Николай Павлович Рябушинский, родившийся в Москве 12 (24) мая 1877 года, в отличие от братьев, после смерти отца вдруг вышел из состава Товарищества мануфактур «П. М. Рябушинский и сыновья» и, получив свою долю родительского наследства, с головой погрузился в мир московской богемы.

Николая Павловича дома звали Николаша. Он считался беспутным и никчемным человеком. Если братья хотели покритиковать друг друга за неразумность, то говорили: «Ну я понимаю, если бы это Николаша сделал, но ты-то!»[168] Николай действительно жил весело, с купеческим размахом, и семейное дело его совершенно не интересовало. Это надо было постараться, но из завещания отца он в течение трех месяцев прокутил чуть ли не половину.

За один лишь 1900 год Николай Рябушинский истратил более 120 тысяч рублей отцовского наследства. А ведь были еще рестораны, цыгане, певицы, новинки от Фаберже – к их шедеврам «беспутный Николаша» питал почти маниакальное пристрастие!

«Беспутный Николаша», как его называли в семье, выбрал жизненным поприщем мир искусства. Он был склонен к экстравагантным поступкам, любил пожить на широкую ногу, и братьям даже пришлось одно время учредить над ним опеку, чтобы не дать молодому франту сразу же растратить всю свою долю семейного достояния.

Типичный пример. В какой-то момент Николаша увлекся автомобилями. Он легко купил себе 60-сильный Daimler и начел гонять на нем по улицам столицы, нарушая все правила. Штрафы его не останавливали. Однажды он даже наехал на пешехода, и пришлось «заглаживать вину»… конечно же, деньгами.

Но главной статьей расходов Николаши стала певица Фажетт из французского ресторана Омона в Камергерском переулке. А еще он выстроил в Петровском парке особняк, который получил название «Черный лебедь», и, по слухам, почти каждый вечер туда съезжались симпатичные актрисы и девушки «вольных взглядов», которые развлекали хозяина особняка и других гостей.

В своей книге «Москва купеческая» П. А. Бурышкин пишет: «Николай Павлович был художник, эстет, издатель “Золотого руна”, владелец нашумевшей в Москве дачи, находившейся в Петровском Парке и называвшейся “Черный Лебедь”. Эта вилла славилась оригинальностью меблировки, а устраивавшиеся в ней приемы – своеобразной экзотикой»[169].

Для московской богемы «Черный лебедь» был подлинным островом искусств, развлечений и экзальтированной праздности.

Художник С. А. Виноградов так написал в своих воспоминаниях: «Любил и умел Николай Павлович устраивать пиры-праздники, и в первую весну “Черного лебедя”, когда буйно зацвел яблоневый огромный сад, был устроен “Праздник яблоневого цветения”. Элегантная Москва, много красивых женщин съехалось на пир этот. Ну уж, конечно, все было сделано так богато, так пышно, что, кажется, уж и не придумать ничего лучше и изысканнее. Обед был сервирован на огромной открытой террасе, выходившей в цветущий яблоневый сад. Это же было действительно чудесно! А когда стемнело – то вдруг все цветущие деревья засветились маленькими разноцветными огнями и еще меньшие огоньки светились в густой весенней траве между яблонями, как светлячки. Даже я, близкий к Коле, не знал о приготовленной иллюминации. Это было волшебно. По всему саду были сервированы небольшие столы, и пировали до утренней зари в благоухающем, цветущем саду. Под яблонями около столиков были пущены прыгающие, ползающие, летающие заводные, вывезенные из-за границы кузнечики, лягушки, бабочки, ящерицы, пугавшие дам, а это еще прибавляло веселья. Игрушечками кто-то невидимо заведовал»[170].

А вот еще один отзыв современника: «Николай Павлович похож был на доброго, молодого, незлобливого лесного бога Пана. Пышные, волнистые, русые волосы, голубые глаза, усы были уничтожены, а борода довольно длинная, холеная, “ассирийская”. Одевался он замечательно. Пиры и праздники очень шли к нему, и устраивал он их действительно красиво и талантливо»[171].

И вот однажды в «Черный лебедь» попала француженка Фажетт. Ничего особенного в плане талантов, но Николаша по уши влюбился. Он встречался с Фажетт около двух месяцев и потратил на нее 200 000 рублей (за одно только преподнесенное ей колье Фаберже с жемчугом и бриллиантами было заплачено 10 200 рублей). Девушку Николаша в буквальном смысле купал в шампанском, катал на лихачах, тратил на нее огромные суммы денег (при этом в те времена плата в пятьдесят копеек за рабочий день считалась для рабочего хорошей).

