Гул нарастал — близко, по гати, с той стороны, откуда мы только что ушли.

— В камыши! — выдохнул я. — Живо.

Повторять не пришлось. Группа повалилась в тростник, и я вместе со всеми сполз в холодную жижу, вжался лицом в стену камыша. Вода обхватила грудь, и тело тут же снова заколотило — адреналин боя выгорел, держать меня стало нечему. Я стиснул зубы, чтобы они не стучали: в такой тишине стук слышно за десять шагов.

Мотор не пёр на нас. Он то взвывал, то падал до холостого, то снова взвывал. Фриц не гнался, а искал. Полз по настилу, останавливался, газовал, слушал.

Я лежал, не двигаясь, и считал про себя. Рядом затаила дыхание Даша, окаменел в тростнике Петя, прижимая мешок с Мурзиком. Только бы кот не подал голоса. Только бы.

Мотор смолк.

Тишина навалилась такая, что я слышал, как капает вода с листа камыша мне на затылок. И в этой тишине мешок у Пети дрогнул. Мурзику не понравилась холодная жижа, он завозился, набирая в грудь воздух для возмущённого «мяу». Я к нему не успевал. А Петя успел: вжал ладонь в горловину мешка, прямо коту на морду, придавил. Кот впился в руку когтями и зубами — я видел, как у мальчишки перекосило лицо, как на запястье выступили тёмные капли, — но он не охнул. Только зажмурился и держал, пока кот не сдался.

А потом — голоса. Немецкий говор, резкий, отрывистый. Я не разбирал слов целиком, но два выхватил: «искать» и злое, протяжное «найти».

Значит, дошли. Увидели застиранную кровь, перемешанную грязь — поняли, что здесь была бойня. Выстрелы тоже слышали, но «своя» смена не отзывалась — это их насторожило.

Я медленно выдохнул в ладонь. Собак у них вроде нет — иначе бы нас уже взяли. Но немец дотошный: по следам в грязи пойдёт, как по писаному. А наследили мы знатно. Одно спасало — не сразу они поймут, в какую сторону мы свернули с гати.

Назад нельзя — там они. Сидеть нельзя — околеем в воде. Оставалось одно: уходить, и быстро. Кто первый: они по нашему следу или мы — к спасительному лесу. Мы двинулись, углубляясь в болото.

Минут через тридцать сбоку подошёл Сидоров, матерясь сквозь зубы. Устал не меньше моего, но держался. Обогнал Дашу, притормозил, и в спину донеслось:

— Командир, ты сейчас сам ляжешь. Остынь, а?

Даша поддержала его:

— Это уже опасно, — она говорила шёпотом, но интонация была такая, словно она паниковала. — Стас, ты слышишь меня? Так нельзя!

«Понятно, что нельзя, — подумал я. — Выбора-то нет.»

Хотелось рявкнуть: идём дальше! Но из горла вырывался только хрип. Скулы сводило, ноги подкашивались, а в голове ворочалась глупая мысль — просто лечь.

И тут меня обогнала Ганна. Она видела, что я вот-вот рухну, и перехватила инициативу.

— Стас, я знаю дорогу, — бросила она. — Выйдем на сухой участок, подальше от чужих глаз!

— Куда…

— Там, сухой клин… за двумя берёзами, — бросила она, указывая куда-то вбок. — Я поведу! Там низина! Ветер с болота тянет — так что запах собьёт. И если немцы пойдут по нашему следу, то не найдут!

Я кивнул, хотя даже, не сразу понял о чём шла речь. Холод выбил всё, что только можно было.

— Даша… — выдавил я, чувствуя, что язык заплетается. — Если начнёт бить озноб — не дай мне уснуть! Сидоров… если я отключусь — оборона на тебе. Даша на тебе… лагерь.

Повернулся к Ганне и просипел:

— Веди.

Сидоров и Даша подхватили меня под руки, волоча вперёд, пока я ещё мог переставлять ноги.

