Ноги повели меня вниз сами, ещё до того, как я решил, куда иду. Драконы ждали где-то за Вратами, и мне хотелось проверить, как они, посидеть рядом с Искрой, дать Сухарю обнюхать заживающую ногу. Это пришлось отложить, потому что внутри сидел что-то другое, оно тянуло меня к ступеням, что уводили к самой кромке Мглы. Я не собирался туда спускаться. Хотел просто посмотреть. Зачем мне это нужно, объяснить себе не мог, и всё равно шёл.

Нога ещё ныла при каждом шаге, отдавала в бедро. Я кутался в меховую накидку, которую мне дали в доме Грохота, чувствовал затылком сырой ветер и спускался по каменным ступеням на Средний ярус.

Ярус лежал передо мной весь, как на ладони. Я прошёл мимо людей, что суетились между палаток, перетаскивали тюки, волокли ящики на верёвках вверх по склону. Черви работали под открытым небом, ворочали мешки, а рядом с ними ходили Крючья, покрикивали, подгоняли. Старик Трещина стоял посреди этой возни и распоряжался, тыкал пальцем, гонял молодняк от одной кучи к другой. Я заметил, что Червям тут отвели своё место — большую утеплённую палатку, растянутую на жердях у скалы. Видно их переселили сюда, когда муть поднялась и проглотила Нижний ярус с бараками. Кто-то из них косился на меня, когда я проходил, отводил глаза, шептал соседу под руку. Я их не виню. Вчера я был Падалью из их барака, а сегодня шёл по ярусу в меховой накидке, и за моей спиной стоял отец на Владыке Бурь.

Дорога повела меня мимо новых загонов, и рядом с прикованными драконами, у меня сжалось всё внутри. Звери стояли на коротких цепях, притянутые так, что не могли сделать ни шагу. Лапы скованы, морды в намордниках, затянутых до белизны на чешуе. Их держали короче, чем раньше, держали наглухо, и я понял почему. Прилив, теснота, да паника. Клан боялся, что хоть один сорвётся в этой давке. Или может как-то навредить людям, что теперь жили с ними бок о бок.

Я задержал взгляд на ближнем, и марево Системы дрогнуло перед глазами.

[СКАНИРОВАНИЕ: Дрейк — Каменный — Взрослый]

[Уровень стресса: КРИТИЧЕСКИЙ]

[Апатия: ████████░░ 81%]

[Агрессия (подавленная): ██████░░░░ 58%]

[Готовность к контакту: █░░░░░░░░░ 6%]

[Маркер: длительное обездвиживание / нарушение сна]

Та же картина на втором, на третьем. Стресс, поднимающийся к самому краю, и под ним тяжёлая апатия, которая ползла, пока зверь стоял без движения сутками. Сердце у меня от этого ныло сильнее, чем нога. Хотелось подойти, снять, ослабить, дать им лечь нормально. Я посмотрел, как их стерегут, и понял, что не сделаю ничего. Караульные сидели на уступах с арбалетами, караульные ходили вдоль цепей, и любое моё движение к замку кончилось бы болтом. Освободить тут никого не выйдет.

Я пошёл дальше, плотнее запахнув накидку.

Свернул бы направо — попал бы на свою улочку, к тому маленькому дому, вросшему в скалу, где у меня была своя дверь и свои четыре стены, первое настоящее жильё в этом мире. Туда я не пошёл. Меня тянуло к ступеням, что уводили вниз, и я добрёл до них, остановившись у верхнего края.

Муть Пелены стояла на середине лестницы.

Лиловые языки поднимались по камню, лизали ступени, опадали обратно. Пелена шевелилась иначе, чем я помнил по Купаниям. Она дышала чаще, гуще, в глубине её ворочалось что-то, и оттуда шёл тонкий писк, поднимавшийся откуда-то со дна. От этого звука у меня по спине поднялся холод. Я стоял и смотрел на эту тревожную, живую муть, и до меня доходило, сколько времени осталось у лагеря. Немного. Потому тут всё и разбирали, тащили наверх, спешили.

Я глядел в Пелену, и перед глазами встал образ.

Эти самые ступени. По ним несут её тело. Тащат вниз, к кромке, мимо того места, где я сейчас стою, и сбрасывают в муть. Я почти видел, как оно скатывается по камням, как лиловое смыкается над ним. Сверху давили тяжёлые тучи, ветер бил в лицо, тянул накидку в сторону. Внутри, не умолкая, бубнил один и тот же голос. Убить Грохота. Убить. Он не унимался с той минуты, как Костяник заговорил со мной про Мглу.

