Обратный путь до Выселок показался мне бесконечным. Я устал, ноги постоянно вязли в мху… мне хотелось поскорее сесть или лечь. Но я понимал — у нас не было времени. Старшина шёл рядом, молча. Митяй в конце, а Ганна… Ганна двигалась на автомате, глядя только вперёд. В какие-то моменты, она даже ускорялась, забывая, что мы стараемся идти за ней след в след. Останавливалась и ждала, пока мы подойдём.

Когда мы, наконец, вернулись к избе, меня начало покачивать. Простуда, или уже — болезнь, которую я весь день гнал от себя адреналином, начала брать своё. Кости ломило, в горле першило так, будто я нажрался сушёной рыбы, не запивая ничем. Но я не мог позволить себе расслабиться.

В избе пахло… едой. Запах был слабый, жалкий, но на пустой желудок он казался просто божественным. Даша и Петя суетились у ведра с углями.

Увидев нас, Даша вскочила и только было открыла рот, но замерла, заметив наши лица.

— Мы нашли… — Петя гордо выпятил грудь и протянул мне ладони. В них лежала горсть мелких, грязных яиц, несколько корешков, похожих на камни, и кучка мятого щавеля. — И ещё лягушек наловили! В канаве!

Я посмотрел на эту «добычу», но и сказать ничего не смог, лишь слабо улыбнулся. Затем посмотрел по сторонам и обратил внимание на оживившегося студента.

Лёва, который до этого лежал в углу, поднял голову. Он не смотрел на еду. Он смотрел на нас. На наши лица и тут начал вставать.

— Там… — голос у него был хриплым, сиплым. — Там что-то случилось?

Я тяжело опустился на скамью, снял с плеча ремень винтовки.

— Немцы, — ответил ему. — Около десятка, грузовик «Опель», в кузове — пулемёт MG. В сарае заперты люди. Женщины, старики, дети. К утру будет расправа. Ждут либо подхода колонны, либо приказа старшего.

В избе повисла тишина. Даже Мурзик, валяющийся у ведра с углями, перестал вылизывать лапу.

— Пулемёт… — зазвучал голос Сидорова в дверном проёме. — Вот суки. Значит, готовят площадку.

— Если мы уйдём, — продолжил я, глядя по очереди на каждого, — те люди в сарае погибнут. Утром их расстреляют или сожгут. Если ударим — есть шанс их вытащить. И взять еду, оружие, патроны, возможно, медикаменты. Но риск… риск такой, что мама не горюй. Нас мало, патронов — кот наплакал.

— Мы должны идти, — Даша шагнула вперёд. — Там будут раненые! Я нужна там!

— Ты нужна здесь, — грубо перебил я. — Если кого-то ранят, если придётся бежать сюда, тащить людей через болото, нужен человек, который не запаникует. Который найдёт тряпки, согреет воду, перевяжет. Здесь, а не там. В бою ты будешь только мишенью. Вот если бой закончится, и у нас всё получится, я отправлю за вами человека, чтобы он привёл вас к нам. Кроме того, у тебя оружие для защиты оставшихся.

Она хотела было возразить, но так ничего и не сказала. В моменте поняла суть моих слов и кивнула.

— Петя, — я повернулся к мальчишке. — Ты остаёшься с Дашей.

— Стас! — он аж вскрикнул. — Я тоже хочу! Я полезный!

— Сможешь принести пользу, — отрезал я. — Но иначе. Если мы погибнем, и немцы попрутся сюда, ты должен увести Дашу, Лёву и Мурзика. На север, в леса. Это не менее важно, чем стрелять. Понял?

Петя подумал над моими словами секунд десять, шмыгнул носом, но кивнул.

— Меня не надо, — раздался голос Лёвы. — Я с вами пойду.

Я обернулся и уставился на студента. Тот, стоял, опираясь рукой о стену. Лицо бледное, но глаза… если бы я умел по ним читать, мне было бы проще. Но мне показалось, что он «выпал» из своей апатии. Ему хотелось стать полезным, хотелось… не знаю, может, искупить вину за ту колонну? Хотя там его вины и в помине не было.

— Я знаю немецкий, — сказал он, глядя в мои глаза. — Я услышу их приказ раньше, чем вы поймёте, что происходит. Я нужен вам.

— Я тоже знаю немецкий, — парировал я.

— Но мы же не будем постоянно идти друг за другом, верно? — испытал тот удачу.