Сухой клин оказался пятаком твёрдой земли посреди топи: две корявые берёзы, кусты ольхи, толстый слой старого мха.

Когда мы ввалились туда, я уже не мог идти. Сидоров с Дашей дотащили меня и опустили у ствола. Всё — тело перестало меня слушаться.

Я закрыл глаза и вдруг накатило дежавю. Точно так же во время своей войны, я сидел на промерзшей земле, прижимая к себе раненого бойца, понимая, что я не могу его спасти! Тогда, конечно, ситуация была другая, но беспомощности было тем же: ты делаешь всё, что можешь, и этого всё равно катастрофически мало.

«Только бы не уснуть», — мелькнуло в голове.

Я сжал пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы почувствовать хоть что-то и не потерять сознание…

Ребята, тем временем, не теряли ни секунды. Стараясь не уснуть, я цеплялся вниманием за людей и за суету вокруг. Изредка, поворачивал и поднимал голову, показывая, что я ещё жив.

Ганна носилась по участку, собирая сухой валежник и тонкие ветки. Сидоров, не выпуская Маузер, ходил по краю клина, оглядывая окрестности. В какой-то момент подошёл ко мне:

— Если фрицы сунутся, я буду биться до последнего. А ты, командир, не смей отключаться. Слышишь?

Петя и Даша рыли ямы, делали бездымный костёр, как я их учил. Петю трясло сильнее, чем меня. Закончив, мальчишка сбегал к луже и принёс воду в консервной банке: не суетясь, не оставляя следов, слушая тишину.

А Даша опустилась на колени рядом, бережно стянула с меня сапоги, помогла укутаться в плащ. Сняла насквозь мокрые немецкие носки и принялась растирать ступни — сначала осторожно, потом всё быстрее, разгоняя застывшую кровь.

— Терпи, Стас, терпи, — шептала она. — Сейчас согреем. Сейчас всё будет хорошо.

Ноги укутала плащом-дождевиком, держала мою руку в своей, наклонялась, проверяя, не проваливаюсь ли я в ту глухую, манящую темноту.

— Смотри на меня, Стас, — требовала она шёпотом. — Я тут. Мы все тут. Ты не один.

А я её уже не слышал… в глазах начало двоиться, а в голове появились странные мысли, сбивчивые, больше похожие на бред. И отключился.

* * *

Даша отошла буквально на минуту, и когда вернулась — Стас спал. Глаза у юноши были закрыты, лицо бледно-серое, да и дышал он рвано. Девушка присела на корточки, потрогала лоб, а Стаса бросало то в холод, то в пот…

Убрав руки от лица, она повернулась к Пете:

— Дай кота.

Петя растерялся, не поняв, что от него хотят, затем молча сунул руку в мешок и вытащил Мурзика. Котёнок пискнул, недовольный. Даша тут же сунула его Стасу за пазуху.

Мурзику, конечно, всё это не очень понравилось, но сильно ворчать кот не стал. Пошипел малость, да вытянулся вдоль живота, урча как трактор.

Но кот за пазухой грел слабо: рубаха на Стасе снова промокла в камышах, а сухого почти не осталось. Только немецкие кителя в вещмешке — те самые, что он велел беречь на маскировку. Даша поджала губы. Сейчас не до маскировки. Она выудила китель унтера, стащила с обмякшего Стаса мокрую рубаху и надела сухое. Война, мародёрство, чужая форма — плевать. Лишь бы согрелся.

— Набери воды, — шепнула Даша Пете.

Думая, чтобы ей сделать дальше, чтобы согреть Стаса, она глянула на Ганну. Та возилась у костёрка, подкладывала ветки в две ямы.

Даша закрыла глаза, попыталась сосредоточиться и прикинуть варианты действий. Она понимала, что каждую секунду Стас терял тепло, и если не успеть, холод доделает то, что не доделал жар. И тут её осенило:

— Ганна, ложись к нему. Не спорь, — Ганна услышала, повернулась и округлила глаза. — Ты сухая, здоровая, ложись к нему вплотную, обними со спины!