Я не знал, что делать дальше.

Она мертва, если её сбросили туда. Это самое простое и самое очевидное. Я стоял и заставлял себя додумать эту мысль до конца, а мозг уже искал лазейку, цеплялся за щель. А если нет. Если её не бросали. Если всё было иначе, и её просто отослали отсюда. Я вспомнил древние законы племени, те, что всплыли из памяти Аррена. Женой всаднику может стать либо девушка из высокого имперского рода, либо такая же племенная, своей крови. И если так посмотреть, то Тилу могли и не швырнуть в муть. Рэн узнал, что я к ней привязался. Рэн увидел в этой привязанности обузу, лишнее, мешающее его ценному сыну стать тем, кем он хочет меня сделать. Он мог приказать убрать её с глаз. Отослать. Избавиться от ненужного человека тихо, без крови.

Я поймал себя на этом и понял, что цепляюсь за жалкие крохи. Мозг сшивал из обрывков надежду, потому что без неё было невыносимо. А перед глазами стояла эта муть, чёрное с утра небо, край арены, торчащий из пелены внизу. Всё, что я видел, говорило мне одно. Надежда здесь стоит дорого, и держать её — глупость, которую этот мир не прощает.

А в глубине, ходили те тени. Те самые, от которых я уносил ноги в расщелине, едва живой. Спуститься туда означало риск, который трезвый человек на себя не возьмет. И всё равно мне хотелось проверить. Узнать. Увидеть, есть там тело или нет его, и снять с себя эту тяжесть хоть какой-то определённостью.

За спиной, сквозь весь лагерный шум, я различил шаги.

Кто-то шел по моей стороне не спеша. Я обернулся.

Рядом со мной остановился Тень. Серый, с чёрными линиями по вискам, от него тянуло сыростью и кислым духом Пелены. Он встал у края, рядом со мной, и уставился вниз, будто меня тут и не было.

Я его не ждал.

Поглядел на него ещё немного и тоже отвернулся к мути. Порыв ветра прошёлся по лицу холодом, забрался под накидку. Мы стояли молча, и тонкий писк со дна Пелены тянулся в тишине между нами.

— Ты бы мог пойти туда, — сказал я наконец, не отводя глаз от лиловых языков, что лизали ступени. — Ты бы её вытащил. Я знаю.

Тень не ответил.

— Понимаю, — продолжил я тише. — Ты сам по себе, но клан тебя держит. Положение такое, что ни туда ни сюда. Она тебе никто. Я тебе тоже никто. Тут всё ясно.

Я сглотнул, и в горле саднило.

— Может, её там и нет вовсе. Может, она сейчас в месте, про которое знает пара человек, и эти люди ничего никому не скажут.

Я говорил это и сам слышал, как слабо звучит. Внутри стояла другая память, та, что пришла ко мне в бреду. Я чувствовал её рядом. Чувствовал, что она вернулась домой, и это значило одно. Значит, мертва, и со мной лишь её дух. Тени я этого не сказал.

Он молчал, неподвижный, как часть скалы. Потом разомкнул губы, и шёпот его прошёл сквозь шум лагеря.

— Хорошо, что мелкий к тебе прикипел. Что так сложилось. Теперь это твой зверь. Мглоходу лишняя обуза ни к чему.

— И всё же ты эту обузу на себя взял, — сказал я.

Он не ответил. Я повернул голову и посмотрел на него.

— Мне больше ничего не нужно, — проговорил я совсем тихо, вторя ветру. — Просто знать. Если она всё-таки жива. Просто знать, что это так. Я не полезу в Пелену, там ей не выжить, я это понимаю. Не пойду её искать, не теперь. Хочу одного. Знать, что, может быть, она жива. Мне больше не у кого спросить про это, Тень. Только у тебя.

Он не шелохнулся. На сером лице ничего нельзя было прочесть, плёнка на глазах держала свет и не пускала его внутрь. Я не отвернулся, и краем зрения поймал, что на нас сошлось несколько взглядов от палаток, что кто-то из Крючьев следит за тем, как Падаль стоит у кромки и шепчется с мглоходом.

Тень долго молчал, глядя в муть.

— Девочка была одарённой, — сказал он. — Дар в ней не проснулся. Времени мало дали, обстоятельства вышли не те. Жаль, что так. Мгла однажды заберёт всех, до последнего. Горевать о потерянном пусто.

Я молчал. Слова отозвались в груди тяжёлой болью, и я понял, что цеплялся напрасно. Значит, всё-таки да. Я отвернулся обратно к ступеням.

