Обратный путь к моим превратился в самое настоящее испытание выносливости и моей нервной системы. Я вёл группу по самому краю болота, шатаясь так, словно был пьян. После того как меня вытащили из ледяной воды, переодели и заставили выпить отвар, я думал, что оклемался. Но сейчас, когда адреналин от увиденного на тракте и стычки с Зыковым начал спадать, тело снова напомнило о себе.

За моей спиной шагал Зыков. Старшина шёл тяжело, упрямо глядя под ноги. Он сломался. Но даже сломанный, всё равно оставался старшим среди своих, и я чувствовал его взгляд в спину — не злой, какой-то пустой, пытающийся уцепиться хоть за что-то.

Дальше тянулся бритый верзила со шрамом на скуле. Он откровенно злился: раздражённо отплёвывался, цеплялся ногами за корни и несколько раз громко, в полный голос матерился. Его бесило, что какой-то «пацан» в немецком кителе указывает ему, куда ступать. Он не понимал, где мы находимся, и не пытался понять. Для него болото было просто грязью, а я — временным командиром, которого можно будет потом сдвинуть, когда выберемся к людям.

Следом плёлся студент-очкарик. Его состояние пугало больше всего. Парень находился в полном ступоре. Он шёл на автопилоте, уставившись перед собой остекленевшим взглядом. Если бы замыкающий Сидоров не подгонял его коротким шипением в спину, Очкарик бы просто остановился и упал лицом в мох.

Гена шёл последним. Ефрейтор молчал и больше не спорил, но я слышал за спиной его тяжёлое дыхание и редкие сухие команды Лёве. Увиденная на дороге колонна пленных выбила из него остатки бунтарства.

— Ступать след в след, — прохрипел я, обернувшись. Голос сел окончательно. — Не отклоняться. Здесь рядом яма.

Лысый хмыкнул и едко бросил:

— Командир, ты бы поменьше суетился. Не на плацу. Я с детства по грязи хожу, не утону.

Я не ответил. Спорить с ним не было сил. Мозг работал на пределе, просчитывая каждый шаг. Кромка мха была узкой, буквально в полметра шириной. Дальше начиналась настоящая трясина, способная засосать человека с полной выкладкой за пару минут.

Именно в этот момент рассеянный очкарик споткнулся.

Он зацепился за валявшуюся в траве корягу и полетел вперёд. Инстинктивно схватился за тонкую кривую берёзку, росшую на самом краю. Берёзка хрустнула, не выдержав веса, и студент рухнул прямо на мох.

— Лёва! — рванулся к нему Лысый, и в этот момент он шагнул мимо безопасной линии.

Сначала ничего не произошло. Лысый схватил студента за воротник и дёрнул. Но в следующую секунду его правая нога провалилась.

— Твою мать! — рыкнул бритый, пытаясь выдернуть ногу.

Трясина чавкнула, и нога тут же ушла по колено.

— Стоять! Не дёргайся! — крикнул я.

Но бритый не слушал, попытался упереться левой ногой. В следующий миг кромка обломилась, и он, увязнув второй ногой, начал погружаться. Его лицо мгновенно побледнело, злость и высокомерие слетели с него. На меня уставились глаза человека, осознавшего, что смерть держит его за задницу!

— Тяни… тяни меня! — заорал он, дёргаясь в стороны.

Но каждое движение загоняло его глубже. Теперь жидкая грязь доходила ему до груди.

Зыков, до этого шедший как сонная муха, внезапно очнулся.

— Митяй! — рявкнул старшина и рванулся вперёд, протягивая руку.

Если бы он прыгнул, мы бы получили два трупа вместо одного. Я физически не успел бы объяснить ему физику болота.

— А ну не сметь! — я вцепился в плечо старшины. — Уйди! Или ты вслед за ним потонешь!

— Ты кому тут приказываешь⁈ — криком парировал Зыков. — Он сейчас с головой увязнет!

Старшина попытался оттолкнуть меня, и если бы Сидоров не подскочил вовремя, то, скорее всего, тоже бы утонул. Гена, пыхтя, навалился на старшину с другой стороны и придавил его к земле.