Короче говоря, жил Николай Павлович Рябушинский весело и ни в чем себе не отказывая. «На деньги, получаемые от братьев, он побывал в самых экзотических странах – Японии, Гонконге, охотился на фазанов в Китае. Современники относились к нему по-разному. Одни считали, что он был неординарен, другие видели в нем заурядного купчишку»[172].

А в 1901 году Николаша решил порадовать своих старообрядческих братьев, заявив о намерении жениться. Правда, и тут не обошлось без шока – его избранница Мария Осиповна была подданной Австрии и по вероисповеданию католичкой.

Благонравным мужем Рябушинский был очень недолго. Бесконечные измены, карточные долги, кутежи с цыганами привели к тому, что в скором времени молодая жена в ужасе бежала к родителям в Австрию. Шесть лет супруги жили раздельно, а в 1907 году Мария Осиповна подала на развод.

Художник С. А. Виноградов написал об этом в своих воспоминаниях так:

«Сколько красивейших женщин было с его жизнью связано! Да ведь какой красоты-то! Помню, в Биаррице я встретился с его только что покинутой им первой женой. Боже мой, до чего же она была прекрасна и печальна.

Она так была трогательна в своем одиночестве и печали, что я все время – месяца полтора, пока жил в Биаррице, – не оставлял ее и всюду сопровождал. Да и надо правду сказать, льстило мне, что дама моя такой невиданной красоты. Даже в местной газете было напечатано о русском художнике в обществе красивейшей женщины. Конечно, Коля ее обеспечил совершенно.

Помню, мы приехали с ней на бой быков в Сан-Себастьян, шли по трибунам на свои места, и, проходя мимо ложи короля Альфонса XIII, я увидел, как молодой король воззрился на очаровательную даму мою. Я глубоким поклоном ответил на это. Вернувшись в Москву, я рассказывал Коле о моей встрече в Биаррице с его бывшей женой и говорил ему, как она прекрасна и как глубоко печальна, и почему же Коля оставил ее?

“Ах, Сережа, я же знаю, что она исключительно красива и доброго сердца, но… знаешь ли… мала… мала…” Действительно, Мария Осиповна была миниатюрная, изящнейшая красавица…

Все жены и не жены, с которыми затем расставался добро и незлобливо Николай Павлович, были всегда щедро, богато обеспечиваемы им. Помню его жену – раскрасавицу испанку. Разведясь с ней, он помимо всего подарил ей дивную виллу на Ривьере с гаражом и с машиной в нем, а в машине все металлические части были из серебра…

Дивился я его энергии»[173].

Оставшись без надзора жены, Николаша, что называется, пустился во все тяжкие. О скорости просаживания капиталов и его разгульной жизни по Москве ходили легенды.

Чего он только не вытворял! Например, однажды на Николаевский (ныне – Ленинградский) вокзал прибыла посылка, адресованная актрисе Марии Дальской, – кадка с медом. Но неожиданно, прямо на перроне из кадки послышалось рычание, и крышку изнутри выбил медвежонок…

Да, повеса Рябушинский не зря получил прозвище «шалый», что значит «удалой», «бедовый», «бесшабашный» и т. д.

В итоге старшие Рябушинские обратились к московскому генерал-губернатору с просьбой установить опеку над расточительным братом. Просьба была удовлетворена, и Николашу признали недееспособным. Это означало, что он не мог без согласия братьев-опекунов распоряжаться своим имуществом. Впрочем, опека была снята, когда Николай Павлович взялся за ум и в 1906 году занялся издательством ныне легендарного журнала «Золотое руно».

Но Н. П. Рябушинский не изменился. Он стал меценатом, связал свою деятельность с отечественным изобразительным искусством, стремился стать организующим центром русского символизма, поднять его значение и авторитет в художественно-культурной жизни Москвы. Перед ним был пример С. П. Дягилева, и Николай Павлович решил выступить в роли преемника петербургского мецената, продолжив традицию дягилевского «Мира искусства».

* * *

Недолго думая, он решил организовать выпуск роскошного иллюстрированного альманаха под названием «Золотое руно». Участвовать в этом проекте он пригласил К. А. Сомова, Е. Е. Лансере, Л. С. Бакста, А. Н. Бенуа и многих других талантливых художников. Все они были выпускниками Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Дебютом их группы стала выставка «Алая роза», состоявшаяся летом 1904 года в Саратове.