— Зачем? — только и спросила Ганна.

— Чтобы тепло удержать!

Даша ждала отказа, но Ганна не стала спорить. Молча встала, подложила плащ с ног Стаса на землю, легла к юноше вплотную и укрылась. Даша помогла укутаться, чтобы не было щелей, и машинально приложила пальцы к шее Стаса — жив.

И тут внутри неё что-то переключилось. Появилась подлая, холодная мысль: а если немцы сунутся — бросить его и спасать остальных? Всех положат из-за одного человека.

И тут вспыхнула картина: Коля отталкивает её и лезет к пулемёту, затихает рокот — и его больше нет. Даша сжала зубы, чтобы не издать ни звука.

«Хватит! Я больше никого не брошу!»

Она выпрямилась, расправила плечи и взяла на себя ответственность за распределение людей. Начала приказывать:

— Сидоров, ты первый в дозоре. Потом я, потом Петя. Держи периметр! Если услышишь врага, сразу же к нам! — Она сняла с груди обмякшего Стаса бинокль и протянула ефрейтору. — Ночью толку от него мало, держись на слух. А рассветёт — пригодится.

Сидоров бинокль взял, но не двинулся. Глянул на Стаса — синего, обмякшего, в чужом кителе — и процедил, не глядя на Дашу:

— Он нас сегодня чуть в топи не угробил. Ведёт-ведёт, а сам падает. — Гена сплюнул в мох. — Места глухие. Оклемается — догонит. А нет — так нет.

Сказал тихо, но Даша услышала каждое слово. И внутри у неё всё похолодело — не от страха, а оттого, что эта же мысль минуту назад ворочалась в её собственной голове.

— Замолчи, — выпрямилась она, и голос вышел жёстче, чем она от себя ожидала. — Без него ты бы на той гати остался лежать. Иди в дозор. Это приказ.

Сидоров медленно повернул голову, посмотрел на неё — девчонку, медсестру, — будто проверял, всерьёз ли. Она не отвела взгляд. Что-то в нём дрогнуло. Он повесил бинокль на шею, сжал Маузер и пошёл к краю клина. Злой. А может — пристыжённый. Кто ж его знал.

— Петя, — она повернулась к мальчишке, — ты набрал воду?

Ответом был короткий кивок.

— Тогда, грей её, но не доводи до кипения! Она должна быть тёплой, а не горячей. Понял?

Петя кивнул, и тут же кинулся выполнять приказ. Глаза у мальчонки были круглые, он явно опасался за здоровье Стаса, но руки уже тянулись к костру. Он подкладывал ветки, следил за огнём, и изредка бросал косые взгляды в сторону командира.

Даша уселась возле Стаса. Роль «грелки» она на себя не взяла — её дело поить, растирать, менять тряпки, ловить каждый вдох. Греть телом — это работа для Ганны.

* * *

Я открыл глаза и сначала вообще ничего не понял. Над головой было серое небо, без солнца, без облаков… да и ветерок был еле-еле заметным. Повернул голову и тут же мышцы шеи дали о себе знать: ныли, тянулись. Но это была хорошая боль, которая означала, что я жив.

Я лежал на чём-то относительно мягком, на старом мхе, наверное. Сзади меня, плотно прижавшись к спине, кто-то лежал и дышал в шею… а у живота, прямо под бельём, лежал Мурзик. Он отреагировал на моё пробуждение, выпустив мелкие когти, потянулся, и дальше засопел.

Замечательным было то, что меня больше не знобило. Ещё вчера холод доводил до бреда, а сейчас тело было просто уставшим — ватным, слабым, но меня не трясло.

В горле саднило, в груди было сухо и жёстко. Обычное дело после такого перехода: промок, промёрз, перегрелся, снова промёрз. Классика полевого ОРВИ. Ничего смертельного, если вовремя принять меры.

Я повернул голову, привстал на локте и увидел, что рядом со мной лежала Ганна. Её рука лежала на моей груди, под плащом накидки.

