Пожалуй, самым заметным представителем третьего поколения Рябушинских стал старший из сыновей Павла Михайловича – Павел Павлович Рябушинский, родившийся в Москве 17 (29) июня 1871 года и названный в честь отца.
В 1890 году он окончил Московскую практическую академию коммерческих наук.
Его имя значится среди выпускников Московской практической академии коммерческих наук за 1890 год – среднего учебного заведения с восьмигодичной программой, выпускники которого приравнивались к окончившим курс реального училища. По-видимому, дальнейшего систематического образования получить не удалось. Известно, что престарелый родитель, желая поскорее передать семейное дело в руки сыновей, противился окончанию Павлом и практической академии, лишь после долгих уговоров разрешив сыну закончить среднее образование.
Женат Павел Павлович был дважды. В 1893 году при содействии отца, под чьим сильным влиянием находился, он женился на Александре Ивановне Бутиковой, 16-летней дочери суконного фабриканта. От этого брака в 1896 году родился сын Павел. Этот брак не заладился, поэтому с 1900 года Рябушинский де-факто жил с Елизаветой Григорьевной Мазуриной (ее девичья фамилия Голикова), имевшей троих детей от первого брака с фабрикантом и музыковедом Константином Митрофановичем Мазуриным. Детей звали Татьяна, Ольга и Константин. Мазурин развелся с женой, и та, забрав детей, вышла замуж за Павла Павловича Рябушинского, у которого только в 1904 году завершился затяжной бракоразводный процесс с первой женой. От нового брака родились дети: Анна, Сергей и Владимир.
Брак по родительскому благословению оказался неудачным. В конце 1890-х годов Рябушинский знакомится с Е. Г. Мазуриной, женой хлопчатобумажного фабриканта, имевшей троих детей. Эта женщина навсегда вошла в жизнь молодого бизнесмена, заняв место верной спутницы вплоть до его кончины. Затеяв бракоразводный процесс с Бутиковой, Рябушинский до поры скрывал новый союз и даже анонимно зарегистрировал родившуюся в 1900 году от Мазуриной дочь как «рожденную от неизвестной». Через год П. П. Рябушинский, «вероисповедания Рогожского кладбища, вторым браком», и Е. Г. Мазурина, «32 лет, разведенная», оформили свой брак вдалеке от посторонних глаз, в маленькой церкви села Рахманова Дмитровского уезда. Однако трудности на этом не кончились. Духовная консистория осудила раскольника на «всегдашнее безбрачие», и лишь в 1904 году П. П. Рябушинский добился признания своего нового союза законным.
Про Елизавету Григорьевну говорили, что она – «разбивательница сердец». В первый раз она была выдана замуж насильно, от мужа сбежала и разводилась через суд. В Павла Павловича она была влюблена, но общественное мнение за глаза называло ее «хищницей», а она знала об этом и тихо страдала.
В 1900 году Павел Павлович Рябушинский как старший брат стал главой семейной фирмы, сменив умершего отца на посту руководителя Товарищества мануфактур «П. М. Рябушинский и сыновья». Произошло это при обстоятельствах, можно сказать, форс-мажорных, ибо через год после смерти Павла Михайловича семейное предприятие едва не обанкротилось. Сначала пожар уничтожил большую часть фабрики в Вышнем Волочке, затем потерпел крах и бросился под поезд предприниматель Алексей Кириллович Алчевский, которому Рябушинские ссудили очень крупную сумму денег.
Об этом будет рассказано ниже, а пока отметим, что П. М. Рябушинский умер 21 декабря 1899 года, а незадолго до смерти он вдруг внес существенное изменение в свое завещание. Дело в том, что первоначально он собирался все свое недвижимое имущество и паи оставить жене, а затем передумал и завещал паи сыновьям. Но – на определенных условиях. И прежде всего они должны были пойти на увеличение основного капитала Товарищества за счет дополнительного выпуска паев.
В итоге восемь сыновей Павла Михайловича (Павел, Сергей, Владимир, Степан, Николай, Михаил, Дмитрий и Федор) получили огромное наследство: отец завещал им по 200 паев Товарищества каждому (стоимостью в 2000 рублей за пай) с причитавшимися на них дивидендами. Кроме того, каждый из сыновей получил по 400 тыс. рублей в процентных бумагах или наличными деньгами[75].
А потом братья, посовещавшись, приняли решение превратить Товарищество мануфактур «П. М. Рябушинский и сыновья» в банкирскую контору. Однако этот замысел потерпел неудачу, так как министр финансов 15 мая 1902 года отклонил их прошение. С другой стороны, для ведения банкирских операций братьям предложено было открыть отдельный банкирский дом.
Так в Москве открылось Товарищество под наименованием «Банкирский дом братьев Рябушинских», что означало, что «участники договора рассматривали свое заведение как торговый дом, занимающийся банкирскими операциями»[76].
На новое обращение в Министерство финансов об увеличении основного капитала снова последовал отказ. И тогда оставшийся капитал был разделен братьями в равных долях, а это значило, что Рябушинские решили работать на принципе равенства всех участников.
Управление же делами было разделено так: фабричной деятельностью занялись Павел, Сергей и Степан, банковской – Владимир и Михаил, Дмитрий занялся научной работой, а Николай – «веселой жизнью». Что же касается Федора, то он в момент создания Банкирского дома был еще подростком.
Прошло немного времени, и к собранию акционеров 19 апреля 1901 года братья были держателями 1593 паев: Павел – 253, Сергей – 255, Владимир – 230, Степан – 255, Николай – 200, Михаил – 200, Дмитрий – 200[77].
Старший из братьев, Павел Павлович, стал дирек-тором-распорядителем семейного дела. При этом головная контора Банкирского дома и бухгалтерия должны были находиться в Москве, а все документы Банкирского дома подписывались либо тремя из братьев-совладельцев, либо одним, но на основании доверенности. А для документов на приобретение недвижимости необходима была подпись, по крайней мере, четырех членов Товарищества. В конфликтных же ситуациях решение должно было приниматься большинством голосов. Соглашение предусматривало, что «если в дальнейшем ходе дела капиталы участников будут неравными», то большинство будет определяться «по сумме капиталов»[78].
И при этом никто из участников в течение первых пяти лет после подписания договора не имел права выделиться из общего дела, и никто не имел права кредитоваться в своем Банкирском доме и входить «в кредитные обязательства по делам личным»[79].
8 марта 1912 года император утвердил решение Совета министров о дополнительном выпуске 500 паев Товарищества по 2000 рублей каждый. В результате основной капитал предприятия достиг 5 млн рублей.
Павел Павлович Рябушинский вместе с братьями настолько энергично взялся за дело, что через три года они существенно улучшили позиции Товарищества. В счет кредита, взятого за границей, были закуплены новейшие ткацкие станки, от Николаевской железной дороги к фабрике была проложена ветка, по которой вывозилась готовая продукция, была создана сеть собственных торговых представительств по всей стране. Фабрика в Вышнем Волочке превратилась в мощнейший комбинат с замкнутым производственным циклом. В итоге к 1914 году предприятие, возглавляемое Павлом Павловичем Рябушинским, среди крупных капиталистов оценивалось как «самое выдающееся».
Рябушинские являлись семейным бизнес-кланом, который занимался банковским делом, текстильной производственной деятельностью, лесной торговлей и изготовлением бумаги. Они успешно развивали свои предприятия, постоянно улучшая организацию труда и внедряя новые технологии. Клан строил современные производственные корпуса и стал одним из первых, кто сократил рабочий день на своих мануфактурах с 11,5 до 9 часов.
