Евфимия Павловна Рябушинская родилась 8 августа 1881 года в Москве.

В 1902 году она вышла замуж за Василия Васильевича Носова, одного из владельцев известной московской суконной фирмы, сына купца-старообрядца Василия Дмитриевича Носова и Августы Дмитриевны Жучковой.

Старинное раскольничье имя Евфимия, которое Фима (так звали ее домашние) унаследовала от своей бабушки, совершенно не отражало ее сущность. В двадцать лет она вышла замуж за человека, который влюбился в нее с первого взгляда. Хотя семья Носовых, занимающаяся сукном, не могла похвастаться таким же состоянием, как Рябушинские, в старообрядческом купеческом обществе они пользовались уважением. Что интересно, Вера, сестра Василия, была замужем за Алексеем Александровичем Бахрушиным, сыном купца и основателем первого частного театрального музея в Европе.

Для старика Василия Дмитриевича Носова было почетно выдать дочь за кожевенника Бахрушина, но мнение сына, желавшего жениться на одной из Рябушинских, по слухам, было встречено с неодобрением. Ю. А. Бахрушин, сын А. А. Бахрушина, потом вспоминал, что семья его тетки считалась неподходящей «для солидной жизненной установки Носовых». Тем не менее В. В. Носов настоял на своем, и его отцу пришлось смириться с выбором сына и «не обращать внимания на экстравагантность новой невестки»[242].

В самом деле, Фима была из рода Рябушинских, а о них в последнее время ходила дурная слава, и связано это было с их деяниями, недопустимыми для благонравных староверов. Василий Дмитриевич Носов с трепетом относился к кодексу купеческой чести, и, несмотря на всю свою любовь к детям, он не мог заставить себя жить под одной крышей с избранницей своего единственного сына Василия. Так что он принял решение построить для себя и младшей дочери новый дом, а большой семейный особняк отдать сыну и его супруге.

В итоге молодая пара поселилась в старом доме Носовых, расположенном на углу Малой Семеновской и Введенской площади. Хотя район не отличался особой престижностью, для ткацкого производства он был идеален благодаря близости к пруду и реке Яузе (на различных стадиях производства текстильные предприятия потребляют большие объемы воды). Кроме того, неподалеку находилось Преображенское кладбище, где располагалась община старообрядцев-беспоповцев. С течением времени Носовы разбогатели, купили несколько соседних участков и построили новые фабричные корпуса. Они производили не только сукно для армии под маркой «Промышленно-торгового товарищества мануфактур братьев Носовых», но и особое «кавказское сукно» для черкесок. Рядом с фабричной конторой отец Василия построил дом, который Евфимия Павловна решила преобразовать в «дворец Козимо Медичи».

У супругов было достаточно средств, и Василий Васильевич с готовностью поддерживал любые идеи своей любимой жены, так как сам был человеком по натуре очень спокойным. Что же касается отца Носова, то он с явным неодобрением наблюдал за происходившим в старом особняке, но не вмешивался в жизнь своего единственного сына.

Фима с решимостью взялась за переделку дома. За два года архитектор Иван Владиславович Жолтовский, который начал страстный роман с ее старшей сестрой Елизаветой, преобразил особняк до такой степени, что его залы стали не хуже, чем дворцовые интерьеры.

Помимо И. В. Жолтовского, Евфимия Павловна пригласила художников В. А. Серова, Е. Е. Лансере и М. В. Добужинского. Жолтовский оформил парадный зал второго этажа. Для украшения были использованы коринфские колонны из искусственного мрамора. Иллюзию двусветного зала создавал ряд зеркал, расположенных против арочных окон. Помещение напоминало парадные залы дворцов начала XIX века.

Валентин Серов отнесся к заказу Евфимии Павловны с большим интересом. Ему было предложено выполнить роспись торцевой стены парадной столовой. Валентин Александрович подготовил 29 эскизов на античную тему «Диана, превращающая Актеона в оленя». Однако внезапная смерть 5 декабря 1911 года помешала ему выполнить все задуманное.