Ганна словно почувствовала, что я проснулся. Вздрогнула — и тут же, будто обожглась, отдёрнула руку с моей груди, откатилась на мох и села, натягивая плащ на плечи. Поджала губы и отвернулась. Будто не она всю ночь грела меня собой, а её к этому принудили, и теперь ей было неловко до злости. Я не стал лезть с благодарностью — только хуже сделаю.

Натянуто улыбнулся в ответ, перекатился на спину и через усилие сел, опираясь руками о мох. Голова закружилась, но эта слабость была нормальной.

Только теперь я заметил, что одет в чужое: серо-зелёный немецкий китель унтера, тот самый, что лежал в мешке. Значит, ночью переодели — своё было насквозь мокрым, а это хоть и вражеское, зато сухое.

Тут же взгляд зацепился за Дашу, которая сидела неподалёку от нас. Она спала, примостив голову на колени. Рука сжимала жестяную крышку, согнутую в подобие ложки.

«Хм, поила меня этим, — пронеслась догадка в голове. — Странно, я даже не помню этого… сколько же я так пролежал?»

Когда я начал вставать, Даша проснулась. Она вскинула голову, растерянно посмотрела на меня, и, когда смогла сфокусировать зрение и когда поняла, что я пришёл в себя, как мне показалось — заплакала. При этом, не издавала звуков.

Я же, хотел сказать что-то пафосное, громкое, но не вышло. Понимал, что они меня спасли…

— Спасибо, — хрипло сказал я. Голос саднило. — Я это… буду помнить.

Ганна чуть кивнула, отводя взгляд. Даша слабо улыбнулась и начала вставать.

Команда справилась без меня: выставлен дозор, прогорел костёр, мы были живы. Сидоров стоял, вжавшись в куст ольхи, с биноклем. Петя засыпал ямы землёй и мхом, заметая следы.

— Как ты? — Даша подползла ближе, потрогала мой лоб своей прохладной ладонью. — Температуры вроде нет.

— Жить буду, — выдавил я, пытаясь разогнать остатки дурноты. — Воды, пожалуйста…

Пока я пил тёплый, чуть сладковатый отвар из заваренных Дашей трав, голод скрутил живот так, что аж в глазах потемнело. Девушка сунула мне в руку кусок сухаря. Я грыз его — голод не утихал, но всё же становилось легче.

Разобравшись с едой, начал искать обувку. Даша протянула носки и сапоги. Носки она отжала, подсушила у костра и пересыпала сухим мхом — тёплые, хоть и сыроватые. А сапоги за ночь не отошли: кожа отсырела насквозь, внутри холодно и липко. Я поморщился, но натянул — другого не было.

Закончив с обувкой, запахнул поверх немецкого кителя плащ и подошёл к Гене. Взял бинокль, протёр запотевшие окуляры рукавом и поднёс к глазам. Утренний туман стелился по болоту, но оптика была хорошей. Я медленно повёл биноклем вдоль кромки леса, на восток.

Там, за топями, небо было другим. Серость перемешалась с багровыми пятнами. И это был не рассвет, а пожары.

Я опустил бинокль, взял карту унтера. Сверяясь с дымом на горизонте, начал понимать картину: восточнее шёл бой, тяжёлый, котловой. По дорогам тянулось движение техники — синие прямоугольники на карте шли на восток. Линия фронта рассыпалась в хаос отступления и окружения.

И именно туда нас и тянуло.

Сидоров, не сводя глаз с топи, отчитался о ночи: гостей не было, никто за нами так и не пришёл. Я мысленно выдохнул, но обольщаться не стал — нас вытянули вода, да туман. В другой раз так не повезёт. Ефрейтор помолчал, а затем спросил:

— Ну что там, командир?

— Задница, — мрачно ответил я, складывая карту. — На востоке бои… но там наши…

— И куда пойдём? — Гена сплюнул в мох. — Обратно на хутора? По болоту? Ты ещё одну такую ночёвку выдержишь?