— Спасибо за уроки, — выговорил я через силу. — Те, что ты мне дал. Я выжил у Разлома только из-за них. Дыхание. «Я здесь». Всё это.

Он не отозвался. Ветер тянул муть вверх по камню и опускал обратно. Потом Тень заговорил снова.

— Тебя ждёт будущее, которого не знает никто. Даже те, кто думает, что знает.

Я обдумал эти слова, перекатил их в голове, глядя на торчащий из лиловой пелены край арены внизу.

— Будущего не знает никто, — сказал я. — Даже ты.

Из груди мглохода вышел короткий тихий звук, и я не сразу понял, что он усмехнулся. За всё время я слышал это впервые. Я тоже улыбнулся, хоть горечь под рёбрами никуда не делась.

— Эта девочка умерла для тебя, — произнёс Тень, и слово «тебя» он выделил, надавив на него голосом.

Я повернулся к нему.

— Для меня?

Что это значило, я не понял. Для меня умерла означало, что её больше не будет в моей жизни. Сама она при этом жива? Эта мысль шевельнулась во мне, но я её не высказал.

— Мглоходы верят, что мир соткан из Ашш-меллы, — сказал Тень, и чужое слово прошелестело у него на языке шипяще. — Узлы и нити. По этим нитям говорят связанные. По ним говорим мы. Чуем друг друга через всю Пелену. Всё связано по своему нутру, от первого камня. У этой девочки была такая возможность. Быть связанной. В ней сидел дар мглохода, дар травницы. Шаманки, может. По этой нити я её чую.

Он замолчал, и шёпот его опал.

— Больше сказать ничего не могу. Забудь её. Тебя ждёт другая судьба. Мглоходы знают про судьбы кое-что, Пелена шепчет нам на ухо.

Я смотрел ему в лицо, в тёмные провалы под плёнкой, и в них шевельнулось что-то, отчего у меня застучало в висках. Будто он сказал мне правду.

— Она жива? — спросил я.

Тень лишь кивнул один раз, медленно. Потом отвернулся от кромки и пошёл вверх, через Средний ярус, между палаток и тюков, к ступеням, что уводили на Верхний.

Я проводил его взглядом и там, на каменных ступенях, увидел человека. Грохот стоял и смотрел вниз, на меня. Лица его я не различал на таком расстоянии. И всё равно чувствовал, сколько в нём копилось ярости.

Смотрел на Грохота, и сердце забилось чаще. Там, где оно стучало под рёбрами, я ощутил тонкую нить, тянущуюся за Врата, и через неё почувствовал своего дракона, тяжёлого, тёплого и живого. Мне захотелось увидеть их всех разом — Искру, Сухаря, каменного. От этого нутро, требовавшее крови, понемногу улеглось. Я сделал медленный вдох, выпустил воздух через сжатые зубы, отпустил напряжение в плечах. Месть сейчас была пустой затеей.

Я шагнул и пошёл.

Двинулся обратно вверх по лагерю, чувствуя, что Грохот остался стоять на своих ступенях и встречает меня взглядом. Прошёл мимо Червей, ворочавших мешки под палаткой, мимо старика Трещины, распоряжавшегося возле кучи тюков. Старик поднял на меня глаза и едва заметно кивнул. Я кивнул ему в ответ и пошёл дальше, поднимаясь к Верхнему ярусу.

Грохот ждал меня там, сложив руки на груди. Лицо у него держалось каменное, желваки ходили под кожей на здоровой половине. Когда я подошёл ближе, он взял себя в руки, опустил руки вдоль тела, и лицо его сделалось мягким, услужливым и насквозь притворным.

Тело моё захотело остановиться рядом с ним, и я ему позволил. Грохот возвышался надо мной, и мне пришлось смотреть на него снизу вверх. Нога отдала болью, напоминая о себе. Мы молчали. Просто глядели друг другу в глаза, и слова тут были лишними. Я давал ему прочесть в моём взгляде всё, что копилось у меня внутри, всю ненависть, что поднималась из самого нутра. Грохот улыбнулся краем рта недоброй стянутой улыбкой.

— Всё благополучно? — спросил он. — Вижу, идёшь на поправку.

— Да. Что клан собирается делать дальше? — я задал вопрос прямо, глядя ему в водянистый глаз.

Грохот хмыкнул.

— Клан уходит. Сам уже понял, поди. — Он повёл бритой головой в сторону мути внизу. — Пелена этому месту шанса не оставит. Заберёт всё. Пойдём выше по хребту, искать новый дом. Найдём, как находили всегда. Не впервой.