Дальше – больше. С «Золотым руном» стали сотрудничать В. Я. Брюсов, Б. Н. Бугаев (Андрей Белый), Д. С. Мережковский, З. Н. Гиппиус, М. А. Кузмин, К. Д. Бальмонт, М. А. Волошин, В. В. Розанов, И. А. Бунин, Л. Н. Андреев, К. И. Чуковский, французский поэт Мерсеро и другие известные литераторы.

Учитывая звездный состав сотрудников, Н. П. Рябушинский с самого начала поставил перед собой амбициозную цель: выйти на информационный рынок не только Российской империи, но и Западной Европы. Поэтому подписаться на новый журнал любителям искусства предлагалось не только в Москве и Санкт-Петербурге, но и в Париже, Берлине, Лейпциге, Лондоне, Вене, Риме, Мадриде, Копенгагене, Нью-Йорке. Для привлечения зарубежных подписчиков издание решено было выпускать двуязычным: на русском и французском языках.

Сотрудничавший в «Золотом руне» Александр Николаевич Бенуа потом оценивал его издателя, к которому в мире богемы многие относились с плохо скрываемым презрением творческих людей к нуворишу, как «фигуру любопытнейшую, не бездарную, во всяком случае, особенную»[174].

А вот выдержка из письма Бенуа: «Рябушинский побывал у нас всех, всем как личность очень не понравился, пшют, ужасно надушенный, до вечера пахло в комнатах, смесь наивности и хвастовства»[175].

Художник увидел в молодом Николае Рябушинском олицетворение золотого тельца, на поклон к которому вынуждено было идти высокое искусство. В письме К. А. Сомову он презрительно написал: «Принужден ожидать нашего нового мецената. Вчера он побывал здесь на огромном автомобиле. Хорош ваш Рябушинский! У нас теперь такое безрыбье, что даже этот вздутый моллюск может сойти за рыбу. Почему мы так и не получили нашего Третьякова, нашего Мамонтова!»[176]

Художник С. А. Виноградов писал в своих воспоминаниях: «Конечно, вся эта яркость жизни Николая Павловича была популярна у Москвы, была на языке – многие злобно шипели, осуждали, других радовала, иных забавляла, а его ни то, ни другое совершенно не трогало»[177].

Редакция альманаха «Золотое руно» размещалась на Новинском бульваре, близ известного особняка Ф. И. Шаляпина. Фактически это был журнал, но он имел очень большой формат, текст в нем печатался золотым шрифтом в две колонки – на русском и французском языках. Но главное, журнал просто блистал качеством своих иллюстраций, а посему это было очень дорогое издание (стоимость журнала предполагалось менять в зависимости от территории распространения: от 1 рубля 70 копеек до 5 рублей 10 копеек, а годовая подписка на него стоила 15 рублей). Естественно, расходы на выпуск журнала не окупались, и Николаю Павловичу Рябушинскому приходилось большую часть возмещать из собственных средств. В 1906 году доходы от продажи «Золотого руна» составили 12 000 рублей, а расходы превысили 80 000 рублей. В результате в 1907 году оформление журнала изменилось: формат стал меньше, исчез перевод на французский язык, сократилось число иллюстраций.

Альманах «Золотое руно» выходил в 1906–1909 годах, и всего вышло 34 номера. Задумывался он, как уже говорилось, как продолжение петербургского «Мира искусства»[178]. Николай Павлович был редактором-издателем, а руководителем литературного отдела – поэт-символист Сергей Алексеевич Соколов (он публиковался под псевдонимом Сергей Кречетов).

Новое издание мыслилось и формировалось как продолжение петербургского «Мира искусства», выпуск которого был прекращен в 1904 году. Потребность в художественном журнале, взявшем бы на себя роль идеологического центра в борьбе бурно нарождавшегося нового с еще крепко отстаивающей свои позиции косностью, была в тот момент особенно острой. Москва тогда начала активно «возвышаться» как художественный центр русского искусства. Не в пример петербургской Академии художеств, превратившейся к тому времени в затхлое консервативное учреждение, Московское училище живописи, ваяния и зодчества, куда в качестве руководителя натурного класса в 1897 году был приглашен Валентин Серов, а вслед за ним пришли Исаак Левитан, Константин Коровин, Паоло Трубецкой, переживало подлинное обновление. Воспитываемый здесь дух свободы способствовал активизации творческих сил московских художников, смелого новаторства при сохранении обостренного чувства «почвенности», глубинной внутренней связи с национальными традициями. Создавая новый журнал, Рябушинский ориентировался на деятельность Сергея Дягилева и те задачи, который тот ставил при организации «Мира искусства».