В делах Павлу Павловичу Рябушинскому очень помогали братья Сергей, Степан, Владимир и Михаил. Первые двое заведовали текстильным производством (к началу Первой мировой войны на фабриках в Вышнем Волочке трудились 4500 рабочих, производивших в год на 8 млн рублей товаров).
В своих мемуарах хорошо знавший Рябушинских Павел Афанасьевич Бурышкин отмечает: «Меня всегда поражала одна особенность, – пожалуй, характерная черта всей семьи Рябушинских, – это внутренняя семейная дисциплина. Не только в делах банковских и торговых, но и в общественных, каждому было отведено свое место по установленному рангу, и на первом месте был старший брат, с которым другие, в частности Владимир Павлович, считались и, в известном смысле, подчинялись ему»[80].
Кроме того, Павел Павлович, которого немецкий социалист Карл Каутский называл «воплощенным образом русского крупного капитала», начал энергично расширять банковский бизнес. И тут в качестве примера можно привести крупные вложения в акции Харьковского земельного банка, с которым братья Рябушинские давно работали.
Сейчас это иногда называют поглощением Рябушинскими Харьковского земельного банка, но на самом деле все выглядело гораздо сложнее.
С самого своего основания в 1871 году Харьковский земельный банк находился под правлением крупного представителя южнозаводской промышленности Алексея Кирилловича Алчевского. Этот человек появился в Харькове в 1867 году, открыл чайную лавку, и очень скоро «мало кому известный мещанин из Сум приобрел репутацию первого по предприимчивости человека на юге России»[81].
Харьковский земельный банк стал первым в России учреждением ипотечного кредита. По свидетельству современников, А. К. Алчевский в то время «еще не располагал значительными капиталами и, скорее, был “душою дела”, а устав банка был составлен управляющим Харьковской конторой Государственного банка И. В. Вернадским. Однако уже вскоре подавляющее число акций банка принадлежало А. К. Алчевскому, членам его семьи и родственникам»[82].
По сути, А. К. Алчевский был полным фактическим распорядителем банка, который «переливал огромные суммы» в Торговый банк, а оттуда они «шли на поддержку разных предприятий Алчевского»[83].
А предприятий у А. К. Алчевского было немало. Например, на землях, находившихся в его личной собственности, было основано Алексеевское горнопромышленное общество с правлением в Харькове. Кроме того, А. К. Алчевский выступил в числе основателей Донецко-Юрьевского металлургического общества с правлением в Петербурге и вошел в его дирекцию.
В 1896 году на праздновании 25-летия Харьковского земельного банка А. К. Алчевский выступил с большой речью о перспективах развития промышленного Юга. Он тогда сказал: «Мы должны упомянуть о том светлом для всего обширного нашего государства явлении, которое сказалось за последнее время в пробуждении нашего Донецкого бассейна. Прилив иностранных капиталов, преимущественно бельгийских, знаменует новую эру этого края. Этот быстрый и решительный подъем промышленности вызывает у некоторых опасения относительно захвата этого края иностранцами, но эти иностранцы вместе с капиталом несут свою опытность и знание металлургического дела, которых, к сожалению, нет пока у наших капиталистов и предпринимателей»[84].
В период промышленного подъема А. К. Алчевский был «почти единственным собственником Алексеевского горнопромышленного общества», ему принадлежало около 1/3 акций Земельного и Торгового банков и другие ценные бумаги. Состояние Алчевского предположительно оценивалось в это время в 12 млн рублей.
А потом начался экономический кризис, и А. К. Алчевский, пытаясь спастись от банкротства, предпринял попытку получить правительственный заказ на рельсы для Донецко-Юрьевского металлургического общества, а также добиться в Министерстве финансов разрешения на выпуск облигаций на 8 млн рублей под залог имущества принадлежавших ему предприятий. В апреле 1901 года он приехал в Санкт-Петербург хлопотать о проведении задуманной им операции, однако министр финансов С. Ю. Витте отказал Алчевскому в предоставлении заказа и не дал разрешения на выпуск облигаций.
Главная проблема заключалась в том, что к концу 1890-х годов состояние А. К. Алчевского было огромно, но это была лишь видимая часть айсберга. На самом деле он активно закладывал бумаги и пользовался кредитами, которые брал в том числе и у Рябушинских. Когда он почувствовал, что приближается кризис, ситуация была такова, что только Рябушинским, своим главным кредиторам, он был должен более 1,5 млн рублей. Не вернув этот долг, он в 1900 году тут же занял еще.
Получается, что вся империя Алчевского была построена на чужие деньги. При этом сам Алексей Кириллович вел очень скромный образ жизни, о чем знал весь Харьков.
Да, А. К. Алчевский лично встречался с тогдашним министром финансов С. Ю. Витте, но тот отказал ему.
Человек, еще вчера считавшийся миллионером, оставил после себя имущества на 150 тысяч при задолженности в 19 млн. Гибель А. К. Алчевского послужила сигналом для объявления о крахе его предприятий.
Точные обстоятельства смерти А. К. Алчевского неизвестны. Считается, что в первой половине дня он занимался обычными делами. Потом он около двух часов ходил по перрону вокзала Варшавской железной дороги (сейчас он называется Витебским), затем спустился на пути и пошел по ним. Как написала потом газета «Биржевые ведомости», погиб он примерно в одной версте от вокзала, попав под дачный поезд № 39, шедший из Гатчины в Петербург. Его отправили в Александровскую больницу, где в восьмом часу вечера, не приходя в сознание, он скончался, и при этом «обстоятельств, позволяющих предполагать что-либо, кроме несчастной случайности, не обнаружено»[85].
Погиб А. К. Алчевский 7 (20) мая 1901 года. Официальная версия – самоубийство, так как предприятие 66-летнего Алчевского обанкротилось. Но многие историки считают, что исчезновение Алексея Кирилловича было выгодно многим. К примеру, акции металлургических заводов и шахт после его смерти приобрели французские и бельгийские предприятия. Также имеется версия, что гибель Алчевского была выгодна братьям Рябушинским, владевшим в то время одним из крупных неформальных кредитных учреждений России. А чем выгодна? Прежде всего тем, что Алексей Кириллович был большим должником этой организации.
Именно так – Рябушинские кредитовали Харьковский земельный банк, причем на более выгодных условиях, чем это делали некоторые другие банки: «по свидетельству служащих бухгалтерии Харьковского земельного банка, через их руки проходили миллионные операции с Рябушинскими»[86].
При этом крах предприятий A. К. Алчевского грозил Рябушинским потерей «около пяти миллионов рублей, заложенных на юге, в Харькове»[87].
И кто-то еще утверждает, что вся эта история с моральной точки зрения выглядела весьма подозрительно, так как после смерти Алчевского братья Рябушинские забрали практически все его активы. Да, забрали, но забрали за долги. Смерть А. К. Алчевского повлекла за собой резкое снижение стоимости акций Харьковского земельного банка: в течение двух или трех недель она упала с 450 до 125 рублей. Естественно, Рябушинские стали скупать эти акции, и в результате на чрезвычайном собрании акционеров 25 и 26 июня 1901 года им удалось собрать большинство голосов и захватить в свои руки дела банка.
Так что про моральную точку зрения и про весьма подозрительно – это все голословные утверждения. Да, после такого энергичного вмешательства братьям Рябушинским удалось сконцентрировать в своих руках значительное число акций банка. Да, им удалось преодолеть сопротивление основного акционера – Дмитрия Алексеевича Алчевского (сына покойного), но при этом в отношении членов прежнего правления в ходе проверок в банке были выявлены очень крупные нарушения.