Я молчал.

— Отец твой доволен тем, как клан справляется. — Грохот заговорил мягче, вкрадчивее. — Его поддержка нынче дорогого стоит. И поддержка его одарённого сына тоже. Потому приглашаю тебя нынче отужинать. Лучшая еда лагеря. Отец твой будет, есть о чём потолковать. Клан хочет сотрудничать по всем статьям. Есть кое-какие задумки по выучке боевых зверей. Взять то, что даёт Империя, соединить с тем, что мы тут делаем своими руками. Может, и у тебя на этот счёт найдутся соображения, юный владыка.

Последнее слово он протянул с ехидцей, и в водянистом глазу мелькнуло что-то скользкое.

Я смотрел ему в лицо. Сделал шаг к нему, и нога выстрелила болью так, что я едва удержал стон в горле. Заговорил тихо.

— Я больше никогда в жизни не стану сотрудничать с таким отродьем, как ты. — Слова выходили ровно. — Ты можешь играть в свои игры. Отец мой тоже может в них играть. И я могу поиграть. Только под всем этим, глубже, чем стоит сейчас муть Пелены, ты всегда будешь чуять одно. Тебя ждёт смерть от моей руки. В свой час. И придёт она к тебе за то, что ты делаешь с теми, кого держишь в цепях. За то, что ты делаешь с людьми, которых ломаешь, пока в них не погаснет последний огонёк.

Грохот молчал. Я видел, что он не ждал от меня этой правды в лоб, что он рассчитывал на торг, на испуганного мальчишку, готового подыгрывать.

— Я не вполне тот, за кого меня тут принимают, — сказал я ещё тише. — Никто не знает, кто я на самом деле. Только ты теперь это знаешь. Потому даю тебе один совет, чтобы продлить твою жизнь. Даже не помышляй сделать что-нибудь с той деревней. Серый Камень. Не вздумай навредить людям, что в ней живут. Услышу про такое — приду за тобой так скоро, что ты не успеешь понять, что это уже случилось.

Я глядел ему в глаза, и внутри у меня стояли разом ярость и покой. Я следил за тем, что пробегает по его лицу. Сперва в водянистом глазу качнулась насмешка над детским лепетом, а следом за ней проступило осознание, что последствия и впрямь могут наступить.

— Если ты хочешь сотрудничать с сыном Повелителя Империи, ты услышишь его сейчас. — Я шагнул ещё ближе. — И если тебе кажется, что это шутка, можешь начать смеяться прямо тут. Так смеялась Ржавая Игла. Ей тоже было очень весело, когда она осталась со мной наедине.

И в этот миг внутри у меня снова ёкнуло, провалилось куда-то на самое дно. Та часть, что пришла из пустоты Каменной Утробы, поднялась и на секунду взяла верх. Я смотрел на Грохота и видел перед собой уже не изуродованного ожогом гиганта, а отколотый кусок цельного существа, слепую отрубленную половину, чей корень уходил в ту же глубину, что и мой. Имя поднялось со дна само, из колодца, где хранились истинные имена всех цельных и их расколотых частей.

— Корр-Шааш, — выговорил я, голос вышел двойным, отдаваясь низкой дрожью в камне под ногами.

Грохот дёрнулся. Лицо его поплыло, потерялось, в единственном глазу заметалось что-то тёмное и глубинное, поднявшееся сквозь десятилетия слепоты.

— Кто ты такой? — выдохнул он, и спросил уже иначе.

— Ты меня знаешь, — сказал я, глядя ему в зрачок. — Ты меня знаешь.

Он стиснул челюсть, и желваки заходили снова. В нём поднималась злость, и под злостью бился страх. Грохот втянул воздух, постоял так, потом плечи его чуть опустились, и лицо разгладилось.

— Ужин всё ещё в силе, Аррен, сын Повелителя, — проговорил он и склонил голову, едва-едва, но почтительно.

Я повёл глазами по сторонам. На нас смотрели со всех концов яруса — Крючья от тюков, караульные с уступов, кто-то из старших, замерший с верёвкой в руках. Эта картина пугала их, и видно было, что люди растерялись, не понимая, что произошло у них на глазах.

Я постоял ещё немного, а потом просто пошёл дальше, к Вратам, и путь мой вёл мимо того самого каменного столба, к которому меня приковали в ту ночь. Я прошёл рядом с ним и почувствовал, что отпускаю его. Столб сделался мне безразличен, потеряв всякую власть надо мной, и боль в ноге начала стихать, пока я шёл, так что к середине дороги я перестал её ощущать вовсе и заметил, что больше не хромаю.