Первый номер «Золотого руна» вышел 1 февраля 1906 года и был посвящен Михаилу Александровичу Врубелю.

Название нового журнала выбиралось со смыслом. Его идея была изложена тогда еще очень молодым поэтом и теоретиком символизма Андреем Белым в рассказе «Аргонавты», где нашли выражение неопределенные, в духе символистской образности, ожидания восторженных молодых русских идеалистов.

Главные принципы «Золотого руна» были изложены в первом номере в революционном духе – в форме манифеста: «В грозное время мы выступаем в путь. Кругом кипит бешеным водоворотом обновляющаяся жизнь <…> Мы сочувствуем всем, кто работает для обновления жизни, мы не отрицаем ни одной из задач современности, но мы твердо верим, что жить без Красоты нельзя, вместе с свободными учреждениями, надо завоевать для наших потомков свободное, яркое, озаренное солнцем творчество <…> И во имя той же новой грядущей жизни мы, искатели золотого руна, развертываем наше знамя: Искусство – вечно, ибо основано на непреходящем, искусство – едино, ибо единый его источник – душа, искусство – символично, ибо носит в себе символ – отражения Вечного во времени, искусство – свободно, ибо создано свободным творческим порывом»[179].

В этом Николай Павлович был убежден. И первый номер журнала «должен был поразить, обрадовать, поднять дух, вселить надежду»[180].

К сожалению, история «Золотого руна» началась не в относительно спокойный период русской истории, на рубеже XIX–XX веков, а в начале 1906 года, в разгар Первой русской революции, вскоре после подавления властями в декабре 1905 года московского вооруженного восстания.

Однако благие намерения редактора-издателя – петь гимн Красоте и Искусству, благожелательного отношения в среде современной ему читающей публики, людей образованных в целом не нашли. Отношение к Николаю Рябушинскому в среде русских интеллектуалов было весьма скептическим. Его личность не вселяла уверенности в том, что он берется за свое дело и будет способен претворить возвышенную символистскую мечту в жизнь. Данное обстоятельство сообщало ситуации вокруг «Золотого руна» остроту и напряженность.

Уже практически с самого начала у Рябушинского возник конфликт с Соколовым (Кречетовым). В результате 4 июля 1906 года тот написал пространное письмо Николаю Павловичу об оставлении заведования литературной частью журнала. В письме говорилось: «Вы жаждали власти и авторитета во что бы то ни стало. И вы достигли цели. Редакции “Руна”, о которой я мечтал, как о месте дружной, товарищеской работы и вольного обмена мыслей и мнений, вы придали образ и подобие “департамента литературных дел”»[181].

Сергей Алексеевич указал в своем письме на самодурство Рябушинского, на его стремление единолично вести литературную часть журнала при отсутствии «достаточной литературной эрудиции». Также он упрекнул Рябушинского в том, что он «авторитет знания, опыта и утонченного вкуса» подменяет «грубым авторитетом денежной силы».

Этим своим заявлениям Соколов (Кречетов) придал форму открытого письма, распечатав его и разослав всем участникам литературного отдела журнала с соответствующими комментариями. Например, А. А. Блоку он написал:

«Дорогой Александр Александрович!

Я расстался с “Руном”, не будучи в состоянии переносить возмутительно самодурного отношения к делу г. Рябушинского, который воздвиг гонение на “декадентство” и желает потребовать от сотрудников, чтобы они писали “тургеневским” слогом.

Из прилагаемой копии письма моего к нему вы усмотрите положение вещей. Я счел нужным разослать копии этого письма всем ближайшим сотрудникам, т. к. формировал то “Руно”, каким оно было до сих пор, я; люди шли туда, веря мне, и я считаю себя обязанным открыть им истинное положение вещей, чтобы вернуть и обеспечить им свободу действия и приготовку к таким неожиданностям, как появление в “Руне” Куприна и К° или, например, Галиной[182], а также к таким сюрпризам, как получение от г. Рябушинского писем с требованием писать определенным слогом и на определенные темы (он собирается “задавать” каждому сотруднику особые темы для стихов и рассказов).

Осенью займусь серией сборников, о коей писал. Спасибо за согласие.

Не хотите ли принять участие в “Литературном товариществе для художеств выполнения переводов” с русского и на русский. Основатели: Эсмер Вальдор[183] (Рябушинский, прекратив франц[узский] текст, вышвырнул его за борт, несмотря на двухлетний контракт, по коему пригласил его из Парижа, так что Вальдор вынужден обратиться к суду), Тастевен[184] и я. Привлекаем много литературных сил и для переводов, и для редактирования. Черкните о согласии, чтоб можно было внести ваше имя в список для анонсов и публикаций. Дело должно пойти и дать доход <…>

Жму руку. Привет. Ваш Гриф.