Я подумал и принял решение:

— Назад не пойдём. Там мы положили патруль и нашумели — сейчас там наверняка немцы. Осматриваемся и валим на юг.

— Так, там же тоже немцы!

— Немцы на дорогах, Гена. А на болотах и в лесах должны быть те, кто от немцев прячется. Нам бы в идеале найти выходы на тропы. Отыскать местных.

— Зачем⁈

— А сам как думаешь? — я повернулся и уставился на сонного ефрейтора. — Еды у нас всего на два дня, патронов — на одну перестрелку, и всё! Такими темпами мы далеко не уйдём. Понимаешь⁈

Гене не понравилось услышанное, это было видно по лицу. Но всё же, он коротко кивнул, зевнул, повесил винтовку за ремень на плечо и начал растирать глаза.

— Всё. Осматриваем тропы, — подытожил я. — Собираемся!

Мы двинулись дальше. Ганна вела, я шёл следом, стараясь ставить сапоги точно в её следы, чтобы не провалиться в очередную яму. Сидоров был замыкающим, зло и мрачно поглядывал назад, в ту сторону, где осталась гать и убитый патруль.

Болото менялось. Кочки становились твёрже, вода уже не чавкала так противно, ряска лишь изредка цеплялась за голенища. Туман редел, сквозь него проступали деревья. Пахло хвоей, сырой корой, а вскоре завоняло горьким — гарью.

И всё это время на востоке грохотало. Чем дальше мы уходили от гати, тем чётче становился звук: тяжёлые гаубицы били где-то за лесом, удары шли часто, без пауз. Работа по позициям, что стирает всё живое в порошок.

Сидоров слушал, то и дело останавливаясь и поворачивая голову на восток. По лицу было ясно: он загорелся идеей, что там, вдали, наши.

— Слышь, командир? Как жарят? Это наши! Я гаубицы по звуку за версту узнаю! — Сидоров ткнул пальцем в сторону востока, где над лесом висело грязно-бурое облако. — Надо туда! Прорвёмся к своим! Там линия фронта!

Я промолчал. Откусил бы себе язык, чтобы не сказать правду.

Петя заворожённо пялился туда, куда тыкал Гена, — тоже воспрял надеждой. Даша не смотрела на восток, она смотрела на меня, и губы её дрожали. Она тоже хотела верить: там, на востоке, ей мерещились госпитали, бинты, спасение от ада, в котором она оказалась одна на один с чужой смертью.

— Стас… — тихо позвала она. — Может, Гена прав? Там переправа через Неман, там наши.

Я остановился, и все встали следом, ожидая моего слова. Они хотели одного — команды идти на восток. А карта унтера и память о том, чем всё кончится в районе Мостов и Свислочи, говорили обратное: там не наступление, а агония окружения. Рявкни я «нет» — не поверят, уйдут на гул сами и погибнут. Значит, пусть увидят.

— Ну? Что будем делать, командир? — Гена смотрел на меня, не моргая, вцепившись в лямку винтовки.

Я обвёл глазами группу. Все ждали моего слова. Силы ещё не вернулись, тело было ватным, но голова работала ясно.

— Подойдите, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Надо поговорить.

Сидоров хмыкнул, сел на мох и вытянул ноги. Даша опустилась рядом, подогнув под себя колени. Ганна осталась стоять, и я не стал настаивать. Петя присел на корточки у Дашиных ног.

— На карте есть обозначения, — начал я, подбирая слова. — Там, по тракту, на восток, идут немцы. Не одиночные машины, не разъезды, а целые колонны. Грузовики, мотоциклы, пехота на бронетранспортёрах.

Сидоров напрягся, сжал губы:

— И чего? Думаешь, не прорвёмся? Прорвёмся, — последнее он сказал громче, утверждая. — Обязательно прорвёмся к своим, пока не поздно!

— К своим? — я посмотрел ему в глаза. — Гена, а скажи мне: что ты сейчас слышишь?

Он нахмурился.

— Не понял, в каком смысле?