Проведенная Министерством финансов 22–31 мая 1901 года ревизия Харьковского земельного банка вскрыла несостоятельность и грубые злоупотребления, допущенные членами правления и ревизионной комиссии. 3–13 июня была проведена ревизия Харьковского торгового банка. 15 июня он был признан несостоятельным должником. Затем последовал крах связанного с харьковскими банками Екатеринославского коммерческого банка.
Рябушинские получили большинство в правлении банка: в члены правления были избраны три брата Рябушинских (Владимир, Павел и Михаил), а также два их родственника – В. Корнев и М. Антропов. Михаил Павлович позднее вспоминал, что в 1901 году ему только исполнился 21 год, и «он оказался самым молодым в мире директором большого банка»[88].
Харьков – столица южнорусской углепромышленности и металлургии. В конце XIX века русская финансовая политика, между прочим, состояла в том, чтобы привлечь к русскому углю и металлу бельгийские и французские капиталы. Давались заказы, строились железные дороги. Иностранные деньги притекали, но и русские финансовые учреждения принимали деятельное участие. Начался ажиотаж. Потом, на переломе XIX и XX веков, казенные заказы прекратились, и разразился кризис. Он страшно ударил по Алчевскому. Дела его: Алексеевское горнопромышленное о-во, Донецко-Юрьевское металлургическое о-во, Харьковский торговый банк, Харьковский земельный банк – все это запуталось и перепуталось. При попытках спасти были сделаны неправильности. Алексей Кириллович бросился под поезд. Случилось это сравнительно вскоре после смерти отца. Мы поехали в Харьков. Главная наша заинтересованность была в Харьковском земельном банке. Правление его сменили. Брат Михаил (ему тогда только что исполнилось 21 год) и я вошли в Правление. Я, как старший, председателем.
А против бывших членов правления банка в конце июня 1901 года было возбуждено уголовное дело: их обвинили во многих преступлениях, в том числе и в сокрытии убытков банка с помощью фиктивных счетов и балансов, то есть в прямом обмане акционеров.
Начались судебный процесс и война братьев Рябушинских с бывшими членами правления банка. В частности, отчаянное сопротивление оказала М. А. Любарская-Письменная, жена действительного статского советника Е. В. Любарского-Письменного, члена правлений обоих харьковских банков и председателя правления Екатеринославского коммерческого банка. Эта «первая дама Харькова» не пожелала расставаться со своим положением и подала встречный иск против Рябушинских, но ей не удалось добиться оправдания мужа, и он, не дождавшись освобождения, умер в тюрьме от сердечного приступа.
Е. В. Любарский-Письменный, второй после А. К. Алчевского по влиянию член правления Харьковского земельного банка, не дожил до конца затянувшейся тяжбы, а его жена в конечном счете вынуждена была покинуть Харьков и уехать в Париж, где, по утверждению внимательно следивших за ее судьбой Рябушинских, «погибла, зарезанная своим сутенером».
Что же касается Д. А. Алчевского, то он в 1920 году вместе с семьей уехал из Харькова в Крым. Когда генерал Врангель издал свой последний приказ о начале эвакуации из Крыма, Алчевские решили остаться. Сам Дмитрий Алексеевич поверил «красным», обещавшим амнистию «бывшим буржуям», и отправился в Симферополь на регистрацию. И… не вернулся. Его расстреляли 22 декабря 1920 года, а его жену вместе с дочерью выгнали из собственного дома, оставив без средств к существованию.
А что же братья Рябушинские? Владимир и Михаил «провели два года в банке, работая каждый день, включая воскресенья, с 10 ч утра до 7 ч вечера и затем с 9 ч вечера до полуночи. Однако игра стоила свеч»[89].
Им удалось получить от министра финансов ту самую ссуду в 6 млн рублей, за которой обращался А. К. Алчевский. Дальше Харьковский земельный банк успешно санировали, после чего, уже к середине 1902 года, он вышел из кризиса и начал заниматься регулярными операциями.
Банк выправился, и через несколько лет мы с Мишей вернулись в Москву. Здесь как-то естественно и логично было основать учреждение краткосрочного кредита: сначала это был банкирский дом; потом мы его преобразовали в акционерное общество под названием «Московский банк». Так судьба меня окончательно определила в банкирскую линию нашего дома.
Важно отметить, что в те времена банкирские и торговые дома не обязаны были публиковать отчеты о своей деятельности, но «некоторые из них все-таки это делали в надежде привлечь внимание клиентов к своим операциям»[90]. И, в частности, ежегодно печатал свои отчеты Банкирский дом братьев Рябушинских. Это был вопрос принципа. В те времена в Москве работало 18 банкирских заведений, и они имели капитал в 22 млн рублей, то есть 1,2 млн рублей в среднем на каждое заведение, а вклады превышали капитал более чем в 1,75 раза. В Петербурге ситуация была другая: там средний капитал банка был меньше, зато долги превышали капиталы в 2,6 раза, то есть банкирские заведения Петербурга работали «в значительной степени за счет чужих средств». Соответственно, «Министерство финансов считало, что московские банкирские заведения по характеру деятельности меньше занимались спекулятивными операциями, чем петербургские»[91].
С января 1912 года Банкирский дом братьев Рябушинских преобразовался в акционерное предприятие под названием Московский банк. Как написал потом М. П. Рябушинский, им стало «тесно в рамках частного предприятия», и они «решили переформировать его в банк», а для этого «созвали друзей среди дружественных им текстильщиков»[92].
Таким своим названием банк выразил свою связь с московским купечеством, многие из которого, в частности, А. А. Карзинкин, Н. Т. Каштанов, А. И. Коновалов, А. И. Кузнецов, И. П. Кузнецов, И. А. Морозов, В. В. Носов и С. Н. Третьяков, стали учредителями и пайщиками банка.
Московский банк был основан с первоначальным капиталом в 10 млн рублей, затем он был увеличен до 15 млн рублей, а к 1 января 1913 года основной капитал банка составлял уже 20 млн рублей.
Московский банк к 1917 году с основным капиталом 25 миллионов рублей занимал 13-е место в списке ведущих российских коммерческих банков, располагая сетью отделений в Петербурге и ряде городов Центральной России. Все нити управления банком прочно удерживались семейством, на собрании акционеров, например, в апреле 1914 года из 25 156 представленных акций 20 010 (по 250 рублей за номинальную акцию) принадлежали четверым Рябушинским: Павлу, Владимиру, Михаилу и Степану, причем Павел возглавлял совет – наблюдательный и контрольный орган, а Владимир – правление банка.
Знаменитое здание Московского банка в стиле модерн на Биржевой площади в Москве, построенное по проекту Ф. О. Шехтеля, стало символом процветания и мощи финансовой империи Рябушинских.
Банковское дело Рябушинских успешно развивалось, что подтверждают подсчеты чистой прибыли и основного капитала банка. Чистая прибыль выросла с 13 271 руб. в 1902 году до 2,235 млн руб. в 1915 году, оборот – с 3 миллионов до почти полутора миллиардов, основной капитал увеличился впятеро – и это все за десять с небольшим лет. С 1908 года начали активно открываться новые отделения банков в крупных городах – Ярославле, Смоленске, Пскове и Костроме[93].
Изначально деятельность созданного банка была направлена на развитие льняной и лесоперерабатывающей промышленности. Известно, что из-за данного факта братья неоднократно критиковали спекулятивную направленность многих других банков. В частности, Михаил Павлович Рябушинский писал, что главной задачей банка должна быть не скупка предприятий, а «постановление их на ноги»[94].