Готовится уход из “Руна” ряда сотрудников, не хотящих быть объектами “педагогических” экспериментов г. Рябушинского»[185].

Естественно, после этого С. А. Соколову (Кречетову) пришлось совсем уйти из журнала. Вслед за ним ушли Н. И. Петровская, В. Ф. Ходасевич, а также критик и публицист А. И. Бачинский (осенью они вошли в созданный Соколовым журнал «Перевал»).

Очень много претензий было и к оформлению журнала. Говорили, что Рябушинский стремился затмить все другие журналы роскошью и вычурностью. А еще многих раздражало то, что Николай Павлович отмечал выходы первых номеров в ресторане, и эти застолья носили «характерный привкус пира во время чумы»[186].

Вот, например, что писал об этом поэт, прозаик, критик и литературовед Б. А. Садовской: «В 1906 году художник Н. П. Рябушинский – молодой жизнерадостный миллионер [из московских купцов основал] журнал “Золотое Руно”. Под редакцию снял особняк на Новинском бульваре <…> По четвергам, на вечерних приемах, сотрудникам предлагались шампанское, красное и белое вино, ликеры, сигары, фрукты, чай и лакомства»[187].

Редактор-издатель, обладавший немалыми средствами, сумел <…> привлечь к сотрудничеству широкий круг именитых художников и литераторов. Но в этом, на наш взгляд, решающую роль сыграли не высокие гонорары и изысканные угощения. Н. П. Рябушинский был истинным эстетом, умевшим создать незабываемую атмосферу художественных вечеров. Многих привлекла его целеустремленность, умение увлечь своей идеей и повести за собой.

В середине июля, после ухода С. А. Соколова (Кречетова), Николай Павлович некоторое время сам возглавлял литературный отдел, а затем передал его в ведение поэта Александра Антоновича Курсинского.

Остались в журнале Рябушинского В. И. Иванов, Ф. К. Сологуб и А. М. Ремизов. При этом прекратился «параллельный» перевод содержания на французский язык, а переводчик Александр Мерсеро, писавший под псевдонимом Эсмер-Вальдор, получил 1500 рублей неустойки.

27 июля В. И. Иванов написал своей жене писательнице Л. Д. Зиновьевой-Аннибал: «Мне очень грустно, скучно и безынтересно. За все время, как тебя нет со мной, я не испытал ним одного часа творческого одушевления или, по крайней мере, энтузиазма замыслов <…> Курьез. Рябушинский сказал, что пишет стихи! И сказал одно стихотворение, которое так поразительно, что я запомнил его наизусть. Вот оно. Кажется, что страницы “Руна” им украсятся»[188].

Это стихотворение действительно было опубликовано в одном из номеров «Золотого руна» за подписью «Н. Шинский». Только в печати оно выглядело иначе:

А вот еще несколько опубликованных стихотворений «Н. Шинского»:

* * *

* * *

Во второй половине февраля 1907 года началась ссора между Н. П. Рябушинским и А. А. Курсинским. И опять – из-за литературной политики «Золотого руна». Из-за ухода Курсинского в «Золотом руне» разгорелся скандал. Николай Павлович предложил Андрею Белому заведовать литературным отделом журнала, но тот отказался и из журнала ушел.

А потом Николаю Павловичу Рябушинскому все это надоело, и он охладел к изданию. Как следствие, «Золотое руно» превратилось в традиционный ежемесячный литературно-художественный журнал, который потом и вовсе перестал печататься.

Ведь чего хотелось молодому «беспутному Николаше»? Он выкорчевывал в себе черты купеческого воспитания и перенимал нравы «избранного общества». Молодой прожигатель жизни хотел, чтобы его принимали за своего в среде творческой богемы, к которой он неистово стремился приобщиться. Он верил в многообразие своих талантов и брался за всё: он выдавал одну за другой статьи по вопросам искусства и рецензии, сочинял музыку, писал лирические стихи…

А что получилось? «Избранное общество» оказалось сборищем неуправляемых типов, постоянно скандалящих и что-то требующих для себя. Все жили за его счет и при этом его же и поносили, не принимая в свой круг. Возьмем, например, живописные опыты Николая Павловича. По снисходительному утверждению Андрея Белого, «сперва все пытался он печатать стихи, потом вдруг выставил с десяток своих кричавших полотен <…> полотна были не слишком плохи: они являли собою фейерверки малиново-апельсинных и винно-желтых огней».[190]

Или вот еще такой отзыв: «Этот неврастеник, пьяница умел и стушеваться, шепеляво польстить, уступая место “таланту”; у него было и достаточно хитрости, чтобы симулировать интуицию поэта-художника и ею оправдать купецкое самодурство; этим пленял он Бальмонта»[191].