— Сидоров, жердь! — скомандовал я, указывая на сломанную макушку старой ели. — Лёва, убери руки с берёзки! Освободи место!

Студент, шмыгая носом, на четвереньках отполз в сторону. Я упал на живот, распластавшись на мху, чтобы распределить вес. Сидоров одним рывком подтащил еловую жердину и бросил её поперёк жижи, прямо перед лицом Митяя.

— Ложись на неё! Держи! — крикнул я.

Митяй уже не кричал. Он вцепился в еловый ствол.

— Зыков, тянем!

Вчетвером — я, Зыков, Сидоров и даже Лёва, который подполз и вцепился в конец жерди, — мы начали тянуть.

— Р-р-раз! — рявкнул Сидоров.

Митяй сдвинулся на сантиметр.

— Два!

Ещё сантиметр. Жижа выпустила его ноги с хлюпающим звуком. Мы повалились на спины, утаскивая Митяя на твёрдую землю.

«Пронесло, — подумал я, пытаясь отдышаться. — Что за день-то сегодня такой?»

Мы лежали на земле, пялились в небо и пытались прийти в себя. А вот когда бритый сел, вытер лицо рукавом, то уставился на меня так, словно я тут намазан. И ведь, сволочь поганая, даже не подумал поблагодарить!

— Сам бы вылез, — прохрипел он, сплёвывая на землю.

Зыков молча смотрел на него. Он понимал, что, если бы не моя команда остановиться и если бы не моя организация «спасения», Митяй бы уже кормил болотных червей. Практическая правота была на моей стороне, и Зыков это признал. Он просто кивнул, принимая это как факт.

Вскоре я перестроил порядок. Митяя, злого и мокрого, я определил в середину — между Сидоровым и Зыковым. Пусть шагают по бокам, держат под контролем. А Лёву поставил прямо за собой.

— Держись за мой рукав, — приказал я студенту. — Если споткнёшься — дёргай, но не хватайся за деревья. Понял?

Он затравленно кивнул и вцепился в ткань.

Мы двинулись дальше. Когда до моего лагеря осталось метров двадцать и я наконец увидел знакомые две корявые берёзы, у меня всё сжалось… До меня донёсся голос Даши. Она говорила слишком громко!

«Я же, твою мать, — мысленно шипел я, — говорил им не сметь орать, выставить дозор. Какого хрена происходит?»

Мы подошли. Даша сидела у костерка, нервно теребя край плащ-накидки. Ремень оставленного ей МП-40 был перекинут через плечо и шею. Увидев меня, она вскочила, бросилась навстречу, но остановилась и перехватила автомат за рукоятку и направляющую магазина, заметив наших попутчиков. Вернее, их состояние. Хорошо хоть, ствол в нашу сторону не направила.

— Стас? — голос её дрогнул. — Что случилось? Это… кто такие?

Петька выглянул из-за спины Ганны, прижимая к себе Мурзика. Ганна стояла чуть поодаль, подняв немецкую винтовку и совсем немного не наведя её на Зыкова как на самого вооружённого из незнакомцев. Её взгляд скользнул по мне, по Сидорову, по Зыкову и его людям. Она ничего не сказала, только плотнее сжала губы.

— Опусти винтовку, — сухо велел я Ганне. — Свои, — затем повернулся к Даше. — Ты почему орёшь? Тебя за метров двадцать слышно!

— Я не… — замялась девушка, но больше ничего не сказала.

Ганна тем временем как-то не спешила опускать оружие, хотя ствол всё же отвела.

— Свои? — переспросила она с явным недоверием.

— Свои, — ответил я, проходя мимо и тяжело опускаясь на мох возле старого кострища. — На восток дороги нет. Там немцы. Техника. Да ещё и наших пленных гонят.

Даша охнула, прикрыв рот ладонью. Петька растерянно переводил взгляд. Ганна горестно вздохнула, накинула ремень винтовки на плечо и отошла к костру.

Зыков со своими людьми уселся на краю поляны. Лысый тут же достал свой нож и начал ковырять землю. Студент сидел, обхватив колени, и раскачивался взад-вперёд.

Теперь в нашей команде, если её так можно было назвать, было восемь человек. Восемь голодных, злых и даже отчаявшихся людей.