Банкирский дом Рябушинских к 1906 году имел широкий круг иностранных корреспондентов: Deutsche Bank в Берлине, Crédit Lyonnais в Париже, Banque Centrale Anversoise в Антверпене, Hope & Co в Амстердаме, Credito Italiano в Генуе, Schweizerische Kreditanstalt в Цюрихе и др.
Стоит также отметить, что по данным списка тридцати богатейших русских на начало XX века (1914 год) по версии журнала Forbes семья Рябушинских входила в первую десятку, обладая состоянием в 25–35 млн золотых рублей 1913 года (этот рейтинг был создан весной 2005 года по архивным документам и является относительным, скорее показывая общую картину начала XX века).
Сохранился уникальный в своем роде документ под названием «Отчет и баланс Павла Павловича Рябушинского на 1 января 1916 года». Он представляет собой скрупулезный подсчет всего имущества, доходов и расходов московского финансиста <…> Годовой доход за 1915 год, подсчитанный с точностью до копейки, равнялся 326913 рублям 35 копейкам. Для сравнения укажем, что годовое жалованье самых высокопоставленных царских сановников не превышало обычно 25–30 тысяч рублей.
Как известно, в финансовых делах всегда имеет место доля риска, и только знания и опыт могут немного снизить опасность подобного рода операций. У Рябушинских было особое чутье, и их подход к ведению финансовых операций – верность дедовскому принципу «все для дела, ничего для себя» – заслуживал уважения.
Но Павла Павловича Рябушинского интересовал не только бизнес.
В своих мемуарах «Москва купеческая» близкий к дому Рябушинских П. А. Бурышкин пишет: «Во главе стал старший сын, Павел Павлович. Вначале он занимался только банковскими и промышленными делами своей семьи, но затем – примерно с 1905 года – принялся за общественную деятельность и сразу занял в ней выдающееся место. Впоследствии он был председателем Московского Биржевого комитета, членом Государственного Совета по выборам от промышленности, председателем Общества хлопчатобумажной промышленности, председателем Всероссийского союза промышленности и торговли и видным старообрядческим деятелем. Им была создана газета «Утро России», считавшаяся органом прогрессивного московского купечества, а сам он был сравнительно левых настроений и не боялся их высказывать.
Говорил он неплохо, но свои речи чрезвычайно тщательно подготовлял, – никогда не говорил экспромтом. Одной из его любимых тем было осознание купечеством своей роли в хозяйственной жизни и необходимость для купцов оставаться купцами, а не переходить в дворянство. Говорил он прямо то, что думал, иногда нарочито заострял вопрос и не старался приспособляться к настроениям своего собеседника»[95].
Павел Павлович активно включился в общественно-политическую деятельность на пике революции 1905 года. Во время состоявшегося в Москве летом 1905 года Торгово-промышленного съезда он выступил сторонником создания в России полноценного парламента. Съезд был закрыт властями, решившими, что предприниматели вышли за рамки своей компетенции, но Павел Павлович и его сторонники продолжили нелегальные заседания в доме миллионера. С этого момента Рябушинский стал одним из самых заметных лидеров группы оппозиционно настроенных крупных «молодых» московских капиталистов (А. И. Коновалов, С. Н. Третьяков, П. А. Бурышкин и др.), выступавших за неотложное реформирование страны.
Получилось так, что вышедших из купеческой среды молодых предпринимателей-миллионеров перестала устраивать отстраненность представителей крупного бизнеса от принятия политических решений. Им, создателям своих успешных бизнес-империй, стало казаться неправильным, что судьбами страны распоряжаются не они, уже делом доказавшие свою высокую эффективность, а какие-то назначенные царской волей бюрократы.
Рябушинского и других адептов частного предпринимательства называли «буржуазистами», и они составили либеральную оппозицию самодержавию.
Его политическая биография началась в 1905 году, когда в условиях начавшейся революции 35-летний фабрикант возглавил группу либерально настроенных «молодых», как их стали называть, промышленников, противостоящих верноподданным «старикам» во главе с председателем Московского Биржевого комитета Н. А. Найденовым. Политическим кредо «молодых» стал так называемый буржуазизм – идеология, имеющая в основе убеждение, что наступивший XX век должен стать в истории страны веком буржуазии. В отличие от отцов, их не удовлетворяла социальная роль верноподданных, а в основе их действий лежало стремление к тому, чтобы российское «третье сословие» заняло в обществе подобающее ему место.
Прошло совсем немного времени, и П. П. Рябушинский с единомышленниками приступил к созданию собственной «умеренно-прогрессивной партии». По сути, эта небольшая партия разделяла главные идеи кадетов, ратуя за всеобщее избирательное право, принудительный выкуп части помещичьих земель и т. д., но она никак не соглашалась с требованием интеллигентов-либералов восьмичасового рабочего дня, который непременно привел бы к спаду производства, а также была против предоставления широкой автономии для Польши и Финляндии.
Однако этот партийный проект московских деловых кругов быстро заглох, и Павел Павлович вступил в ряды Торгово-промышленной партии, блокировавшейся на выборах в Первую Государственную думу с Союзом 17 октября.
С началом работы Первой Государственной думы деятельность Торгово-промышленной партии замерла, и в ноябре 1905 года П. П. Рябушинский примкнул к более влиятельным октябристам. Более того, он даже был избран членом ЦК Союза 17 октября, но и в этой партии он продержался недолго. Недовольный политикой ее лидера Александра Ивановича Гучкова, который тогда выступал сторонником правительства и поддерживал военно-полевые суды, введенные П. А. Столыпиным, Павел Павлович перешел в созданную левыми октябристами Партию мирного обновления. Партия заявила о себе как о «непримиримо-оппозиционной по отношению ко всякому антиконституционному правительству» и с этой точки зрения решительно отказавшейся «поддерживать нынешнее министерство».
Павел Рябушинский много занимался общественно-политической деятельностью. Многие считали его убеждения левыми <…> Однако взгляды П. Рябушинского определялись влиянием старообрядчества. Преследуемые со времени правления Алексея Михайловича староверы создали свою собственную систему ценностей, позволявшую им выстоять в окружавшем их вражеском мире. П. П. Рябушинский был одним из признанных лидеров московских старообрядцев, он решительно выступал против религиозной нетерпимости и политических преследований, в защиту свободы мысли, совести и слова. Его поддерживала группа предпринимателей Москвы.
К сожалению, Партия мирного обновления также не смогла добиться значительного успеха как политический проект. Позиционируясь между кадетами и октябристами, представители этой партии надеялись установить себя в качестве политического центра, но на практике оказались лишь слабой прослойкой между двумя основными либеральными объединениями. Попытка Партии мирного обновления одновременно ослабить как революционные, так и реакционные силы провалилась. Численность партии не превышала 2000 человек, а ее представительство в Государственной думе второго и третьего созывов варьировалось от трех до восьми человек.
В архиве П. П. Рябушинского сохранилось письмо к А. И. Гучкову, относящееся ко времени первой революции. В нем говорилось: «Вообще Россия опять в ужасном виде и упадке, и мы с Вами напрасно очень уж оптимистичны! Мы результатов не увидим, и мы должны себя признать жертвой сего времени <…> Прошлое гибнет, а новое еще долго не начнет нарождаться <…> Вдруг еще временно явится и Иван Грозный»[96].
