Мы шли на восток, держась оврагов и густых зарослей, подальше от открытых мест. Я впереди, Сидоров — метрах в трёх позади, с моей мосинкой. Тело ещё не отошло после той проклятой гати: горло саднило, в груди застряла сухая жёсткость, ноги переставлялись будто чужие, ватные. Но азарт разведки уже подбирался, глушил слабость. Знакомое дело. Перед делом всегда так — тело сдаётся, а голова, наоборот, проясняется.

Сидоров нагнал меня, пристроился по левую руку.

— Слышь, командир… а вдруг там и правда наши? — сказал он тихо, почти просительно. — Гаубицы-то знакомо бьют. Я этот звук ни с чем не спутаю.

Я не ответил сразу. Просто опустил глаза и кивнул себе под ноги.

Земля у кромки оврага была разбита. Не лошадиными копытами, не одиночным следом беглеца, а тяжёлой колеёй: широкие борозды от скатов, продавленные глубоко, в палец. А рядом, поверх, — частая ёлочка от гусениц. Я присел на корточки, тронул край колеи. Сухая корка, но под ней ещё влажно. Свежее. Прошли недавно.

— Гена, — позвал я негромко. — Подойди-ка сюда. Смотри.

Он подошёл, глянул, нахмурился:

— Ну, проехал кто-то. Может, наши отходили? Технику тянули?

— Наши так не отходят, — я мотнул головой и пальцем обвёл колею. — Видишь, как ровно идёт? Без рывков, не петляет. Тут не бегут, тут едут. По-хозяйски. И не один, и не два — колея в колею, накатанная.

Чуть в стороне, у самого куста, валялся окурок. Я поднял его, повертел. Жёлтая бумага, плотная, не наша махорка в газетном клочке. Рядом — смятая жестянка с непонятными буквами, вылизанная дочиста.

— Консервы жрали, — я кинул жестянку обратно в траву. — И курили с удовольствием. Так враг себя ведёт, когда уверен, что никто его не тронет.

Сидоров молчал. Я видел, как у него ходят желваки. Он хотел поспорить, но спорить было не с чем — следы лежали перед глазами.

А вскоре спорить стало не с чем вдвойне. Сначала — лёгкий гул, ровный, далёкий. Потом он окреп, разложился на звуки: моторы, лязг, скрип, чьи-то голоса. Немецкий говор, отрывистый, спокойный.

Я поднял руку, остановил Сидорова, и мы залегли в кустах у самой кромки. Прижался щекой к холодной, сырой земле, вытащил бинокль, подвёл резкость.

И увидел тракт.

Он был забит. Не колонна — река. Грузовики, нагруженные амуницией и солдатами, шли впритык, борт к борту. Между ними ныряли мотоциклы с колясками — связные, по тому, как нагло обходили строй. Дальше ползли бронетранспортёры, угловатые, серо-зелёные. На обочине, у развилки, стоял регулировщик с бляхой на груди и крутил жезлом, направляя поток, будто на параде. Чуть поодаль торчал ещё один, в каске, с бляхой полевой жандармерии. Прошла санитарная машина с крестом, за ней — кухня на колёсах, дымящая трубой. Пехота шагала по обочинам — серо-зелёные фигуры, согнутые под ранцами, но не измотанные, а бодрые, уверенные. Кто-то жевал на ходу. Кто-то смеялся.

А на развилке, прямо у дороги, стоял аккуратный фанерный щит с латинскими буквами и стрелкой. Немецкий указатель. Они уже размечали эту землю как свою.

За пять минут я насчитал два десятка грузовиков, с полдюжины мотоциклов, четыре бронетранспортёра, три танка где-то в хвосте, ревущих тяжело и сыто. И это было только то, что попадало в стёкла. Поток тянулся в обе стороны, насколько хватало глаз, и конца ему не было.

— Гена, — шепнул я, не отрываясь от бинокля. — Хочешь верить, что там наши? На, посмотри.

Я протянул ему оптику. Он взял, приник, замер. Я слышал, как у него меняется дыхание — становится коротким, рваным.

— Тут же даже разрыва нет, — наконец просипел он. — Ни на минуту… Я думал, перебежать дождёмся.

— Дождёшься, — отозвался я. — А за этой дорогой ещё одна. И ещё. Вот тебе и переправа, вот тебе и фронт.

Он опустил бинокль и больше не спорил. Просто сжал ремень винтовки так, что побелели костяшки. Злился. Но не на меня — на саму эту реку, на дорогу, на то, что мир оказался не таким, каким он хотел его видеть.

