на шаг вперёд. Люди боялись нас, не могли поверить, что их освободили… и мой следующий крик, мол, выходим, не принёс никаких плодов. Но тут на помощь пришла Ганна. Она протиснулась мимо меня в дверной проём, в эту вонь и заговорила! Её говор был местный, белорусский… и этого хватило!

— Мы свои… — сказала она. — Мы пришли спасти вас! Немца здесь нет! Пожалуйста, пойдёмте! Тут нельзя оставаться!

Толпа ожила. Люди выходили, спотыкаясь о порог, жмурясь от света фар немецкого грузовика. Кто-то шёл сам, кого-то тащили под руки. Мальчишка лет пяти цеплялся за тряпичную куклу без головы и не плакал — только открывал рот, как рыба. Старуха никак не могла разжать пальцы, которыми, видно, держалась за чужую руку в темноте. Избитый мужик сделал два шага и осел на колени, оставляя на земле тёмную полосу крови.

Среди них был старик, который остановился напротив меня, посмотрел в моё лицо и вдруг склонил голову:

— Командир… спасибо.

Спасибо резануло хуже ругани. Спасибо — за что? За то, что мы отсрочили им смерть на несколько часов? За то, что теперь я должен провести их через болото, где половина свалится ещё до рассвета?

Я не успел ничего ответить. Времени просто не было.

— Дальше! — крикнул я, махнув рукой. — Не останавливаться! Выходим!

Когда из сарая вышел последний, Ганна обернулась ко мне и сказала:

— Всё. Что дальше делаем?

Я кивнул. И тут же обернулся к Зыкову:

— Старшина, как ты думаешь, сколько времени у нас есть, пока не подтянутся остальные? Если фриц не соврал, конечно.

Зыков сплюнул, глянул на небо, потом на тела немцев, разбросанные по двору, и прикинул:

— До рассвета часов пять. Может, больше. Но если здесь рядом есть пост, то стрельбу слышали.

Пять часов, может больше, может меньше, для того, чтобы увести два десятка измученных людей через болото… этого было ничтожно мало.

Я смотрел на этих людей — на их дрожащие плечи, на детей, которые цеплялись за юбки матерей, на стариков, что едва держались на ногах, и понимал: я не смогу их прокормить. Даже если сейчас мы найдём в домах хоть какой-то запас, это на пару дней, не больше. Но это одна проблема.

Другая: увести всех через болото… за пять часов — нереально. Кто-то обязательно отстанет, кто-то упадёт, кто-то просто не выдержит. И тогда погоня обернётся бойней.

А погоня будет. Обер-фельдфебель вернётся. И не один. Приедет с подкреплением, с грузовиками, возможно с собаками. И найдёт здесь не пустой хутор, а следы боя, тела своих солдат и поймёт, куда мы пошли.

«Значит, надо встретить их», — пронеслось в голове.

Я вновь обратился к Зыкову, тот в свою очередь смотрел на пулемёт, думая о своём.

— Старшина, — тихо позвал я, и когда тот повернулся, продолжил. — Иди сюда. Надо подумать.

Он подошёл, вопросительно уставился на меня.

— Чего? Думаешь, что немец придёт? — спросил он, не тратя слов.

— Обязательно. Если тот фриц не соврал, то гости должны приехать к рассвету. И если они увидят, что тут произошло… пойдут по следу. Мы спасли этих жителей от расстрела, но погоня…

Зыков вновь сплюнул, глянул на MG, потом на разбросанные по двору тела немцев.

— Значит, надо сделать так, чтобы они не поняли, куда мы ушли. Но я не думаю, что получится. Нужно дать бой.

— Вот именно, — кивнул я. — Пособираем всё с трупов, и повернём их же оружие против них.

Идея сложилась в голове мгновенно: оставить на хуторе засаду, замаскировать следы, спрятать тела, переодеть своих в немецкую форму и устроить врагу такую встречу, что среди них живых не останется. Это даст шанс остальным.

Я стоял у крыльца, опираясь на приклад винтовки, и пытался собраться с мыслями. Первым делом нужно было послать гонца в Выселки, чтобы сюда пришли Петя и Даша.

— Сидоров! — позвал я. — Гена, сюда.

Гена подошёл молча, на ходу меняя магазин в МР-40, похоже наш первый конфликт на болоте кое-чему его научил.

— Найди Ганну, чтобы она привела Дашу и Петю.

— Я и сам могу, — начал было Сидоров, но я тут же перебил его.

— Она дорогу до Выселок знает куда лучше, чем мы. Передай ей, чтобы Петя тащил всё, что у нас есть, а Даша — всё санитарное.

Сидоров кивнул и уже было начал выискивать Ганну глазами, как из толпы освобождённых вынырнул парнишка лет шестнадцати. Щуплый, вихрастый, с разбитой губой и желанием помочь.

— Можно я с ней схожу? — выпалил он. — Я тут каждую кочку знаю. Помогу в темноте!