Опасения Павла Павловича были обоснованными, и «Иван Грозный», как теперь известно, вскоре явился: Россия в XX веке оказалась в таком же террористическом разгроме, какому подверг Русь царь Иван Васильевич…
Главное, что выделяло Павла Павловича Рябушинского из среды его коллег и партнеров, – это острое, почти болезненное чувство ответственности за доставшееся ему по наследству дело и за страну. Он, пожалуй, был первым, кто открыто заявил: предприниматели – это люди, которые способны обеспечить достаток и процветание, а посему они и есть истинные хозяева будущей России.
Он был человеком удивительно честным, и все это знали. Когда во время войны Земский и Городской союзы решили послать делегацию к императору (в составе шести человек – по три от каждого из союзов), Городской союз, наряду с М. В. Челноковым и Н. И. Астровым, выбрал Павла Павловича и не выбрал А. И. Гучкова, который также был кандидатом. По воспоминаниям П. А. Бурышкина, «многие из участников Городского съезда, где происходили выборы, говорили: Рябушинский царю правду скажет»[97]. Павла Павловича все уважали за то, что «не боялся он ответственности и не хотел перекладывать ее на других»[98].
И Павел Павлович никого и ничего не боялся. Например, в начале 1911 года он подписал знаменитое «Письмо 66», письмо богатейших представителей торгово-промышленного капитала Москвы (капиталы подписавшихся составляли гигантскую сумму в полмиллиарда рублей) с протестом против репрессий министра народного просвещения Льва Аристидовича Кассо в отношении преподавателей Московского университета, которых уволили после студенческих волнений «памяти Толстого». Это письмо (по сути, первая акция протеста бизнеса по вопросу, напрямую его не касающемуся) было напечатано в газете Рябушинского, и в нем говорилось о том, что «никакие проявления “твердой власти”, никакие волевые импульсы не дадут родине покоя, пока не будут идти рука об руку со слишком затянувшимися реформами»[99].
О болезненности этого протеста для правительства можно судить по реакции проправительственных газет. В частности, газета «Новое время» гневно написала: «Как все эти Рябушинские, Морозовы и прочие не понимают, что в случае переворота они все будут повешены <…> Либеральная буржуазия, включая среднее дворянство, чиновничество и купечество, беспечно идет к краю революционной пропасти вместе со своими титулами, чинами и капиталами»[100].
Тогда Павлу Павловичу Рябушинскому так не казалось…
4 апреля 1912 года на обеде, устроенном торгово-промышленным миром Москвы в честь премьер-министра В. Н. Коковцова, он провозгласил тост: «Не за правительство, а за русский народ, многострадальный, терпеливый и ожидающий своего истинного освобождения!»[101]
И он действительно был убежден, что власти не должны мешать проявиться творческой силе русского народа.
А московский городской голова Николай Иванович Гучков, выходец из купеческой семьи и родной брат бывшего председателя Думы А. И. Гучкова, негодовал: «Павел Рябушинский? Да это такой подлец и мерзавец, каких свет не родил!»[102] И тот же В. Н. Коковцов возмущался: «Московских купцов мало жгли в 1905 году, что они еще не образумились. Вот дворяне – другое дело. Им въехали порядочно, и потому они протрезвились»[103].
Но для многих предпринимателей Рябушинский был не смутьяном, а героем. Вот, например, что писал ему владелец Московского металлургического завода Юлий Петрович Гужон: «Вы один говорили дело, говорили с общегосударственной точки зрения, а не как торгаш и промышленник. Уверен, что ваш пример вызовет последователей. Давно пора»[104].
Согласно донесению полиции, слова Рябушинского вызвали много толков в обществе и подняли его популярность. И тут следует отметить: одно дело – подписать письмо, и совсем другое – публично высказать в глаза премьер-министру свои претензии. Так московские миллионеры еще никогда себя не вели.
Предприниматели хотели видеть Россию великим государством и хотели, чтобы власть не цеплялась за отжившее прошлое, а была полна жизни, полна устремлений к новому. Идя вместе с народом, она должна была бы вести всех к прогрессу, к созданию великой свободной России.
Идеолог молодой российской буржуазии, Павел Павлович Рябушинский постоянно воевал с правительством. На одном из выступлений он вдруг выкрикнул: «Одна надежда, что наша великая страна сумеет пережить свое маленькое правительство!»[105]
После начала мировой войны Рябушинский как политическая фигура на некоторое время уходит в тень. Известно, что с начала 1915 года он находился в действующей армии, занимаясь деятельностью организованного на средства Биржевого и Купеческого обществ подвижного лазарета, а также санитарного лазарета, устроенного самими братьями Рябушинскими. За свою патриотическую деятельность лидер московской буржуазии в 1916 году был награжден сразу двумя орденами – Анны 3-й степени и Станислава 2-й степени.
На самом деле, Первая мировая война стала звездным часом Павла Павловича, и два ордена, врученных ему, – не случайность. Он принял самое активное участие в создании сети военно-промышленных комитетов (ВПК) для мобилизации частной индустрии на нужды войны, а сам он был избран председателем Московского ВПК.
С августа 1914 года Рябушинский активно участвовал в оказании помощи больным и раненым воинам, выезжал на фронт, явился инициатором создания военно-промышленных комитетов (май 1915 года). В июне 1915 года он – председатель Московского военно-промышленного комитета, с того же времени – председатель Московского биржевого комитета.
Прекрасно осознавая техническую отсталость России, видя, как это обстоятельство роковым образом сказывается на ходе боевых действий во время Первой мировой войны, Павел Павлович Рябушинский инвестировал огромные средства в развитие отечественной оборонной промышленности.
Он сознательно строил свой образ – образ активного, мобильного, понимающего свой и более широкий государственный интерес русского капиталиста. В нем удивительным образом уживались своеобразная деловая этика старообрядческой среды, широта души русского купца и благотворителя и железная хватка предпринимателя XX века.
Если раньше говорили noblesse oblige – дворянство обязывает, теперь нужно сказать propriété oblige – собственность обязывает (богатство обязывает).
Владимир, брат Павла Павловича, потом вспоминал: «Старший брат нас часто наставлял: “Богатство обязывает”. Так и другие роды понимали, но подкладкой этого, хотя часто и несознаваемой, конечно, была твердая христианская вера отцов и дедов. Богатство обязывает»[106].
Согласно «Отчету и балансу П. П. Рябушинского на 1 января 1916 года», Павел Павлович владел имуществом на общую сумму в 5,0 млн рублей, в том числе акции Московского банка – на 1,9 млн рублей, семейной текстильной фирмы – на 1,1 млн рублей, типографии, где печаталась его газета, – на 0,5 млн рублей.
Дом на Пречистенке (нынче Гоголевский бульвар, 6) оценивался в 200 000 рублей. Об этом доме хорошо знавший Рябушинских П. А. Бурышкин пишет так: «Жил он на Пречистенском бульваре, в доме, который раньше принадлежал Сергею Михайловичу Третьякову, бывшему городскому голове и одному из создателей галереи. Дом был большой, не слишком парадный и со вкусом обставленный. Он памятен мне не по большим приемам, которые бывали сравнительно редко, а по бесконечному количеству заседаний, там происходивших. Особенно помню нашумевшие когда-то “экономические беседы” объединений науки и промышленности. Правда, науки были представлены не очень многочисленно, но “промышленности” было много, хотя приглашали с разбором, главным образом тех, кто мог принять участие в беседе. Председательствовал на этих собраниях, с большим блеском, профессор С. А. Котляровский»[107].
Газета «Биржевые ведомости» за 15 июня 1915 года писала о П. П. Рябушинском: «Странная и своеобразная фигура – этот московский миллионер, нечто среднее между старообрядческим начетчиком и английским дельцом. Находясь в самой гуще политической борьбы и прекрасно понимая неизбежность смуты, он не только продолжает развивать дело, но и призывает к этому и других»[108].