С октября 1912 по апрель 1913 гг. в особняке Носовой работал М. В. Добужинский, оформляя парадную лестницу. Выполненная им роспись потолка, имитировавшая мозаику, считается одной из самых известных его монументальных работ. Художник использовал насыщенные синий и черный цвета в сочетании с позолотой.

В результате особняк Евфимии Павловны стал одним из художественных центров Москвы, где устраивались литературные вечера, театральные представления, вернисажи с участием известных поэтов и художников.

Ю. А. Бахрушин пишет в своих «Воспоминаниях»: «Она была типичной представительницей меценатствующего московского капитализма. Окруженная поэтами-символистами и художниками-мирискусни-ками, она “рассудку вопреки, наперекор стихиям” превращала памятный мне по детству старый носовский дом на Введенской площади во дворец Козимо Медичи»[243].

Зимой 1910 года художник Константин Сомов пришел в гости на Введенскую и начал писать портрет Евфимии Павловны, находя ее «очень и очень интересной для живописи». Он потом рассказывал: «У нее очень особенное лицо. Сидит она в белом атласном платье, украшенном черным кружевом и кораллами, оно от Ламановой, на шее у нее четыре жемчужных нитки, прическа умопомрачительная»[244].

И кстати, знакомство Евфимии Павловны с Константином Андреевичем сыграло большую роль в формировании ее художественных вкусов. К. А. Сомов так и записал в своем дневнике: «Е. П. сегодня говорила мне, что я в ее жизни сыграл очень большую роль»[245].

17 января 1910 года Сомов написал сестре Анне Андреевне: «Днем к нам на файфоклок приезжала и другая моя модель, Носова <…> Блондинка, худощавая, с бледным лицом, гордым и очень нарядная, хорошего вкуса при этом»[246]. Они вместе бывали в театрах, на выставках и в музеях. Встречались они и после того, как работа над портретом была завершена.

А вот скульптор Анна Голубкина не впечатлилась нарядами Носовой-Рябушинской, но ее «особенное лицо» привлекло внимание. Она, как обычно, пыталась разгадать свою модель, и ей это удалось. Однако мраморный бюст, созданный ею, не удовлетворил заказчицу и ее семью, кроме брата Михаила, который купил гипсовую версию, удивляясь, как точно Голубкина передала характер сестры. Бюст, изображавший «вечно недовольную Фиму», выглядел даже более высокомерным, чем она была на самом деле. Анна Семеновна попыталась создать новый бюст, но вскоре отказалась от этой идеи, заметив: «То же самое получается. Радости в ней не вижу»[247].

Евфимия Павловна проявила себя не только как очаровательная, но и как весьма энергичная женщина. Ей удалось организовать стильный литературно-художественный салон, который привлекал выдающихся поэтов и художников своего времени, таких как Михаил Кузмин, Константин Сомов, Сергей Судейкин, Мстислав Добужинский и многие другие. Она часто позировала для своих портретов, и ее писали Александр Головин и Николай Феофилактов.

Евфимия Павловна обожала Англию и все с ней связанное. Ее племянник Ю. А. Бахрушин, который явно недолюбливал тетку, в своих «Воспоминаниях» потом написал: «Рябушинские имели особенность чрезвычайно громко разговаривать, орать, так что, когда они собирались вместе, всегда казалось, что в доме происходит какая-то невероятная ссора, а на самом деле велся самый мирный, задушевный разговор. Получившие в свое время английское воспитание, они строили свою жизнь в Кучине на манер британских помещиков, увлекались спортом, заводили английские газоны»[248].

Ю. А. Бахрушин считал, что для его тетушки заграница была недостижимым идеалом, которому она пыталась подражать – от последних мод из Парижа до особой почтовой бумаги. Особенно его поражали охоты, которые проводились в имении Кучино: с гончими, мужчинами в красных фраках и дамами в амазонках, как в современных сериалах о британской аристократии.