Я рассмотрел его повнимательнее, задумался. И решил, что парень там пригодится. Поможет Пете и Даше.

— Как звать? Местный?

— Да! Я Чук!

— Чук… — кивнул я. — Ладно, Чук. Ганна знает дорогу до наших Выселок. А ты поведёшь её здесь, по хуторским кочкам. Ген, Ганне всё объясни, пускай мальчишка поможет.

Сидоров снова кивнул и пошёл искать Ганну, Чук метнулся за ним. А двор меж тем жил своей, отдельной от меня жизнью. И эта жизнь расползалась, как масляное пятно.

Кто-то из баб уже тянул к колодцу ведро. Кто-то, наоборот, рвался бежать, прямо сейчас, в ночь, без ничего, в одной рубахе. Я поймал за рукав мужика, который метнулся было к плетню:

— Стоять. Куда?

— В лес… — он смотрел сквозь меня. — Там немцы вернутся…

— Вернутся, — согласился я. — И обязательно найдут тебя. Как ты думаешь, что ты сможешь на болотах, один, без еды и оружия?

Было видно, что мужик замялся, но всё равно поглядывал в ту сторону, куда хотел мотануть.

— Здесь стой, — приказал я. — Я скоро всё всем объясню.

По нему было видно, что он недоволен, но как ни странно, послушался. Сел прямо там, где стоял, и закрыл лицо руками.

Я обернулся к толпе. Говорить надо было прямо сейчас, и так убедительно, чтобы пробило даже тех, кто отключился от горя. Но сначала… первое, что нужно было сделать: расставить людей по позициям. План у меня был. И засада, и разделение — всё уже сложилось в голове ещё там, в разговоре с Зыковым.

Выдохнул, и громко сказал:

— Слушайте меня все! — дождался, когда «гул» утихнет. — Распределяемся. Все те, кто ранен — в левую хату. Дети, к своим родителям и в правую хату. Ещё, — я заметил, как толпа смотрела на меня. Что-то меня коротнуло, но я решил не обращать на это внимания. — Кто может стоять на ногах и держать ведро — тащите воду из колодца. Живо.

Не сразу люди отреагировали. Были в некотором ступоре, и это меня бесило. Время то уходило! В моменте, когда я собирался продублировать приказ, ко мне подошёл Митяй. В руках у него был «Парабеллум», на ремне уже висела кобура. Он уже успел не просто обыскать труп, а выбрать себе оружие. А ещё, вместе с ним подошёл мужик, лет тридцати. Роста, примерно, как и Митяй, только лицо более простое.

— Мить, — обратился к «своему». — Тебе нужно в дозор, смотреть за дорогой. Понял?

Лысый даже ответить ничего не успел, как второй мужчина включился в разговор:

— Я тоже могу помочь, — голос у него был сдавленным. — Людей хватит, чтобы воду таскать, хочу… помочь. Оружие у меня своё…

Я призадумался на миг, и решил про себя, что да, местный может быть полезен. Тем более, в руках он держал оружие. Берданку, какая была у меня. Надо бы не забыть поинтересоваться, много ли у него патронов для этой винтовки.

— Как звать?

— Алесь.

— Хорошо, тогда, Митяй иди на дорогу, вон туда, за плетень. А ты, Алесь на край огородов, к оврагу. От указанной точки далеко не отходите! Услышали что — не стрелять, а бегом ко мне. Поняли?

Митяй хмыкнул, но кивнул. Алесь посмотрел на меня, ничего не показал и не сказал, а молча пошёл в указанное место. Я обратил внимание на его рубаху, ещё когда он только подошёл. Все рукава были в засохшей крови, как и грудь.

Может, у него кто-то погиб?

Провожая Алеся взглядом, отметил, как он останавливался и смотрел на тела фрицев.

«Да, явно кого-то потерял…»

Тем временем двор начал шевелиться. Кто-то потащил ведро к колодцу, кто-то повёл под руку избитого мужика к левой хате. Женщины собирали детей. Старики, те, кто ещё завывал, начали постепенно приходить в себя и тут вперёд выступил дядька. Коренастый, седой, с окладистой бородой и крепкими руками. Тот самый, что посматривал на всех из-под густых бровей, пока остальные метались.

— Я Пилип, — сказал он негромко. — Можно слово?

— Можно, — кивнул я. — Говори.

Он помолчал, обвёл взглядом двор. Потом посмотрел на меня.

— Слушай, командир… ты же понимаешь, что дальше будет?

— Понимаю. Немец вернётся и людей положит.

— И я это понимаю, — хмыкнул старик. — Куда мы побежим, а? — и не давая времени на ответ, тут же продолжил. — Может немцу скажем, что мародёры налетели? Или бандиты? Немец — он солдат простой, когда его издали обстреляли, он подумает, что бойцы. Откупимся. Скотину отдадим, что осталось. Переждём.