В издаваемой Павлом Павловичем газете «Утро» постоянно высказывались взгляды «противоправительственного направления». В апреле 1907 года он в административном порядке был выслан из Москвы, так как газета «Утро», несмотря на сделанные неоднократно предупреждения, продолжала держаться своей линии. Брат Дмитрий Павлович тогда отправил ему телеграмму: «Узнали сегодня об административной тяжкой каре, которая тебя постигла. Выражаем глубокое уважение к твоему твердому и благородному образу действий»[109]. А через некоторое время Павел Павлович уже приступил к изданию своей новой и получившей широкую известность газеты «Утро России»[110].
Страшно становится за Россию, когда нам приходится с подозрением относиться к своей собственной власти, когда народ спрашивает тебя: «За кого она – эта власть?» Создавшееся невыносимое положение нам всем понятно; лишь одна русская власть остается глуха ко всем к ней обращениям, не слышно стона и сдержанного ропота народа. И в результате все мы сейчас остановились и чего-то ждем. Что нам делать во имя спасения России? Мы знаем только, что так продолжаться не может.
Старший из братьев Рябушинских стремился осуществить свою мечту – привести к власти русскую буржуазию, и в годы войны он активно сотрудничал с либеральными кругами, которые объединились в Прогрессивный блок. Павел Павлович призывал либералов к «полному захвату» исполнительной и законодательной власти, и именно в его газете «Утро России» был опубликован список предполагаемого «правительства общественного доверия», к которому стремилась оппозиция.
25 августа 1915 года на совещании Московского ВПК П. П. Рябушинский заявил о необходимости давления на центральную власть для вовлечения общественных сил в управление страной. Он подчеркивал, что «нечего бояться», так как власти будут вынуждены идти на уступки из-за ухудшающейся ситуации на фронте. Павел Павлович был уверен, что нарастающий политический кризис заставит императора привлечь буржуазию к управлению. В конце 1916 года он отметил, что «власть ведет страну к гибели» и к «прорыву народного гнева».
Естественно, с властью стали возникать конфликты. Издания Рябушинского «Утро» и «Народная газета» были закрыты, а его самого на время выслали из Москвы за то, что, несмотря на предупреждения, его издания продолжали придерживаться антиправительственной позиции. Плюс, конечно же, недовольство властью у Павла Павловича усиливалось его старообрядческим происхождением.
Это очень важно понимать, ибо П. П. Рябушинский «стремился добиться единения различных старообрядческих толков и активизировать их выступления за политическую и религиозную свободу», мечтал «возродить Русь самобытную, независимую», и его страшно раздражали «особенность» государственного управления России, «постоянное отставание от других народов и государств» и «неумение довести начатое до конца»[111].
П. А. Бурышкин, предприниматель и автор книги «Москва купеческая», который был членом редакционного комитета газеты «Утро России», потом вспоминал: «Излюбленная тема Рябушинского: взаимоотношения между купечеством и дворянством»[112]. При этом Павел Павлович всегда противопоставлял предприимчивое купечество дворянству, которое, по его мнению, превратилось в «тормозящее сословие», мешавшее русской буржуазии «войти во власть».
Нам, очевидно, не миновать того пути, каким шел Запад, может быть, с небольшими уклонениями. Несомненно одно, что в недалеком будущем выступит и возьмет в руки руководство государственной жизнью состоятельно-деятельный класс населения.
Удивительно, но П. П. Рябушинский никогда не выставлял свою кандидатуру на выборах, так как был очень сильно загружен в семейном бизнесе. Лишь в сентябре 1915 года он был избран в состав Государственного совета от промышленности, но серьезно проявить себя в нем не успел. Он лишь высказался о том, что существующая власть может погубить Россию: «Мы, люди порядка, признающие идею власти <…> Но мы боимся существующей власти. Мы ждем в настоящем не охраны власти, а возможности охраны России от существующей власти, чтобы этим предохранить Россию от государственного уничтожения, а может быть, даже и государственной смерти <…> Но в глазах власти всякая организованность есть уже преступление»[113].
И он предостерег власть: «Все наболело, наша власть потеряла Бога, долг, правду. Мучается Россия, тщетно протягивает к престолу свои руки. Она просит хлеба, а ей дают камень. Мы пришли с последним словом. Пойдет ли, наконец, высшая власть со своим народом или против него. В последнем случае просто может пасть. Не испытывайте же больше русский народ, горе будет нам»[114].
Мы знаем, что никакими полицейскими приказами нельзя изменить экономических законов, которые могут жестоко покарать каждую власть.
После Февральской революции 1917 года Павел Павлович Рябушинский приветствовал падение самодержавия, призывал «к единству социальных сил» и убеждал Временное правительство в недопустимости двоевластия и необходимости идти на «радикальный разрыв власти с диктатурой Советов».
Февральскую революцию Павел Павлович воспринял с надеждой. Он тогда даже позволил себе шутить: «Мы вот теперь говорим, что страна стоит перед пропастью. Но переберите историю: нет такого дня, чтобы эта страна не стояла перед пропастью. И всё стоит»[115].
28 марта 1917 года его брат, Дмитрий Павлович Рябушинский, написал ему: «Дорогой Павел. Особенно тебя хочется приветствовать по случаю обновления России, ведь в течение многих лет из среды торгово-промышленного класса ты был главным и неустанным борцом за права и свободу»[116].
И Павел Павлович действительно верил, что все в России теперь поправится. Он говорил: «Старая власть все разрушала и мертвила. Нам нужно время, чтобы оживить хозяйственную жизнь страны во всех ее проявлениях»[117].
Он был уверен, что торгово-промышленный класс не боится «новой жизни и новых ее форм» и стремится к «общей гармонии великих государственных задач». Он был уверен, что Россия наверстает потерянное в прошлом, и он чувствовал свою личную ответственность за экономическое будущее страны.
Общими усилиями должна быть создана великая Россия. Отбросим все сомнения – русский народ никого не обидит. Перед нами занимается заря новой жизни.
Впрочем, активного участия в Февральской революции Павел Павлович Рябушинский не принял. За год до ее начала он заболел туберкулезом легких, что вынудило его существенно ограничить свою общественно-политическую активность.
В начале 1916 года Рябушинский тяжело заболел. У него открылся туберкулез – болезнь, которая уже свела в могилу младшего брата Федора. «В последнее время, – сообщал начальник московской охранки 25 февраля 1916 года, – тяжелая хроническая болезнь председателя МВПК П. П. Рябушинского (горловая чахотка) обострилась в такой степени, что он не только лишен возможности принимать личное участие в деятельности названного общественного учреждения, но слабость и постоянное кровотечение из горла не позволяют ему выехать из Москвы. Тем не менее он старается руководить принятым на себя делом посредством письменных распоряжений.
Однако уже к лету 1917 года настроение Павла Павловича кардинально поменялось. Остановить развал страны не удалось. Временное правительство уступило диктату Советов.
19 марта 1917 года на открытии 1-го Всероссийского торгово-промышленного съезда в Москве П. П. Рябушинский сказал, что с началом Первой мировой войны патриотические служение в России стало весьма уважаемым и почетным. Он подчеркнул: «На нас, торгово-промышленном классе, лежит великая ответственность за наше будущее. Чтобы приступить к созидательной работе, нужны определенные стимулы, нужно знать, что то, что мы создаем, послужит на пользу всем. Работая как частные люди, – потому что на этом зиждется наша деятельность, – творя свое частное дело, мы в то же время творим дело и государственного строительства»[118].