Я задумался. С одной стороны, оставлять его с Дашей и Петей — рискованно. Он либо сорвётся и побежит мстить в одиночку, либо эта апатия снова накроет его с головой, и он станет обузой. С другой — брать его в бой было не меньшим риском. Один неверный вскрик, один приступ дрожи в неподходящую секунду — и нас положат вместе с теми, кто сейчас сидит в сарае.

Но немецкая речь могла стать тем самым лишним мгновением, которое отделяет живых от мёртвых. Команду, ругань, предупреждение — он услышит раньше, чем мы поймём, что происходит. Значит, его страх надо было не прятать в тылу, а привязать к делу.

Плюс, Сидорова я точно беру на вылазку, он боец, как-никак.

— Ладно, пойдёшь с нами, — наконец сказал я. — Но вперёд не лезешь. Твоё дело — уши.

Я обвёл взглядом оставшихся. Зыков стоял, скрестив руки на груди и выжидал, когда мы выдвинемся. Сидоров молча проверял затвор MP-40. Ганна сжимала винтовку и была согласна на всё, лишь бы отомстить. Митяй… облизывал губы. Он тоже, как и Ганна, хотел крови.

— Выдвигаемся.

Ганна шла впереди, скользя между грядок. Она вела нас огородами, мимо покосившихся плетней, мимо навозных куч, запах которых перебивал даже болотную вонь. Она знала эту землю с детства. Показывала жестом: сюда не ступать, там сучок, тут сухая ветка хрустнет.

Когда до хутора осталось метров пятьдесят, мы залегли в кустарнике в разных точках у старого забора. Отсюда были видны задворки, сарай и кусок двора с грузовиком. И… нужно было собраться с мыслями, подловить момент… понять, в какой момент пора действовать. Но было тихо… относительно тихо: сверчки, и артиллерия где-то далеко.

И тут, впереди, из-за угла сарая, донёсся негромкий голос. Я не расслышал, что и кто говорил, но Лёва, находящийся слева чуть вдали от нас вместе с Митяем, видимо, услышал и медленно пополз к нам. Я терпеливо дожидался юношу.

— Что говорили? Расслышал?

— Да, — быстро кинул студент. — Часовой ругался, говорил, что сыро… — еле слышно ответил он. — Другой сказал, что тоже лучше бы спал… их двое!

— Ещё кого-нибудь видел?

— Нет… но я слышал, что они ждут обер-фельдфебеля. Что-то типа, поскорее бы он… а что именно — я не слышал!

Я прикинул расстановку. План, который был в голове, пришлось менять на ходу. Если здесь нет обер-фельдфебеля, и он только должен приехать, то, мирных, скорее всего, расстреляют по утру. Все остальные немцы отсиживаются в домах, спят, скорее всего. Поэтому действовать нужно прямо сейчас. Тем более, что через пару секунд, я увидел одного из дозорных. Убить их поочередно было проще, чем сразу двоих. И менее шумно. Знать бы ещё, кучей они спят или нет…

Чуть приподнял голову, посмотрел сначала налево, где был Митяй, кивнул, мол, ко мне, а затем направо, где был Сидоров и Зыков. Дождался, когда они приползут и начал выдавать команды:

— Работаем тихо, — прошептал я. — Сначала двое часовых. Потом грузовик. Если пулемёт оживёт — конец всем, и нам, и людям в сарае.

Я быстро ещё раз разложил двор в голове. Сарай справа, тёмной стеной к огородам. Левее — дом, откуда могут выскочить сонные фрицы. Грузовик стоит мордой к воротам, кузовом во двор, MG смотрит как раз туда, где немцы собирались строить людей на расстрел. Плетень и лопухи дают нам подход, но только до первого шума.

— Ганна, покажи лаз к задней стене сарая.

Она кивнула на узкую щель между плетнём и зарослями лопуха.

— Зыков, за тобой грузовик. Как только мы начнём, перебегай и прыгай в кузов. Пулемёт — твой. Не дашь никому до него добраться. Гена, за тобой двор! Если начнётся шумиха — отсекаешь тех, кто выскочит из дома. Ганна, покажешь мне дорогу и пойдёшь в сторону, займи позицию, чтобы было видно выходящих. Митяй, ты снимешь часового у плетня — твоя работа. Я беру того, кто ближе к сараю. Лёва, вернись туда, где сидел, слушай. Слышишь немецкую команду — орёшь, даже если кажется, что поздно.

Митяй кивнул и заулыбался. Потом медленно провёл большим пальцем по обуху ножа, будто проверял не сталь, а собственное нетерпение. В этой улыбке было слишком много азарта. Он опасен…

Я поймал его взгляд и чуть заметно мотнул головой.

— Тихо, Митяй. Без шума и самодеятельности. Трофеи потом. Сейчас — люди в сарае.