Я уже собирался дать знак отползать, чтобы не торчать тут зря, как в кустах за спиной раздался шорох.

У меня по хребту прошёл холод. Если немец — нам крышка. Что я докажу фрицам? Что нет, вовсе даже не слежу за «своими», лёжа в их форме мордой в землю? Ага, поверят. А если наши — то форма на мне куда хуже любого немца.

Я медленно повернул голову. В двух метрах раздвигались кусты орешника. Сначала показалась голова в пилотке, затем — плечо в порванной красноармейской гимнастёрке. За первым — ещё двое. Они смотрели на дорогу, явно собирались переждать и сунуться через тракт, нас не видели. Но один обернулся.

Замер. Несколько секунд осознавал, кто перед ним. А потом потянулся к ремню на плече, не сводя глаз с моего кителя, — и в руках у него оказалась мосинка.

— Фриц! — прохрипел он своим. — Тут фриц!

Второй, пониже, постарше меня, с бритой головой и шрамом на скуле, метнулся вбок и выхватил из-за пояса нож.

Я не шевелился. Сжимал трофейный маузер, но не поднимал. Любое резкое движение — и он выстрелит. Хотя… вряд ли. Он же понимает не хуже меня: выстрел тут — это вся та живая река на дороге, и через минуту нас будет ловить полк. И всё же палец его лежал на спусковом крючке, и палец этот мог дрогнуть от одного страха.

Я скользнул взглядом по уцелевшей петлице вооружённого. Чёрное сукно, красный кант — автобронетанковые. На просвете — четыре металлических треугольника, «пила». Старшина.

Кричать нельзя. Молчать — тоже как будто нельзя. И всё-таки я выдавил тихое, сквозь зубы:

— Свои! Не шумите!

Бритый не слушал. Он, как и я, понимал, что стрелять нельзя, поэтому шагнул вперёд, занося нож. Лицо не дрогнуло. Для него я был фашистской мразью, и он шёл меня резать, молча и деловито.

И тут на тракте, совсем рядом, взвыл и заглох мотор. Тяжёлый грузовик встал прямо напротив нас, за кустами, метрах в двадцати. Хлопнула дверца. Раздались голоса, ленивые, сытые. Кто-то засмеялся.

Все застыли. Бритый — с занесённым ножом. Старшина — с пальцем на спуске. Я — на земле, в чужом кителе. Один вскрик, один лязг затвора — и нас не станет всех, вместе, и тех, кого я ждал увидеть, и тех, кого хотел зарезать бритый.

Вот тогда подключился Сидоров. Он встал из кустов, плавно, и вскинул винтовку, взяв на прицел старшину.

— Стоять, — Гена говорил еле слышно, но в приказной манере. — Винтовку на землю. И ты, лысый, нож убери. Тихо. Машина в двадцати шагах.

«Свои» зависли. Старшина облизнул губы, переводя взгляд с меня на Сидорова. Бритый замер, но видно было — чуть что, всадит клинок мне в грудь и будь что будет.

Третий, что держался поодаль, медленно поднял руки. Не сдавался — показывал, что без оружия. Щуплый, очень молодой, в разбитых очках с одним уцелевшим стеклом. Гимнастёрка висела на нём мешком, явно с чужого плеча.

«Студент», — подумал я.

И тут он сделал шаг ко мне и заговорил. По-немецки.

— Унтер-офицер, пожалуйста, не надо кричать! (Unteroffizier, bitte nicht schreien!)

Голос дрожал, акцент резал даже мой слух. Он решил, что я немец, что Сидоров — партизан, взявший меня в плен, и выгораживал себя и своих: вот, мол, мы готовы договариваться, только не поднимай тревогу.

Сидоров услышал немецкую речь и напрягся ещё сильнее:

— Сраный фриц, — прошипел он. — Эти, видать, тоже… сволочи! Стас, ты слышал⁈

Грузовик за кустами всё стоял. Голоса не отдалялись. Надо было кончать с этим, и быстро.

— Beruhige dich, — тихо сказал я студенту. — Du hast einen starken Akzent. — Я сделал паузу и добавил уже на родном, чтобы слышали все: — Успокойся. У тебя дикий акцент. И опусти руки, дурак, мы свои.

Студент моргнул. Рот приоткрылся. Он услышал немецкую речь — но не ту, к которой готовился. Слишком чистую, без хрипотцы, без тех оборотов, что вдалбливали ему в его учебном заведении.