Последняя фраза исключительно важна, ведь ни один предприниматель не начинает свое дело «ради общества». Напротив, он всегда имеет частную экономическую и неэкономическую мотивацию. Но при этом «важно, чтобы они не расходились с интересами более широкой группы, и чтобы в результатах предпринимательской деятельности просматривалась общая польза»[119].
Умение извлечь частную выгоду и прибыль из общих дел, общих проблем и даже бедствий – вплоть до наживы на войне, голоде, разрухе, за ним всегда признавали, но вот общих преимуществ, общей выгоды за ростом частных прибылей и капитализма в целом не видели. Общество <…> в 1917 году не приняло бы тезис о том, что «что хорошо для Рябушинского, хорошо для России».
3 августа 1917 года в Москве открылся 2-й Всероссийский торгово-промышленный съезд, и выступление П. П. Рябушинского стало сенсацией. Согласно отчету в «Русских ведомостях», он заявил: «Естественное развитие жизни идет своим чередом и жестоко покарает нарушителей экономических законов. Может быть, неизбежен для России финансово-экономический провал. И лишь тогда, когда катастрофа станет всем очевидной, поймут, каким неверным шли путем. Костлявая рука голода и народной нищеты схватит за горло друзей народа, членов разных комитетов и Советов. Тогда они опомнятся»[120].
«Друзьями народа» тогда именовали себя народники и их идейные наследники эсеры, преобладавшие во Временном правительстве. И речь в выступлении Павла Павловича шла именно о них. Как видим, тут не было никакой угрозы, а только трезвый прогноз и предостережение.
Но через три дня в газете «Рабочий и солдат» появилась статья И. В. Сталина «Чего хотят капиталисты?» И там слова Рябушинского процитированы так: «Может быть, для выхода из положения потребуется костлявая рука голода, народная нищета, которая схватила бы за горло лжедрузей народа, демократические Советы и комитеты». И далее автор статьи негодующе восклицал: «Вы слышите: “потребуется костлявая рука голода, народная нищета”… Господа Рябушинские, оказывается, не прочь наградить Россию “голодом” и “нищетой” для того, чтобы “схватить за горло” демократические Советы и комитеты»[121].
Н. И. Бухарин в брошюре «Классовая борьба и революция в России» говорил уже о «плане Рябушинского»: «В экономической области систематически и упорно проводился план Рябушинского – взять рабочих “костлявой рукой голода”»[122].
Дальше – больше. 7 октября 1917 года Л. Д. Троцкий огласил в Совете Республики декларацию фракции большевиков: «Цензовые [то есть имущие] классы держат курс на “костлявую руку голода”, которая должна задушить революцию»[123].
Так, при деятельном участии И. В. Сталина и его «коллег» возникла формула «удушить революцию костлявой рукой голода», и эта формула была приписана Рябушинскому.
В большевистской России костлявая рука голода стала реальностью. Во время Гражданской войны она «держала за горло» прежде всего население крупных городов Центральной России. А сразу после окончания войны голод в Поволжье достиг размеров, не виданных со времен Бориса Годунова. Большевики воспользовались ситуацией для наступления на православную церковь. 23 февраля 1922 года был принят декрет об изъятии церковных ценностей «для помощи голодающим». В рамках пропагандистского обеспечения «изъятия» был изготовлен шрифтовой плакат с надписью: «Бывший московский банкир Рябушинский за границей сказал: – Костлявая рука голода задушит Советы в России. Надо добиться, чтобы у Советской Власти не было золота на покупку хлеба голодным. Кучка князей церкви, торгуя и играя муками голодных, вздумала провести в России волю этого биржевика. Карта контрреволюции будет бита. Золото и серебро из храмов рабочий возьмет. Золото обменяет на хлеб. Хлебом накормит голодных».
Как видим, высказывание П. П. Рябушинского про «костлявую руку голода» было умышленно переиначено. Как следствие, Павел Павлович был записан в число главных врагов рабочего класса. И это страшно, ведь врагом был объявлен человек, который 3 августа 1917 года, выступая на открытии Всероссийского торгово-промышленного съезда, сказал: «В этот трудный момент, когда надвигается новое смутное время, все живые культурные силы страны должны образовать одну дружную семью. Пусть проявится стойкая натура купеческая! Люди торговые, надо спасать землю русскую!»[124]
Врагом был объявлен человек, который в том же августе 1917 года обращался к А. Ф. Керенскому с такими словами: «Хлеба в России достаточно, но будут голодать и умирать от голода люди от неправильного распределения. Неужели новая власть отнесется к словам знающих, как относилась и погибшая старая? Кошмарные мысли о голоде миллионных масс, пример которому может быть только в Индии, и ответственность перед своею совестью заставляют меня говорить о необходимости сверхсрочных мер. Нужно помнить, что в голодных губерниях находятся почти все заводы, работающие на оборону. Не страшна гибель наша и тех, кому поручено питание населения, а страшна гибель свободы, которая может быть растоптана во время голодных бунтов, и опять наступит безысходная духовная и материальная нищета народа»[125].
Ну а дальше для П. П. Рябушинского все развивалось, как говорится, по накатанной. Потеряв всякую надежду на установление конституционного строя (в этом смысле идеальной моделью он считал США), Павел Павлович поддержал мятеж генерала Л. Г. Корнилова. В самом выступлении генерала в августе 1917 года Рябушинский участия не принял, но он финансировал Союз офицеров, а после поражения Корнилова вообще отошел от политической деятельности. Находясь в Крыму на лечении от туберкулеза, он был арестован по решению Симферопольского Совета как «соучастник заговора», но вскоре освобожден по личному распоряжению Александра Федоровича Керенского.
Рябушинский был арестован в Крыму и избежал больших неприятностей благодаря заступничеству С. Н. Третьякова и С. А. Смирнова. Они в тот момент вели переговоры в Петрограде о вхождении в новый состав кабинета Керенского и, узнав об аресте, добились у главы правительства немедленного освобождения тяжело больного (вновь обострился туберкулез) Рябушинского.
После освобождения Павел Павлович отправил в Москву телеграмму: «Мой ничем не оправданный арест снят. Очень благодарю всех за сочувствие. Можно лишь скорбеть, что у нас вместо желанной, действительной свободы самовольно восстановили произвол и насилие»[126].
В 1919 году Павел Павлович уехал в Париж, безуспешно пытаясь наладить деятельность Союза бывших промышленников и банкиров и надеясь на экономический крах большевиков. В 1921 году в связи с началом НЭПа он посчитал, что коммунистическое правление изжило себя, и стал активно готовиться к возвращению для участия в возрождении России.
Считается, что именно Павел Павлович возглавлял во Франции клан Рябушинских. И это именно он, непререкаемый авторитет среди младших братьев, в 1920 году создал в Париже Торгпром – российский торгово-промышленный и финансовый союз, считающийся антисоветской политической организацией. На правах членов Торгпром включал в себя многие эмигрантские объединения и предпринимательские союзы. В политическом отношении Торгпром[127] определял будущий строй России как правовое демократическое государство, уважающее частную собственность и экономические свободы. Союз «координировал деятельность центральных и местных организаций буржуазии», а также агитировал «за необходимость сохранения частнопредпринимательского строя»[128].
Торгпром был связан с Промышленной партией – еще одной антисоветской организацией. Во всяком случае именно так утверждали власти СССР, обвинившие Промпартию во вредительстве в различных отраслях промышленности и на транспорте. Кроме того, согласно обвинению, Промпартия и Торгпром готовили вместе с французским генеральным штабом иностранную интервенцию в СССР и свержение советской власти.