А Рябушинский просто хотел быть «причастным», хотел творить, искренно веря в свой талант, и из-под его пера или быстрой кисти выходило порой нечто небезынтересное. Во всяком случае, художник С. А. Виноградов написал в своих воспоминаниях так: «Николай Павлович – очень одаренный художник-самородок. Много писал красками, и вообще – человек талантливый. Его вещи неожиданны и фантастичны, и в них огромная фантазия была. Вот уж ничего банального, ординарного, надоевшего в них не было»[192].

И князь Сергей Александрович Щербатов, сам художник, коллекционер и меценат, писал о Рябушинском не без невольного восхищения: «Завитой, с пышными кудрями и выхоленной бородой, упитанный, с заплывшими масляными глазами, розовыми щеками, он мог бы сойти за обычного “купчика-голубчика”, кутилу, обедавшего ежедневно в “Эрмитаже”, причем его стол всегда был убран орхидеями, – если бы в нем не была заложена все же какая-то сумбурная, но несомненная талантливость. Эта талантливость расплескивалась по-московски в проявлениях всяких экстравагантных затей с ориентацией на красоту. Последнюю он чувствовал интуитивно, подчас довольно метко, хотя и будучи лишен подлинной культуры, а потому и подлинной утонченности, которой он похвалялся»[193].

Когда журнал Николаю надоел, он не успокоился, а, подражая С. П. Дягилеву, пошел по его стопам в организации и устройстве художественных выставок.

* * *

Надо сказать, что еще в 1907 году «Золотое руно», позиционируя себя в качестве ежемесячного художественного и литературно-критического журнала, начало уделять много внимания изобразительному искусству, и для реализации этой задачи коллектив «Золотого руна» активно включился в организацию выставочной деятельности.

Первым опытом Рябушинского на этом поприще была выставка «Голубая роза», открывшаяся в марте 1907 года в доме фарфорового фабриканта М. С. Кузнецова на Мясницкой улице. И, кстати, та выставка стала настоящей сенсацией в московском мире искусства.

А что журнал? Он тоже сыграл свою роль, и важным фактором редакционно-издательской деятельности Николая Павловича «стало создание им при журнале издательства, выпускавшего книги близких ему по духу авторов, что усиливало благотворное воздействие на читающую публику»[194].

Была организована целая серия выставок, устраивавшихся при финансовой помощи Николая Павловича Рябушинского.

В Москве в 1908–1909 годах состоялись три уникальные по масштабу и составу участников выставки под названием «Золотое Руно», сыгравшие судьбоносную роль в истории русского искусства XX столетия и давшие мощный импульс развитию русского авангардного движения. Однако «Золотое руно» не только не получило должной оценки в советском искусствознании, но, как и всё, что связано с символизмом вообще и «Голубой розой» в частности, было заклеймено как вредное и чуждое новой идеологии. Журнал объявили «буржуазным», декадентским, в силу чего он оказался на «свалке истории» и вошел в число запрещенных в советские годы изданий.

Хорошо знавший Рябушинских П. А. Бурышкин пишет: «Николашу, как его называли в Москве, всерьез не принимали, но он оказался хитрее своих братьев, так как все состояние прожил еще на Родине и от революции не пострадал. У него был вкус и знание»[195].

Это очень важное наблюдение! Лично Николаша еще до революции все деньги промотал, поэтому после 1917 года в бедном купце уже не видели серьезного классового врага.

* * *

Но такого склада человек просто не мог быть не замешанным в разных «историях». И вот, например, одна из них – с тройным самоубийством.

В октябре 1910 года Москву облетела сенсационная новость: миллионер, театральный меценат, владелец одного из особняков на Спиридоновке, ловелас и красавец Николай Лазаревич Тарасов покончил с собой. Он считался первым в столице женихом, и ему было всего 28 лет. Трагедия произошла в доходном доме Михайлова на Большой Дмитровке.