Не менее забавным было наблюдать, как Евфимия Павловна отправлялась на рыбалку с помощником, который нес для нее удобное кресло и большой зонтик. Как только кресло устанавливали и зонтик раскрывали, он подготавливал удочки, насаживал червяка на крючок и передавал снасть Евфимии Павловне, которая забрасывала ее в воду, сидя в кресле. Служитель стоял за ее спиной, и, если ей удавалось поймать рыбу или нужно было сменить насадку, она молча протягивала удочку назад, а он снимал рыбу или менял червяка. Ю. А. Бахрушин пишет в своих «Воспоминаниях»: «Мы, взирая на это священнодействие, молча переглядывались и посмеивались исподтишка»[249].

К тетушкиному увлечению коллекционированием племянник относился столь же скептически: «Евфимия Павловна собирала старинные силуэты и портреты русских мастеров XVIII века, но не ради их изучения или сохранения, а просто так – надо же что-нибудь собирать, чтобы не отстать от других, раз на коллекционерство мода. И даже здесь она ухитрялась рекламировать себя – репродукции силуэтов из ее собрания появлялись даже в специальных зарубежных изданиях»[250].

Тем не менее носовская коллекция портретных силуэтов в технике эгломизе (verre églomisé – нанесение рисунка на стекло сусальным золотом или серебром с последующей гравировкой тонкой иглой) не нуждалась в дополнительной рекламе, поскольку все предметы были высочайшего качества. В противном случае английский автор Нэвилл Джексон вряд ли включил бы девять ее миниатюр в свою «Историю силуэта».

Возможно, страсть к эгломизе пришла к Евфимии Павловне от старшей сестры Елизаветы, которая занималась росписью по стеклу, хотя не так важно, кто на кого влиял – Лиза на Фиму или наоборот. В их особняке на Семеновской была удивительная коллекция, и это было главное. В ней были и настоящие шедевры: два портрета кисти Рокотова, четыре Боровиковских и три Левицких, Тропинин, Венецианов и Орест Кипренский.

Ефимия Павловна широко меценатствовала, но это меценатство резко отличалось от меценатства Мамонтова, Третьякова, Морозова и им подобным. Она не ставила перед собой задачи содействовать развитию и процветанию русского искусства, а ограничивалась более скромной – прославления себя в искусстве. Сомов и Головин писали ее портреты, Голубкина лепила ее бюст, Серов, Сапунов и Судейкин расписывали стены и плафоны ее особняка, и поэт Михаил Кузмин создавал для задуманного ею любительского спектакля пьесу «Венецианские безумцы».

Интерес к искусству у Евфимии Павловны пробудился рано, и в этом нет ничего удивительного, так как ее братья имели коллекции очень высокого художественного достоинства. И она тоже стала собирать художественную коллекцию, ибо пример братьев Михаила и Степана в буквальном смысле заразил и ее. Она решила в своем особняке создать музей русского искусства и впоследствии передать его родному городу. Художник М. В. Добужинский потом писал о ней так: «Дом после своей смерти хочет передать городу, и ее мечта, чтобы выдающиеся и нравящиеся ей русские художники в этом доме сделали нечто. Вместе с домом Москве должна быть завещана и коллекция картин как городская художественная галерея»[251].

И в 1917 году, после Февральской революции, Евфимия Павловна передала (сдала на временное хранение) всю свою коллекцию в Третьяковскую галерею. А потом она эмигрировала. После декрета о национализации все эти вещи стали собственностью государства, и ныне в Государственной Третьяковской галерее находится 16 портретов из собрания Е. П. Носовой. В числе этих портретов есть и ее собственный – работы К. А. Сомова. А вот ее конный портрет работы А. Я. Головина оставался в особняке до 1960 года, после чего он поступил в Государственный Исторический музей.

В эмиграции Евфимия Павловна сначала жила в Париже, затем переехала в Рим. Там она и умерла 26 августа 1976 года. Ей было 95 лет, и она похоронена на римском кладбище Кампо-Верано.