Этому было собрано множество «доказательств». Например, в октябре 1930 года на допросе в ОГПУ дал показания «бывший барон» А. А. Нольде, дореволюционный председатель Костромского комитета торговли и мануфактур, из которого сделали врага советской власти. А. А. Нольде заявил, что в Париже связывающим центром вредительской организации в СССР с белой эмиграцией являлся А. И. Штуцер, который состоял на работе в Парижском торгпредстве по экспорту льна. Этот Штуцер находился в связи с Торгпромом, с ним согласовывалась общая политика вредительства в СССР, и от него получались директивы. А. А. Нольде показал, что указания шли через французскую миссию на имя некоего Константина Суздальцева, а тот указывал, что английское отделение Торгпрома в лице М. П. Рябушинского ведет общую согласованную линию с Торгпромом в Париже, и что всем этим делом руководит Франция.
В том же октябре 1930 года на допросе в ОГПУ дал показания арестованный по делу Промпартии профессор И. А. Калинников, и он заявил, что идеологами и пособниками всех вредительских устремлений иностранных интервентов, то есть правительства Франции и иностранных капиталистов вкупе с русской белоэмиграцией, были руководители Промышленной партии. А они во время своих заграничных поездок входили в непосредственный контакт с правительственными и парламентскими кругами Франции и руководителями Торгпрома, русскими белоэмигрантами Рябушинским, Гукасовым, Маташевым и другими. А руководителем армий интервентов со стороны Франции выдвигался известный русский генерал А. С. Лукомский.
Цену таким «показаниям» мы теперь хорошо знаем. Их было собрано много, и из таких разрозненных и разнокалиберных «следственных данных» удалось слепить страшную картину многолетней враждебной работы. А выявлять «вредителей» в те времена умели. В итоге прокурор СССР А. Я. Вышинский на судебном заседании 11 марта 1938 года объявил, что в деле Промпартии «первую скрипку играли белоэмигранты Рябушинский и генерал Лукомский»[129].
Он также сказал, что промпартийцы не только занимались вредительством и готовили на случай войны диверсионные акты, но и систематически вели шпионскую работу, что в программе Промпартии «заострялось внимание на диверсиях в Москве, Ленинграде, Донбассе, на Урале путем взрывов мостов, порчи ж.-д. путей, взрывов электростанций, остановки заводов и фабрик»[130].
И вывод был сделан такой: «Теперь ясно, почему здесь и там у нас перебои, почему вдруг у нас при богатстве и изобилии продуктов нет того, нет другого, нет десятого. Именно потому, что виноваты в этом вот эти изменники. Тем более это давало им почву для создания настроений против системы нашего хозяйственного управления, против всей системы Советской власти. Бить по насущнейшим потребностям населения – это, в сущности говоря, выполнять старую директиву Рябушинского, который собирался костлявой рукой голода задушить пролетарскую революцию. Не удалось!»[131]
Промпартия была разгромлена, и следствие утверждало, что «враги народа» получали инструкции от Павла Павловича Рябушинского и якобы это происходило в 1928 году. Представленные протоколы «тщательно фиксировали» подробности встреч и содержание его указаний. Некоторую заминку суда, правда, вызвало прозвучавшее на процессе сообщение о том, что П. П. Рябушкинский… умер в 1924 году. И тогда весь гнев переключился на другого Рябушинского – «белобандита» Владимира Павловича, оказавшегося в «своре хозяев и вдохновителей» тех, кто попал на скамью подсудимых по делу Промпартии. Про Владимира Павловича в советской прессе писали так: «Владимир Рябушинский, представитель своего класса, чье хищное лицо выступает из показаний злоумышленников и материалов обвинительного заключения, 7 июля 1930 года призывал на страницах “Возрождения” [так назывался неофициальный печатный орган Торгпрома – Авт.] к антисоветской войне. Вместе с Пуанкаре и французскими империалистами он протягивает лапы к советской земле и намечает сроки свержения советской власти»[132].
А что же Павел Павлович Рябушинский? К сожалению, как отмечает П. А. Бурышкин, его жизнь «была омрачена его тяжелой болезнью – туберкулезом, который начался у него во время войны»[133]. В те годы это было смертным приговором.
Рассуждая в эмиграции о причинах произошедшего в России, Павел Павлович в сентябре 1920 года говорил: «Многие из нас давно предчувствовали катастрофу, которая теперь потрясает всю Европу, мы понимали роковую неизбежность внутреннего потрясения в России, но мы ошиблись в оценке размаха событий и глубины, и вместе с нами ошибся весь мир. Русская буржуазия, численно слабая, не в состоянии была выступить той регулирующей силой, которая помешала бы событиям идти по неверному пути. Вся обстановка прошлого не способствовала нашему объединению, и в наступивший роковой момент стихийная волна жизни перекатила через нас, всех нас смяла, размела и разбила»[134].
Социальная изоляция в обстановке общенационального кризиса, отсутствие поддержки в народных низах, генетической связью с которыми гордился московский миллионер, – всё это парализовало капиталистическую альтернативу в стране и придало трагический оттенок судьбе Павла Рябушинского, разделившего историческую участь своего класса.
Получается, что успешный предприниматель и общественный деятель Павел Павлович Рябушинский потерпел полное фиаско в роли политика. Вступив в борьбу с царским самодержавием, он был уверен, что третье сословие в лице промышленников и банкиров сможет вывести Россию на новый уровень развития, для чего достаточно лишь убрать силы, тормозящие прогресс. Он полагал, что, научившись управлять банками и мануфактурами, он и подобные ему люди справятся с управлением страной гораздо лучше царя и его консервативной бюрократии. Но на деле все оказалось совсем по-другому. Поспособствовав падению царской власти, Павел Павлович не сумел воспользоваться плодами революции, которая вслед за монархией и дворянством смела и русскую буржуазию.
Павла Павловича Рябушинского, великого русского промышленника и мецената, не стало 19 июля 1924 года. Ему было всего 53 года, и его похоронили на кладбище Батиньоль в Париже.
Как уже говорилось, Павел Павлович был женат дважды.
Его первая жена, Александра Ивановна Бутикова, дочь московского суконного фабриканта, подарила П. П. Рябушинскому сына Павла, родившегося в 1896 году[135].
После долгих судебных разбирательств Павел Павлович добился развода, и Александра Ивановна снова вышла замуж, найдя себе новую любовь – отставного поручика Николаевского лейб-гвардии конного полка Владимира Валериановича Дерожинского. Но в 1910 году и этот брак распался. А в третий раз Александра Ивановна вышла замуж за Ивана Ивановича Зимина (1875–1922), бывшего одним из директоров Товарищества Зуевской мануфактуры И. Н. Зимина.
После революции судьба Александры Ивановны Бутиковой-Рябушинской-Дерожинской-Зиминой не прослеживается вообще никак. По одной из версий, в 1918 году она с мужем и двумя сыновьями (Павлом от первого брака и Сергеем от третьего брака) уехала в Италию. По другой версии, она умерла в середине 1920-х годов от голода и болезней.
Второй женой П. П. Рябушинского была разведенная Елизавета Григорьевна Мазурина (урожденная Голикова), имевшая троих детей от первого брака с фабрикантом и музыковедом Константином Митрофановичем Мазуриным. Детей звали Татьяна, Ольга и Константин. А от их брака родились еще трое детей: Анна, Сергей и Владимир.
Из совершенно обрывочных сведений следует, что Сергей «рано погиб» или «умер в детстве», а Владимир умер в 1925 году.