Если говорить кратко, жизнь Тарасова закончилась трагически по причине «любовного треугольника». Его бывшая любовница, актриса Ольга Васильевна Грибова (Ясюнинская), ученица Немировича-Данченко и жена магната Алексея Назаровича Грибова, попросила у Тарасова денег для своего любовника Николая Журавлева, проигравшегося в карты. Тарасов отказал, и Журавлев застрелился. На следующий день Ольга Грибова тоже попыталась застрелиться, но неудачно. Тем не менее позже она умерла в больнице. На третий день Тарасов узнал об этом из газет и тоже застрелился.

Казалось бы, а с какого бока тут Николай Павлович Рябушинский?

О самоубийстве Николая Лазаревича Тарасова судачил весь столичный бомонд. Это и понятно, молодого миллионера называли баловнем судьбы. Помимо огромного состояния, он обладал еще и прекрасным вкусом и по праву считался одним из законодателей московской моды. Это был типичный представитель золотой молодежи того времени, и у него было все самое-самое – самый быстрый автомобиль в Москве, лучший парфюм, выпущенный только в одном экземпляре…

Только вот Николай Журавлев не просто проиграл. Он спустил, играя в карты, чужие деньги. И бросился к Ольге Грибовой за помощью, а та, попутно кокетничавшая (а может быть, и не только кокетничавшая) с «Николашей», обратилась за помощью к нему. «Николаша», вроде бы, был в нее страстно влюблен, но денег для соперника не дал. И это несмотря на то, что он был известным «прожигателем жизни», легкомысленно швырявшим деньги направо-налево.

А дальше последовало то, что последовало. Но Николай Павлович Рябушинский и не подумал присоединиться к этому «клубу самоубийц». Наверное, он был слишком здравомыслящим для подобных жестов. Другое дело – держать живого леопарда на вилле «Черный лебедь». Или поддерживать символистов: Брюсова, Блока, Бальмонта и др.

Впрочем, не совсем так. Известно, например, что в сентябре 1908 года Николай Павлович пытался покончить жизнь самоубийством, и газета «Новая Русь» тогда написала: «Рябушинский из револьвера-браунинга выстрелил себе в грудь, пуля прошла навылет, задев легкое. Степень опасности врачами точно не определена, однако врачи надеются, что жизнь его будет спасена. Это загадочное покушение на самоубийство вызвало во всех кругах Москвы сенсацию. По городу ходят всевозможные слухи. По одной версии, покушение произошло на романтической почве, по другой, Рябушинский пытался покончить с собой в припадке меланхолии. Поговаривают также о расстроенных денежных делах. Действительная причина самоубийства пока совершенно неизвестна»[196].

* * *

К 1909 году издатель «Золотого руна» окончательно разорился. Несомненно, не окупающиеся расходы, связанные с журналом, а потом с выставками, подорвали его состояние. Но главная причина заключалась даже не в этом. Будучи отчаянным картежником, Николай Павлович постоянно проигрывал, а однажды проигрался полностью. После этого он по-прежнему вращался в кругах творческой интеллигенции, по-прежнему был причастен ко многим художественным выставкам, но уже не в роли мецената и организатора, а в качестве рядового участника экспозиции.

Он писал этюды, опубликовал под псевдонимом «Н. Шинский» два сборника рассказов в декадентском духе. В 1906 году издал повесть «Исповедь» – «ультрадекадентское произведение в духе Пшибышевского и д’Аннунцио, написанное от лица художника и с типично эпигонским усердием разрабатывающее темы индивидуализма и имморализма, свободного творчества и свободной страсти»[197].

В 1911 году Николай Павлович был вынужден распродать часть своей коллекции на аукционе. В первую очередь были проданы картины старых европейских мастеров, но любимую часть коллекции – картины русских мастеров начала XX века – он решил сохранить.

Перед войной Николай Павлович полностью отошел от издательской деятельности и поселился на своей вилле «Черный лебедь» в Петровском парке, спроектированной и отделанной с помощью его друзей-художников. Но на этом несчастья Николая Павловича не закончились: пожар на вилле погубил многие полотна из его коллекции. После этого он был вынужден продать и свое небольшое собрание икон (их новым обладателем стал известный собиратель Алексей Викулович Морозов).

Летом 1913 года на средиземноморском курорте Николай Павлович познакомился с Фернандой Роччи (1885–1982), дочерью профессора университета из Перуджи. Влюбившись в прекрасную Фернанду, Рябушинский попросил ее руки у ее отца. В то время он уже был разведен с Марией Осиповной. Он женился второй раз, но и этот брак продлился недолго: Фернанда покинула Николая Павловича, выйдя замуж за богатого американца.