— Ты… — он перешёл на русский, запинаясь. — Ты не немец… Но как…

— Тихо! — прошипел я и начал медленно подниматься. — Рот закрой. Хочешь, чтобы нас всех тут положили?

Бритый нахмурился, но нож опустил. Не убрал — опустил.

— Свои⁈ — выдохнул он, и его словно скрутило. Брови сползлись, глаза сузились, уголки рта поползли вниз. — В форме этой мрази⁈ Предатель ты, вот ты кто! Хуже фрица!

— Я свой, — повторил я, глядя ему прямо в глаза. — Вышел из Гродно со своей группой. Форма трофейная, добыта кровью и потом. Надел, потому что шёл на рекогносцировку. А теперь ты мне ответь: кто вы такие?

Грузовик наконец взревел и тронулся. Голоса утонули в общем гуле. Я выдохнул — чуть-чуть.

Старшина опустил винтовку и шагнул вперёд, оттесняя студента и бритого плечом. Заговорил не сразу — сперва долго не сводил с меня глаз.

— Старшина Зыков, — представился глухо, руки не подал. — Пятьдесят седьмой танковый полк. Этих двоих подобрал по пути, — кивок на студента и бритого. — А ты, стало быть, диверсант? Раз форму носишь и по-ихнему лопочешь?

— Разведка, — отрезал я. — Документов нет. Всё мокрое, сгнило.

— Документов нет, — повторил он, скривив губы. — Удобно. Значит, так. Раз ты наш — снимай с себя всё немецкое. Я тут старший по званию, мне и командовать. Будете выполнять мои приказы.

За его спиной бритый кивнул, убирая нож за пояс, но руку с рукояти не снял. Студент замер, испуганно переводя взгляд с одного на другого. А я смотрел на них и считал.

Трое. Двое — бойцы, один знает немецкий. Три полезные единицы, пускай и три лишних рта. Они идут к своим — туда, куда нельзя. Такие же, как Гена час назад. Потерять их было бы глупо.

Сидоров требований старшины не оценил. Пока я думал, он расставил всё по полочкам:

— Командир, — голос тихий, но слышали все, — скажи слово, и я положу этого старого козла. Нахрен они нам сдались?

Зыков дёрнулся, глаза сузились.

— А ну повтори, щенок⁈

— Тихо! — прошипел я. — Оба закрыли рты.

Я шагнул к Зыкову.

— Слушай сюда, старшина. Винтовка у вас одна на троих. У нас — две. Ты вышел из окружения, отстал от полка. По законам военного времени — знаешь, кто ты. И знаешь, что с такими делают. Так что давай без «старший по званию», ладно?

Зыков побагровел, кулаки сжались, на шее вздулись вены.

— Ты как разгова…

— Я не закончил, — перебил я, ровно настолько повысив голос, чтобы он резал, но не летел дальше кустов. — Во-первых, у меня есть люди, к которым я обязан вернуться. Во-вторых, ты ведь хочешь перейти тракт. Да?

Он коротко кивнул.

— Ну, вот и Гена хотел, — хмыкнул я. — Только если у вас даже выйдет — вы всё равно сдохнете.

Зыков тяжело дышал, раздувая ноздри.

— Раз ты всё на свете знаешь, — процедил он, — то скажи: чего сам тут лёг? Куда дальше пойдёшь?

— Вот ему доказать, — я кивнул на Гену, — что туда, — кивок в сторону дороги, — нам пути нет. Наши в котле.

Бритый зло сплюнул:

— В котле? Там наша артиллерия! Мы слышали!

Я смотрел на Зыкова, на его багровое лицо, и понимал: один с винтовкой, один с ножом, один с языком. Три единицы, три шанса. Сейчас бритый готов меня порвать, студент трясётся, старшина кипит. Но если сбить эту пену — из них можно слепить звено, которое вытянет нас всех.

— Вы слышали агонию, — отрезал я. — А думаете, что наступление. Не верите мне — не надо. Пойдём со мной к точке, откуда видно дорогу к переправе. Я дам бинокль. Сами посмотрите своими глазами.

Повисла пауза. Первым кивнул студент — он уже понял, что я знаю то, чего они не знают. Затем дёрнулся бритый. Перевёл взгляд с меня на Зыкова, пожал плечами:

— Давай поглядим. Хуже не будет.

Зыкову это не понравилось. Он понял, что теряет своих. Но понял и другое: откажешься смотреть — точно потеряешь. А так оставался шанс, что я вру.

— Ладно, — выдавил он. — Веди. Но учти: обманешь — пристрелю. Мне терять нечего.