Он говорил не как трус, а как хозяин, который всю жизнь знал одну правду: земля, дом, печь и погреб спасают лучше любой дороги. Его слушали именно поэтому. Людям хотелось верить, что если спрятать убитых, смыть кровь и сказать правильные слова, мир снова станет понятным.

— В прошлую войну тоже немцы ходили, — глухо добавил Пилип. — Забирали, били, но не всех же под корень. А если уходить, то куда? В болото?

«Старший деревни, что ли? — подумал, глядя в глаза старика. — Голова варит, но идея его — говно полное.»

— Только в болото путь, — продолжил Пилип. — А там все старики да дети слягут! Ты ж понимаешь, что всех туда не утащить⁈

Самым паршивым во время разговора со стариком было то, что толпа «зависала». Люди — цеплялись за слова своего старшего. Им нравилась идея остаться при своём… но эта идея была настолько тупой, что… я испытал ещё большую усталость.

Ну вот кто оставит их в живых, если их всех готовили к расстрелу? И ждали только нужного фрица, который даст отмашку. И этот самый нужный немец с рассветом вернётся сюда.

«Вот оно, — подумал я. — Вот она, ловушка для слабых».

И в этот момент, как назло, произошло два события, причём, одновременно.

Справа у сарая послышался громкий всхлип. Я повернул голову на звук и увидел, как Алесь, стоящий у края огородов, упал на колени перед телом.

Слева, со своей позиции, послышался голос Митяя, который, даже стоя за плетнём, тоже слышал Пилипа:

— Он прав. Слабых мы не дотащим.

И всё. Две правды, с двух сторон. И посредине — я. И двадцать с лишним человек, которые ждали, что я скажу.

Ничего не ответив старику, я направился к Алесю. Встал рядом, посмотрел на женщину, над которой тот рыдал. Молодая… может сестра, а может жена… лицо такое, до боли спокойное, что даже у меня всё сжалось.

— Я каждому выродку разорву глотку, — прохрипел Алесь, сжимая цевьё берданки. — Каждую фашистскую сволочь…

— Я знаю, — тихо ответил ему. — Алесь, тебе нужно выдохнуть. Мстить прямо сейчас мы не можем.

Он молчал.

— Ты мне живой нужен, — добавил я. — Понимаешь? Живой. Посмотри, сколько людей выжило. Подумай, что ждёт немца, когда он вернётся… у меня есть план, и мы обязательно отомстим фрицам. Но если ты пойдёшь сейчас, один, мести не будет. Будет только глупая смерть.

Он наконец успокоился. Встал, вытер лицо, и прошептал:

— Когда отомстим, нужно её похоронить.

Не дожидаясь моего ответа, он отвернулся и пошёл в огороды. Потом я вернулся к Пилипу и ко всем остальным.

— Слушайте, — сказал я. — Слушайте внимательно, потому что повторять не буду.

Двор притих. Даже дети перестали хныкать.

— Армии тут нет, — я говорил негромко, но чётко. — Фронт ушёл на восток. Не на день и не на два — это видно по дорогам, по колоннам, по пленным. Думаете, фрицы простят эти тела? — махнул в сторону мертвецов. — Нет! Вас хотели расстрелять, но не расстреляли из-за того, что на месте не было обер-фельдфебеля. А он скоро приедет, этим утром, и разбираться он не будет. И если хотите выжить, то до рассвета здесь никого быть не должно!

Тишина… как там её описывали в книгах? Ах, да… тишина была оглушающей! Первую минуту. Потом, появился плач где-то в стороне, кто-то сел на землю и обхватил голову руками, а кто-то просто поник.

В моих словах была железная логика. А ещё… я опять решал судьбу за других людей! Как это было с дедушкой и Зоськой. От этого на душе было ещё противнее.

Я сжал кулаки и продолжил.

— Надо разделиться, — продолжил, глядя на людей. — Толпа оставляет след, шумит и дохнет в первой же трясине. Те, кто в состоянии идти быстро, уйдут через болота. Дети — между взрослыми. Кто знает тропы к родне и может добраться без дороги — собирает свою малую группу и уходит сейчас, но не по большаку и не через двор. Следы заметать.

Я показал на левую хату.

— Тяжёлых раненых сразу не потащим. Даша посмотрит, кого можно вести, кого надо спрятать. Как станет легче — отправятся вслед за вами, с проводником.

Вопросов не было, толпа всё так же молча смотрела на меня. Решив заканчивать, дополнил:

— До рассвета вас здесь не должно быть. А мы со своим отрядом сделаем всё, чтобы немец не вышел за вами.

Кто-то закивал, кто-то заплакал ещё громче, а кто-то просто молча поднялся и пошёл собирать узел.

И в этот момент из темноты вышли мои. Чук первым, за ним Ганна, а дальше Даша и Петя с Мурзиком на руках. Уставшие, мокрые по колено, но целые.

Даша не стала ничего спрашивать. Один взгляд на двор, на тела, на людей у левой хаты — и она молча поправила санитарную сумку на плече.

— Где раненые?