Кстати, этим богатым американцем был бизнесмен Роберт Уилсон Голет (1880–1966). Они с Фернандой поженились в 1919 году в американской церкви в Париже, а развелись в 1924 году, и Фернанда с тех пор была известна под именем герцогини де Виллароза. От их брака в 1921 году родился сын, Роберт Уилсон Голет Младший (1921–1989) – американский кинопродюсер.

* * *

Революцию 1917 года Николай Павлович Рябушинский встретил в Москве. Некоторое время он состоял на государственной службе в качестве консультанта и оценщика произведений искусства. Последние остатки его художественного собрания поступили в Государственный музейный фонд. В 1922 году совсем павший духом Николай Павлович эмигрировал через Латвию во Францию. К тому времени он был женат уже в третий раз. Его новой женой была Ксения Федоровна Ольшанская. Они поженились в Петрограде в январе 1922 года.

Разорившись еще до революции, Николаша, как его называли в семье, оказался умнее братьев, так как ничего не потерял от национализации.

Оказавшись в Париже, он сразу попросил денежной помощи у братьев. Для открытия собственного дела ему была выдана «бессрочная беспроцентная ссуда до востребования». Братья помогли ему завязать новые связи с антикварами, и вскоре Николай Павлович смог открыть приличный антикварный магазин на престижной авеню Клебер.

Художник С. А. Виноградов написал в своих воспоминаниях:

«Растаяли Колины миллионы, и как раз вовремя, так как зажглись новые, страшные огни и сожгли краски жизни и все… Прошло много лет, я приехал в Париж уж совсем иным, не прежним рантье, а унылым беженцем. Да и Париж стал иной – серый, не прежний – блистательный. Нашел милого мне Николая Павловича, нашел его такого же жизнерадостного, как и прежде, совсем не потерявшегося. Оказывается, он стал антикваром, и не каким-нибудь, а одним из первых, даже в Париже. Его магазин не где-нибудь, а на авеню Клебер, против отеля “Мажестик”. Магазин полон самой превосходной стариной.

Отличная квартира полна его экзотическими, фантастическими картинами, время от времени он устраивает свои выставки в Париже. По ночам с его балкона видна волшебно иллюминированная Ситроеном Эйфелева башня. В квартире прекрасная, юная, 20-летняя последняя жена, русская, так любовно-ласково смотрящая всегда на Колю»[198].

И где только Николаю Павловичу удавалось находить во Франции качественный «русский товар»? Ответ на этот вопрос прост: он обладал каким-то невероятными связями…

Продолжил Николай Павлович заниматься и живописью – ему удалось даже устроить выставку своих картин и выпустить к ней каталог.

Один из очевидцев, побывавший тогда у него в гостях, впоследствии написал: «Днем Рябушинский продает антиквариат, ночи он делит между своими картинами и своей молодой женой. И я думаю, что сегодняшний Рябушинский с его манией живописи и с его прелестной женой даже богаче прежнего Рябушинского, когда он был одним из самых богатых людей на Святой Руси, потому что живопись и любовь гораздо более драгоценны, чем золото и его власть»[199].

Относительно молодой жены – это было, конечно же, заблуждение. Очаровательная Ксения Федоровна в 1933 году получила развод и уплыла в Латинскую Америку. Там она быстро устала от однообразия Буэнос-Айреса и отправилась путешествовать. Из Цейлона, Индии, Китая, Японии она присылала открытки, напоминая, что постоянно думает и беспокоится о Николае Павловиче, который был вдвое ее старше.

А Николай Павлович Рябушинский не унывал. Несмотря ни на что, он умудрился относительно безбедно жить в Париже. Он перенес коммерческие дела в Монте-Карло и в Больё, близ Ниццы, где открыл художественную галерею «Золотое руно». Зарабатывал он тем, что организовывал выставки коллекций русского искусства (в том числе фарфора). А еще он продолжал заниматься живописью и графикой, провел персональные выставки в нескольких парижских галереях, участвовал в большой выставке картин художников Монмартра и Монпарнаса в «Галерее 34» на Елисейских Полях.

Во Вторую мировую войну он отсиделся в Монте-Карло, а с 1946 года работал там в художественной галерее Hermitage. Позже он зарабатывал как частный комиссионер.

Умер Николай Павлович Рябушинский в возрасте 74 лет, 22 марта (по другим данным – 18 апреля) 1951 года, в больнице после операции по удалению раковой опухоли. Он был похоронен в Ницце, на русском кладбище Caucade, а его личный архив хранится в Национальном архиве в Париже.