— Все мы слышим, как бьёт артиллерия. Но ты думаешь, это наши наступают? Прислушайся: звук стоит на месте. Бьют в одну точку, целые сутки. Это не наступление, это котёл. И прямо сейчас в этом котле — наши.

— А кто там бьёт, как не наши⁈ — воскликнув, вмешалась Даша. — Если мы соединимся с ними…

— Даша, потише, — перебил я. — Между нами и этим боем — две-три немецкие колонны. А за лесом бойня. И поверь, не в нашу пользу.

Наступила тишина. Они не верили.

— А я эти гаубицы сутки слушаю. Наши бьют, точно тебе говорю! — Сидоров повернулся к остальным, ища поддержки. — Петь, ты ж со мной?

— Я… — Петя сглотнул, перевёл взгляд с Гены на меня и обратно. — Если там наши…

— Там переправа, — тихо сказала Даша, и в голосе её не было вызова — была старая боль. — Там госпиталь, врачи, морфий. Я медсестра, Стас. Я Колю не спасла… а там я бы хоть кому-то пригодилась.

Она не спорила — она цеплялась за надежду, и это было хуже любого спора. Они уже не слушали, они верили. А слова против веры бессильны — пусть увидят сами.

Ганна, до этого молчавшая, подала голос:

— И что ты предлагаешь? Сидеть тут и ждать, пока нас найдут?

— Нет. — Я замолк, собираясь с мыслями. — Предлагаю убедиться. Самим. Схожу к тракту, в разведку, посмотрю, что там и как. Вернусь — и тогда все вместе решим, куда идти. Но здесь мы точно не останемся.

Сидоров прищурился.

— И как ты собрался нас убеждать?

Хм, нас? Значит, без меня они уже задавались этим вопросом. Понятно.

Я смотрел на него и почти видел, что у него в голове. Он хотел проверить. Хотел убедиться, что я не прав. А значит, пойдёт за мной сам — и тем самым признает, хочет того или нет, что командир здесь я.

— Пойдём вместе, Гена, — сказал я. — Тебе будет полезно пройтись.

Он ждал этих слов — тут же кивнул и вскочил:

— Хорошо!

— А мы? — Даша подалась вперёд. — Мы что, будем здесь сидеть?

— Да. Остаётесь в укрытии, ждёте нас. Если не вернёмся к вечеру — уходите на юг, к хуторам, как Ганна говорила.

— Но…

— Даша. — Я повысил голос. — Не спорь.

Она сжала губы, но кивнула. Ганна отвернулась, стиснув зубы. После ночи, что пролежала вплотную ко мне, она смотрела на меня как на чужого. Что ж, пусть. Так даже лучше.

И странное дело: стоило понять, что сейчас я снова лягу в засаду напротив немца, как азарт сам собой заглушил остатки слабости. Ватность отступила.

Я оглядел себя. Немецкий китель, в который Даша обрядила меня ночью, теперь годился для другого — маскировки. Я ведь сам говорил на гати: пригодится. Кто ж знал, что так скоро.

— Если нас остановят, — сказал я Сидорову, застёгивая воротник под горло, — бросай винтовку в кусты. Будто ты мой пленник, а я конвоир. Понял? Если возьмут только меня — не лезь. Жди.

Сидоров кивнул, но тут же уточнил:

— А ты по-ихнему-то умеешь?

— Знаю, — ответил я. — Но мой немецкий из другого времени: другой акцент, другие обороты. Ляпну не то — перестреляют. Поэтому буду молчать.

Я затянул ремень, поправил бинокль и посмотрел на своих. Даша прижала кулак к губам, Петя глядел то ли с ужасом, то ли с любопытством. Ганна молча протянула мне трофейный Маузер. Свою Мосинку я отдал Сидорову — «пленнику» нужна винтовка, чтобы было что бросить в кусты. Остальные стволы оставили Даше с Ганной: хоть какая-то оборона.

— Мы вернёмся, — сказал я, хотя сам не был уверен. — Ждите.