— Договорились, — кивнул я. — Держитесь за мной. И тихо. Не дай бог рядом фрицы.

Я развернулся в кусты. И тут же, без перехода, начал делать то, что всегда — расставлять людей. Не потому, что захотелось покомандовать, а потому, что иначе нас положат на первой же прогалине.

— Сидоров — замыкающим, винтовка наготове. Ты, — кивнул бритому, — за мной, не лезь вперёд и нож в ножнах держи. Студент — рядом с Сидоровым, слушай в оба уха: услышишь немца — тяни меня за рукав, не ори. Старшина — по сторонам смотри и под ноги. Болтать будем потом.

Зыков хотел было что-то сказать про «приказы», но смолчал. Видел уже, наверное, что я не суечусь, не дёргаюсь, веду их низиной, обхожу открытое. А может, просто берёг силы для главного спора. Бритый раз сунулся было обогнать меня — слишком резко, шумно, — но я молча выставил руку, и он стал. Скривился, однако остановился.

Так и шли. Я думал на ходу. Думал, что взвалил на себя лишнюю обузу: три рта, два возможных врага. Бритый — потому что непонятен, Зыков — потому что непредсказуем. Кто знает, когда в нём взыграет старшинская обида, как давеча у Сидорова. Но и бросить их я не мог. Не умел.

Мы прошли с полтора километра к югу, вдоль реки. Там, у края обрыва, открывался вид на переправу и на дальний берег — как раз туда, откуда катился гул боя. Я лёг на живот, раздвинул кусты, достал бинокль. Зыков и его люди опустились рядом.

— Смотри, — сказал я и протянул оптику старшине.

Он взял. Поднёс к глазам, начал вращать рукоятку, наводя резкость. Задержал дыхание.

Я видел, как меняется его лицо, и знал почему. Он хотел увидеть наши танки, нашу пехоту, разбитого, бегущего фрица. Хотел увидеть свой план целым.

Но челюсть его медленно отвисла. Кожа на скулах натянулась. Он смотрел и смотрел, не отрываясь, и не мог оторваться.

— Ну? — не выдержал бритый, подаваясь вперёд. — Что там? Наши⁈

Зыков не ответил. Он опустил бинокль — не сразу, словно стекло вдруг налилось свинцом. Лицо у него стало пустым. Ни злости, ни старшинской гордости. Голая, выскобленная пустота.

Я забрал у него оптику и сам посмотрел туда, куда смотрел он.

По дороге шли наши. Только не строем. Не в атаку.

Их гнали.

Сбившаяся колонна пленных тянулась между серо-зелёными грузовиками, как грязная нитка между зубцами пилы. Лиц было не разобрать — только согнутые спины, опущенные головы, ноги, что переставлялись через силу. По бокам шагали конвоиры. Рядом полз мотоцикл с пулемётом в коляске, держа всю серую массу под стволом, лениво, для порядка.

У меня свело пальцы на корпусе бинокля.

И тут один из пленных упал.

Он просто осел в пыль, как подкошенный, не пытаясь даже выставить руки.

Конвоир отделился от серой массы своих и шагнул к лежащему. Этот убл… снял с плеча винтовку и прикладом ударил его по спине. Раз. Ещё. И ещё. Человек на земле не дёрнулся, не закричал — а если и кричал, я бы всё равно не услышал.

Фриц отступил на шаг и выстрелил пленному в затылок. Пыль взметнулась. Колонна даже не замедлила шаг. Просто обошли тело, как обходят камень на дороге.

«Ё… твою мать…»

Я отложил бинокль, растянулся на земле и закрыл глаза. Меня просто трясло… сильно трясло! От бессильной, тошнотворной ярости!

А ещё я понимал: нельзя это показывать остальным. Особенно сейчас. Поднял голову, оглядел своих. Нас было пятеро. Я, Сидоров, Зыков и двое его людей. И каждого нужно было увести отсюда живым.

Зыков своё уже увидел — там, у самого края, первым. С тех пор он не сказал ни слова: сидел на корточках, уставившись в одну точку, и лицо у него было пустое, выскобленное. То, ради чего он тащил своих к Мостам, ради чего спорил и гнул свою линию, рассыпалось на этой дороге.

А вот двое его людей ещё не видели. И потянулись к биноклю — оба разом.

Лысый оказался быстрее. Выхватил оптику, припал к ней. Несколько секунд смотрел, потом резко опустил и выругался сквозь зубы — длинно, грязно. А когда очередь дошла до студента, того и вовсе заклинило.

