Стол был накрыт богаче, чем в тот раз, когда я впервые встретил тут Тилу. Зал Грохота.

Я сидел на том же тяжёлом табурете посередине, и передо мной стояла плошка с мясом, от которого шёл пар, рядом кружка с тёмным вином. Грохот занял своё кресло с когтистыми подлокотниками, во главе. Рэн сидел напротив меня в чёрном плаще, и ел медленно, отрезая мясо ножом маленькими кусками, запивая вином из глиняного кубка. Лицо закрытое.

Я ел немного. Мясо в этот раз было обычным, козлятина или горный баран, я не спрашивал. Грохот говорил долго, и я слушал, потому что то, что он говорил, оказалось куда любопытнее, чем я ждал от него.

Он рассказывал, что они пришли к мысли, до которой, по его словам, додумались сами, хотя я-то понимал, что без моего опыта эта мысль у них не родилась бы.

— Понимаете в чём штука, — Грохот подцепил кусок пальцами, обмакнул в соус, отправил в рот, прожевал, не торопясь. — Звери эти, они и в клетках старшего себе выбирают. Сидят порознь, цепями прикованы, а всё одно чуют, кто над кем. Кто главный. Один там у них заводила, остальные за ним тянутся. Рыкнет он — и весь ярус подхватывает. Замолчит — и эти молчат.

Он отпил вина, утёр рот тыльной стороной ладони.

— И вот мы посмотрели на работу парня и смекнули. А зачем нам ломать каждого? Зачем кнут на всех изводить, время, людей? Возьми главного. Старшего ихнего. Его одного и обработай. Только не как мы привыкли, не в труху его. — Грохот повёл толстым пальцем в воздухе. — А мягко. Волю ему подмени. Чтобы он своей-то волей больше не жил, а жил волей человека, который над ним поставлен. И тогда остальные сами пойдут. За ним пойдут, как привыкли. И выйдет у нас не зверь по одному, а целое стадо боевое, где один наверху, а под ним десяток. Один правит, прочие слушают.

Я держал ложку и смотрел на него. В голове шла своя работа.

Это было неприятно умно. Я не ждал такого от Грохота, от человека, который тридцать лет вешал на стену цепи и считал, что боль решает всё. Они взяли то, что увидели у меня, разобрали по косточкам и вывернули под свою надобность. Иерархия стаи, признание старшего, нить от вожака к остальным — всё то, что я нащупывал, ожидая, пока зверь сделает первый шаг, они хотели поставить на поток. Сломать одного мягко, заменить его волю человеческой, и получить рычаг ко всем прочим.

В теории это могло сработать и от этого внутри сделалось неприятно.

Грохот следил за мной, видел, что я думаю, и был этим доволен.

— Звучит складно, а? — сказал он. — То-то.

Рэн всё это время молчал.

Он ел и пил слушая, и по лицу его нельзя было понять, доходит до него хоть что-то из сказанного. Потом он отставил кубок в сторону, неторопливо, и вытер губы куском полотна, который лежал у его плошки.

— Звучит достаточно занятно, — проговорил он ровно. — Я могу передать это в столице. Тем, кто такими вещами ведает. И если там увидят, что в этом есть толк, что зверя в самом деле можно вести через вожака, — тогда можно будет говорить предметно. Не раньше.

Грохот расплылся, улыбнувшись кривой улыбкой, стянутой ожогом, поднял кубок и осушил его до дна, крупными глотками, так что вино потекло по подбородку, и поставил кубок на стол со стуком.

— Вот это дело, — сказал он, утираясь. — Только тут, Повелитель, такая закавыка. — Он подался вперёд, локти на столешницу. — Чтобы такую методу выработать, мозги нужны гибкие. Особенные мозги. Не всякий управитель этакое потянет, тут чутьё надо иметь, нюх. А у меня он есть. Тридцать лет клан держу, и держу крепко. И я ведь первый, кто в этом вот, — кивок в мою сторону, — талант разглядел. Когда прочие его в Яму гнали, я приметил. Я и поставил на нужное место. На пользу Империи всё, как есть.