У Врат стояла стража, охотники клана, и среди них я разглядел Гарь, который ёжился на холоде, втянув голову в плечи. Я кивнул ему. От этого кивка он дёрнулся, и по лицу его прошла короткая судорога, потому что я поздоровался с ним без обиды, как с человеком, перед которым у меня ничего не лежало на сердце. Я увидел, что ему сделалось совестно, и увидел, как он тут же это в себе придавил, отведя глаза в сторону.

Я вышел за Врата.

Огромный Владыка стоял на снегу, и серо-синяя громада его поднималась к низким тучам, а по гребням время от времени пробегали синие искры. Рядом с ним держались мои драконы, свободные, без цепей и намордников. Сухаря с ними не было, и я нашёл его глазами в небе, где он кружил, выписывая неровные дуги, будто пробуя своё крыло.

На душе у меня потеплело, когда я их увидел.

Каменный сразу же издал низкий приветственный рык, и я понял, что он почуял моё приближение заранее и ждал меня у самых Врат. Я улыбнулся. Искра и Кар-Рох двинулись ко мне по снегу, а Сухарь в вышине пискнул, заметив, что я вышел.

— Ну здравствуйте, братцы. Здравствуйте, — сказал я, и радость во мне была настоящая.

Искра подошёл ближе и склонил голову почтительно, признавая меня. Кар-Рох ткнулся мордой мне в грудь, напрашиваясь на тепло руки, и я положил ладонь ему на нос. Морда была тёплой, и я почувствовал, что он отошёл уже от тех дней на короткой цепи, что силы возвращаются к нему.

— Здравствуй, Кар-Рох. Здравствуй, — проговорил я, гладя своего зверя и ощущая, как пульсирует между нами тёплая нить.

Искра поднял голову и посмотрел на меня тем умным, тяжёлым взглядом, в котором держалось куда больше мысли, чем держится у обычного зверя или даже человека.

— Здравствуй, Искра, — сказал я ему. — Вот бы узнать твоё настоящее имя.

Кар-Рох поднял голову, поглядел на Искру, перевёл взгляд на меня, и по нити ко мне пришло имя, которое каменный сам послал мне из своей памяти.

Шаэ-Раах.

Я удивился тому, насколько оно было красивым и как ложилось на этого гордого грозового зверя. Я коснулся Искры по носу, и мелкий ток пробежал по моей коже. Стоял между двух драконьих морд и чувствовал себя дома.

Сухарь пискнул совсем близко. Я обернулся и нашёл его уже у своих ног, где он обнюхивал заживающую ногу, тычась носом в штанину.

— Как же я рад, — сказал я. — Что мы все вместе. Вы даже не представляете.

Я засмеялся. Огромный Владыка фыркнул, выпустив облако пара, и в этом фырканье я уловил, что Владыка Бурь сопричастен тому, что тут происходит, что его древние умные глаза следят за нами с тихим теплом.

Мы постояли так некоторое время, а потом я просто сел на снег.

— Как же я устал там быть, в этом лагере, — сказал, трогая то Искру, то Кар-Роха по тёплым мордам, поглаживая Сухаря по затвердевшему гребню. — Мне дали комнату. Лучшую. А я бы лучше тут с вами жил. Поставил бы палатку и сидел.

Усмехнулся этой мысли. Этим я и занимался всю свою прежнюю жизнь, сидел рядом с диким зверем, ожидая, пока он сделает первый шаг, и находил в этом покой, какого не давало мне ничто другое. Теперь это сделалось моей судьбой, и надо же было, чтобы всё повернулось именно так.

Опрокинулся на спину и лёг прямо в снег.

Надо мной нависли драконьи морды, разглядывающие меня с интересом, и я видел, что даже звери не вполне понимают, что со мной творится и почему я лежу тут, посреди них, и улыбаюсь в тяжёлое небо. Они переглянулись между собой. А потом я почувствовал, что они понимают. Видят суть, как видели её всегда, без слов и хитрости, до самого дна.

Кар-Рох первым задрал морду и закричал в небо, и Шаэ-Раах подхватил его клич, Сухарь следом пустил свой тонкий голос, а я закричал вместе с ними, лёжа на снегу, понимая, что выжил, понимая, что этот кусок пути для меня кончился.

А что будет дальше — знает, может, мглоход.

А может, не знает никто.