Он оскалился, но промолчал. Я отметил это: за ним нужен глаз.

И, началось!

Мы поползли. Ганна вывела меня к сараю, а сама ушла в сторону, занимая позицию у стены. Часовой у сарая стоял спиной ко мне, привалившись к косяку. Он курил, и огонёк сигареты то вспыхивал, то гас, освещая сбоку его квадратную челюсть и каску.

Я вытащил нож. В мозгу было только одно: «нельзя шуметь».

Подобрался к фрицу вплотную и даже почувствовал на какой-то миг запах его табака. Фриц в моменте зевнул, потянулся и я прыгнул.

Левой рукой зажал ему рот, а правой с силой вогнал клинок под лопатку, туда, где было сердце. Я знал куда бить. Я это проходил… и даже несмотря на то, что я был в теле девятнадцатилетнего пацана, укол получился очень хорошим.

Нож вошёл легко, почти мерзко легко. Фриц дёрнулся, его руки судорожно царапнули мой рукав, каблуки заскребли по земле. Под ладонью у меня был его горячий рот, щетина, влажное дыхание, которое за одно мгновение превратилось в сип.

Я держал намертво, выворачивая лезвие, пока тело не стало тяжёлым и пустым. Только тогда аккуратно, стараясь не уронить, опустил его на землю и оттащил за стенку. Пальцы скользили по мокрой ткани. Запыхался, конечно, но адреналин делал своё..

Когда выглянул из-за угла, увидел работу Митяя. Он как раз только-только дошёл до своей цели.

Увидел, как он рванул немца на себя, как резанул… но не так, как я. Фриц захрипел. Громко. Слишком громко. Это был предсмертный хрип…

И в этот момент тело немца конвульсивно дёрнулось, его сапог ударился о стоявшее рядом пустое ведро. И звон металла был таким громким… что в доме, стоящем рядом с «моим» сараем кто-то проснулся. Скрипнула кровать. Раздался резкий, сонный окрик. Вопросительный.

«Этот идиот… идиот…»

Гена, Зыков, Ганна — все всё поняли и без меня.

Дверь дома распахнулась. На крыльцо вывалился немец в одних брюках и исподней рубашке, с MP-40 в руках. Он мотал башкой в разные стороны, пытаясь сообразить, что произошло и что это за шум такой. До него было метров пять, не больше, и ждать смысла не было.

Я вскинул винтовку к плечу, поймал его на мушку. Выстрел ударил по ушам. Пуля вошла немцу в грудь, он кувыркнулся со ступенек, автомат выпал из рук и загремел по доскам.

Тут же опустил винтовку, повернул рукоять затвора вверх, потянул его на себя и тут пальцы чуть не подвели: затвор дёрнулся туго, будто заело. На долю секунды меня прошиб холодный пот. Но механизм щёлкнул, гильза вылетела. Я вернул затвор в исходное положение, снова вскинул оружие, выискивая новую цель.

Двор после моего выстрела ожил. Из дома повалили остальные. Кто-то дёргал затвор, кто-то орал команды. В этом крике не было слаженности: паника и злость от внезапности.

— Не спеши! Целься! — заорал я.

Сидоров работал как машина. Он бил короткими, экономными очередями, срезая тех, кто пытался выскочить с его стороны. При этом он постоянно перемещался.

Ганна стреляла так метко и так быстро перезаряжалась, словно всю жизнь провела на стрельбище. Мстила.

Зыков рванулся к «Опелю». Он запрыгнул в кузов и в этот момент из соседнего дома выбежал ещё один фриц. Видимо, один из пулемётчиков. Но стоило тому заглянуть в кузов, как Зыков ударил его прикладом винтовки в висок. Немец обмяк, повис на борту, и старшина, не церемонясь, столкнул его вниз.

Второй, спешивший к пулемёту, не сразу осознал, что напарник уже не встанет. Зыков не дал ему времени на раздумья, выстрелил из мосинки, и тот рухнул, не добежав до машины.

И тут Студент, сместившийся куда-то по правую от меня руку, подал голос.

— Граната! — срывающимся голосом заорал он. — Я слышал! Гранату! Кто-то просил гранату!

Один из немцев, уже раненый, ползущий по земле метрах в десяти от меня, действительно потянул руку к подсумку. Я не стал церемониться. Поймал его на мушку и нажал на спуск. Он затих, так и не дотянувшись.

Но второй фриц, высунувшийся из-за двери дома рядом с трупом, уже замахивался, а я не успевал.

— Граната! — рявкнул и рванул в сторону…