Я оглядел их всех. Ганна, Даша, Петька, Гена, Зыков, Лысый, Студент. И я. Разношёрстная, больная стая.

«Семь человек, — себя я даже не считал. — Семь ртов. Две мосинки, пара маузеров, берданка без патронов, два трофейных автомата, два вальтера, один ТТ, три ножа, пара гранат… и ни крошки еды сверх того, что у нас было. А значит, еды хватит на один день. Если сильно экономить. А завтра мы все будем злее собак».

Зыков сидел напротив меня, в двух метрах, смотрел на меня исподлобья и о чём-то думал. Проблема с едой — да, конечно, она была. Но вот этот самый старшина был куда более глобальной… штучкой.

Он привык командовать, привык, что его слушают, потому что у него есть право приказывать. Правда, сейчас он не спорил и не пытался «прогнуть» меня, но…

Зыков рано или поздно начнёт гнуть свою линию. Обязательно начнёт, и я прекрасно понимал, что должен воспользоваться временем, пока он молчит. Мне нужно что-то предложить этим людям: показать дорогу, найти еду, найти дом…

И ещё… да, несомненно, начнётся делёжка власти. Что мне делать в этом случае? Тупо тянуть на себя одеяло? Я ведь даже не красноармеец…

Перевёл взгляд на Лысого. Тот водил ножом по земле, рисуя что-то. Но, словно почуяв мой взгляд, поднял голову. И тут же, без перехода, выдал то, чего я, в общем-то, ждал:

— Слышь, командир. Ствол мне дай, — он воткнул нож в мох, кивнул на сваленное у кострища железо: — У вас вон сколько. Я что, с этой ковырялкой воевать буду? Боец я или кто?

— Где твоё оружие, боец?

Митяй прищурился. Не ожидал вопроса. На секунду взгляд у него дёрнулся в сторону Зыкова, будто тот должен был ответить за него.

— Ствольную коробку пулей разбило, — буркнул он наконец. — Когда отходили. Немцы накрыли, а потом уже не до железа было.

— Понятно, — кивнул, слабо веря правдивости его слов.

Все притихли. Я почувствовал, как Зыков, сидевший в двух метрах, перестал глядеть в землю и медленно перевёл взгляд на меня. Ждал. Это был его боец, и сейчас они меня прощупывали. Дашь ствол по первому требованию — значит, любой может подойти и потребовать всё что угодно. Откажешь грубо — только усугубишь ситуацию и помешаешь сплочению.

— Давай с тобой посчитаем. Мосинки — патронов кот наплакал, по обойме на ствол. Берданка пустая, к ней вообще ничего нет. Маузеры — по три обоймы на каждого, и те я под бой берегу, — я выдержал паузу и посмотрел ему прямо в глаза. — Автомат заряженным в чужие руки не дам. Не потому, что ты плохой, я просто тебя в деле ещё не видел. Нож при тебе есть. Понадобится ствол — получишь. Перед боем.

Митяй ощерился, желваки заходили.

— А если фриц сейчас из кустов?

— Если фриц сейчас из кустов, — ровно ответил я, — то первыми его увидим я или Гена. И тут же его положим. А секундой позже суну тебе заряженный ствол быстрее, чем ты «мама» сказать успеешь.

Он смотрел на меня ещё пару секунд: прикидывал, продавить или отступить. Потом сплюнул, выдернул нож из мха и вернулся к своему ковырянию.

— Ну-ну, — буркнул он. — Командир.

Но спорить дальше не стал. И это было важнее слов. Зыков молча отвёл глаза обратно в землю. Возражать не стал. Значит, и его такой расклад устроил.

А вот студент всё ещё раскачивался. И я понимал: он был опасен своей непредсказуемостью. Зыков был старшим по званию среди всех присутствующих, но пока он сломался. Митяй слушал только силу. Лёва вообще едва держался на краю. Значит, мне нужно было дать каждому такую задачу, чтобы группа начала объединяться.

Молчание нарушил Митяй. Он отошёл к краю клина, сел на поваленное бревно и начал чистить штаны ножом, соскребая присохшую болотную грязь. Его взгляд зацепился за Мурзика.