Он смотрел в бинокль дольше всех. Его руки задрожали, очки сползли на кончик носа, но он даже не попытался их поправить. Вдруг он резко отшвырнул бинокль в траву, схватился за винтовку Зыкова и начал судорожно вскидывать её. Скорее всего, он даже не знал, как ею пользоваться.

— Надо… — голос его сорвался на фальцет. — Надо их отбить! Там же свои! Они же их убьют!

Он вскочил на колени, пытаясь вскинуть винтовку в сторону дороги.

Я не успел среагировать — это сделал Сидоров. Он просто бросился на студента, сбивая его с ног, вжимая в землю. Лысый тут же навалился сверху, выворачивая тощему парню руки.

— Сдурел, очкарик⁈ — шипел боец прямо ему в лицо, брызгая слюной. — Всех нас положишь!

Студент бился, мычал, дёргался. Он не слышал. В нём словно прорвало плотину, и теперь наружу рвалась та самая белая, слепая ярость, которая заставляет людей бежать на пулемёты.

— Пусти! Пусти, сволочь! Они же людей убивают! — хрипел он, захлёбываясь слюной и слезами. — Там же красноармейцы! Мы должны…

— Заткни его! — прошипел я, обращаясь к Сидорову.

Но лысый отреагировал быстрее. Он замахнулся и приложил студенту по затылку. Не сильно, но хлёстко. Парень обмяк, захрипел, замотал головой, но дёргаться перестал. Только плечи его сотрясались от беззвучных рыданий.

И тут наступила тишина… я чувствовал, что тоже, как и студент — могу сорваться. Я за свою жизнь насмотрелся на такие «конвои». Правда, при других ситуациях и раскладах. Я видел такие конвои через оптику «Винтореза». И был бы он здесь…

Откинув мечты, снова глянул на Зыкова. Он так и не шелохнулся — сидел, обхватив голову руками. Дорога на восток для него умерла окончательно. Причём самой страшной смертью.

— Зыков, — я негромко позвал я старшину.

Он не отреагировал.

— Зыков! — я повысил голос и тот очнулся.

Он медленно поднял голову и повернулся. Молчал и пялился на меня.

— Туда — дороги нет, нас просто сметут, — начал я, глядя ему прямо в глаза. — Все. Мы ничего не можем сделать, по крайней мере, прямо сейчас. У нас нет столько оружия и людей.

Студент снова застонал, попытался подняться. Лысый пригнул его к земле.

— Они же… — просипел студент. — Как же так…

— Вот так, — отрезал я. — Это война. К сожалению, она жестока, что сейчас, что в буду… — я осёкся, понимая, что чуть не ляпнул лишнего.

Невольно, вернулся мыслями о своей жизни. Сёмена Баранова, а не Станислава Ковальчика. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и снова скользнул взглядом по дороге. Если бы у меня были те ресурсы… будущего… хотя бы десятая часть того арсенала, что мы тогда использовали, — мы бы раскидали эту толпу техники и людей. Посеяли настоящий хаос…

Для начала — пара гранатомётчиков на высотках по обе стороны дороги: первый выстрел — в головную машину, второй — в замыкающую. Колонна встанет, как вкопанная, превратится в идеальную мишень. Дальше — работа снайперов: убрать пулемётчиков, водителей, командиров. Пока фашисты мечутся, не понимая, откуда бьют, пустить в ход подствольники в толпу и лёгкие ПТУРы по грузовикам. И в завершение пулемёты… чтобы не дать никому уйти…

Эх…

Зыков, пока я мечтал и вспоминал, смотрел то на дорогу, то на меня. Я даже, не сразу заметил, что он как будто бы что-то ждёт. И всё же, он решился.

— Куда? — спросил он еле слышно. — Куда ты пойдёшь?

Впервые он не пытался диктовать условия и не пытался спорить.

Я указал туда, откуда мы и пришли.

— На болота, туда немец не припрётся. Точнее, может быть и придёт, но малым составом. Да и хрена с два туда какая техника сунется. Там можно затаиться. Перевести дух и решить, куда двигаться дальше.

Зыков закрыл глаза. Кивнул. Один раз, коротко.

Мы с Сидоровым вместе отползли, встали в том месте, где нас бы никто не увидел, и медленно пошли к своим. Я даже не оглядывался, понимал, что эта троица пойдёт за мной. Да и Гена — тоже. Сейчас он увидел то, что я прав. И я надеялся, что более он не попытается спорить со мной.