— Откуда животинка? — Митяй сплюнул и встал. — С собой тащили?

Петя весь сжался, прижимая кота к груди.

— Это наш… это Мурзик, — пискнул он. — Хороший, добрый…

— Обуза, — отрезал Митяй. — Лишняя ответственность. Выкинуть бы к чёртовой матери! Лишний повод для волнения!

Защита пришла оттуда, откуда её не ждали. Вперёд шагнул Сидоров.

— Не тронь кота, — буркнул Гена. — Он свой. Ещё пригодится.

Митяй презрительно фыркнул:

— Куда пригодится? В суп?

— Подрастёт — будет крыс ловить, — спокойно ответил Сидоров. — Знаешь, что творится в окопах, а? Крысы, они похуже немца будут.

Зыков, слушавший этот диалог, только хмыкнул, но от комментариев воздержался.

Мурзик, словно поняв, что речь идёт о нём, вырвался из рук Пети, прыгнул на землю и, подняв хвост трубой, потопал к краю поляны. Его понесло в сторону Лёвы. Кот подошёл к нему, обнюхал грязный сапог и вдруг ткнулся носом Лёве в колено.

Лёва вздрогнул. Его раскачивание прекратилось. Медленно, очень медленно он опустил взгляд вниз. Кот снова ткнулся в него, начиная громко урчать.

Дрожащая, испачканная грязью рука студента потянулась к коту. Лёва коснулся пушистой головы. Мурзик не отстранился, а, наоборот, потёрся о пальцы.

И вдруг Лёву прорвало.

Сначала он просто часто-часто заморгал. Потом начала дрожать губа… и Лёва схватил кота обеими руками, прижал к себе и уткнулся лицом в шерсть. Он зарыдал: громко, навзрыд, захлёбываясь слезами и соплями.

«Отходняк, — подумал я. — Типичный отходняк человека, который слишком до хрена пережил за последнее время».

Я подозвал Петю жестом. Мальчишка нехотя оторвался от созерцания Лёвы и подошёл ко мне, стараясь не смотреть на Зыкова, который всё так же чистил винтовку.

— Петя, — я наклонился к его уху. — Слушай внимательно. Дело важное! Видишь вон того? — я еле заметно кивнул в сторону Митяя. — Следи за ним, но только незаметно, понял⁈

— А что он сделал? — испуганно прошептал Петя.

— Ещё ничего, но, как только заметишь что-то неладное, — сразу бегом ко мне. Ясно?

Петя быстро кивнул.

— Понял, Стас! А если Митяй… — Петя сглотнул. — Если он полезет драться?

— Никаких драк, — я оборвал его жёстко, глядя прямо в глаза. — Твоя задача — наблюдать и докладывать. Я разберусь. Повтори.

— Не лезть, смотреть, бежать к тебе, — как попугай, затараторил Петя.

— Молодец. Иди.

Мальчишка отошёл с видом полководца, получившего в подчинение армию. Он занял позицию у кустов, откуда открывался хороший обзор на Митяя, и делал вид, что просто перебирает травинки.

Я мысленно выдохнул. Одной проблемой меньше. По крайней мере, Петя теперь не будет хныкать. Следом ко мне подошла Даша, опустилась рядом и перебила все мысли.

— Стас, — прошептала она, наклонившись к самому уху. — Они опасные? Этот… Лысый. Он смотрит на Петю так…

— Они такие же, как мы, — так же тихо ответил я. — Голодные и напуганные. Который постарше — он старшина. Лысый — примерно мой ровесник, солдат. А вот Очкарик — то ли студент, то ли… не знаю, мы толком не общались.

— Но…

— Так, Даш, — я выдохнул. — Давай пока никаких «но»! Ладно? Отдохнём, и буду думать, куда идти дальше и что с ними делать. Они, как и мы, — люди.

Буду думать… да, определённо буду. Только не это основная проблема, а другая: как удержать этих людей. Когда голод заставит их попытаться взять силой то, что им нужно, мои слова не будут стоить ничего. Никакое оружие не спасёт от ножа в спину в темноте, если эти трое решат, что мы им больше не нужны. Или если решат, что наши ресурсы им нужнее.

Но не факт, что они так поступят. Далеко не факт.

Я смотрел на Зыкова, на Лысого, который всё глубже вгонял нож в мох, и понимал: лезть к ним сейчас — значит нарваться. У них внутри всё кипит, перегорает, и любой неосторожный вопрос может стать началом. Пока они не переварили случившееся, их нельзя трогать. Им нужно время, чтобы выдохнуть.

Пускай поварятся в своих мыслях хотя бы пару часов. А мне нужно придумать, кто я такой и почему здесь. Что Митяй, что старшина — красноармейцы. Возможно, даже дезертиры. А кем я мог быть в свои девятнадцать лет? Точнее, кем мог быть Стас в это время?

Любое моё враньё может привести к нежелательным последствиям, так что пора бы мне придумать правдоподобную версию своей «службы». Ведь эти трое явно не последние люди, которых мы встретим. И следующие красноармейцы могут быть менее сговорчивыми.

Если меня примут за дезертира или шпиона — так и вообще расстреляют.

«Пока придерживаюсь версии, что я разведчик. Документы в разведку не берут, а вот какая часть…»

Приняв решение пока не выносить самому себе мозги, я поднялся, отряхнул брюки от земли и кивнул Ганне, мол, пошли. Она поняла без слов. Молча пошла за мной. Мы отошли шагов на двадцать от всей этой компании.

— Дороги на мост нет, как я и говорил раньше, — сказал я негромко, глядя в сторону наших. — Там фрицы. Техника.

Она не ответила.

— Куда мы можем двинуться? — спросил я прямо. — Ты здесь выросла. Знаешь эти места лучше, чем любой картограф. Куда мы можем уйти, чтобы не напороться на немцев? Где можно найти ночлег? Место, где можно будет передохнуть?

Ганна задумалась. Провела ладонью по волосам, закрыла глаза и спустя полминуты ответила:

— Если на восток нельзя, то остаются три пути, — сказала она наконец. — На юг — туда, где мы были.

— Там сейчас немцы рыщут. Они по хуторам идут, скот режут, людей угоняют. Туда соваться — самоубийство.

— Ладно, — кивнула она. — На севере — глухой лес. А вот на западе… — она замялась, глядя себе под ноги.

— Что на западе?

— Ещё одна гать. Старая, ещё с прошлой войны, наверное. Она через Большое болото идёт. Тропа опасная и ненадёжная, но если её пройти — там будут Выселки. Заброшенный лет десять назад хутор. Там сухо и есть где укрыться.

— Немцы могут быть в Выселках?

Она покачала головой:

— Зачем им туда? Туда даже телега не проедет. А пешком по гати они не пойдут. Сам же говоришь, техника их по дорогам ездит. А Выселки — это в стороне от всех дорог. Туда только по болоту и только если знаешь, куда ступать.

Я прикинул. Запад. Это значило уходить ещё дальше от линии фронта. Но иного выхода не было. Оставаться здесь, на этом пятачке, мы не могли.

— Далеко эта гать? — спросил я.

— Если идти ходко — полдня. Но с ними, — она кивнула в сторону лагеря, где сидели Зыков и его люди, — будет дольше. Они не умеют по болоту ходить. Тонуть будут.

— Будут идти, — отрезал я. — Или утонут, или немцы их пристрелят. А еда? По дороге есть хоть что-то? Грибы, ягоды, птица?

Ганна усмехнулась:

— Июнь. Ягоды ещё не поспели. Грибы… не думаю, а из птиц только утки. Но сам понимаешь: выстрелишь — и всё, вся округа будет знать, что мы здесь…

Я ничего не ответил на это. Задумался.

Выселки. Заброшенный хутор. Это ведь уже хоть что-то! Стены, крыша над головой, может, остатки какой-то утвари. Место, где можно разжечь костёр и не бояться, что нас увидят за пять километров. Место, где можно будет нормально поспать. И, главное, место, где я смогу расставить всё по своим местам, пока Зыков окончательно не очнулся и не начал раскачивать лодку.

Решили выходить на рассвете. До него оставалось несколько часов…