Он замолчал, ожидая.

Я смотрел на него и видел всё насквозь. Грохот не просто выгораживал себя перед Рэном. Он лепил из себя нужный образ между глотками вина, — образ новатора с гибким умом, верного слуги Небесного Трона, человека, без которого вся затея развалится. Подхалимство неприкрытое, и страх под ним. Страх за своё место.

Рэн глядел на него непроницаемо.

— Я подумаю над этими словами, — сказал он тихо.

Грохот кивнул торопливо, и я увидел, что он всё равно нервничает, не в силах раскусить, что у Рэна на уме, и эта неизвестность гложет его сильнее остального.

Рэн допил вино, поставил кубок и посмотрел на меня.

— Завтра тяжёлый день, — сказал он. — Перелёт неблизкий. Тебе нынче лучше выспаться, набраться сил. Благодарю за стол.

Сказано было сухо и холодно, и я понял, что ужин окончен.

И тут Грохот вскинул обе руки.

— Погодите, погодите, Повелитель. — Он привстал в своём кресле. — Так не годится. Глава клана не отпускает дорогих гостей без особого дара. Уж такая у нас традиция, для самых-то избранных.

Он щёлкнул пальцами, и звук отскочил от стен.

Боковая дверь отворилась. Вошли двое. Те самые, что были с Тилой в прошлый раз, — я узнал их обеих. Только одеты они были иначе, легче, с открытыми плечами, с разрезами на серых платьях, и шли они уже не с опущенными глазами, а поднимая взгляд, мягко, плавно, зная своё дело.

Одна остановилась возле Рэна. Другая возле меня. Та, что встала рядом со мной, повела плечом, наклонилась чуть ближе, и на меня пахнуло чем-то травяным и душным. Она положила тонкую руку на спинку моего табурета, не касаясь меня, но почти касаясь, и я почувствовал тепло у плеча.

Грохот следил за Рэном. Водянистый глаз его прилип к лицу Повелителя. Я видел, как он ждёт, надеется, что тот примет дар, что согласится и станет ему за это хоть немнго обязан.

Рэн посмотрел на девушку у своего локтя. Потом перевёл взгляд на меня.

И в этом взгляде был прямой вопрос. Хочешь, сын?

Я качнул головой отрицательно.

Эти двое только и делали, что напоминали мне о Тиле. О том вечере, о кувшине, о её тонких ключицах под серой тканью, о том, как она ждала у стены, пока я не сказал ей просто сесть и поговорить. И ещё эти девушки показывали мне всё гнилое нутро этого места, где живых людей раздают, как кладут на стол мясо.

Я встал. Поглядел на Грохота. Он бросил на меня короткий взгляд, в нём промелькнуло что-то, чего я не стал разбирать.

Рэн поднялся следом.

— Нам пора, — сказал он. И уже от стола, не оборачиваясь к Грохоту: — Перед дорогой драконов покормить. Всех. — Он двинулся к выходу, плащ его качнулся за плечами.

Я задержался на миг.

Девушки стояли растерянные. Та, что была возле меня, отняла руку от табурета и держала её у груди. В глазах у неё проступил испуг. Я понимал, отчего. Они гостям не угодили, а за такое в этом клане спрашивают. Их скорее всего ждало наказание, и они это знали, стоя теперь, не понимая куда деваться.

Вмешиваться я не стал. Всех не спасти и всем не помочь.

Я просто вышел. Пошёл за отцом по коридору.

Рэн дошёл до своей двери, той, что соседствовала с моей, развернулся и остановился. Я остановился рядом. Между нами повисло молчание, в молчании слышно было, как где-то в глубине дома потрескивает факел.

— Готов к дороге, сын? — спросил он наконец.

— Готов, — сказал я. — Конечно.

— Хорошо. — По губам его прошла лёгкая полуулыбка, короткая, тут же погасла. — Выспись как следует. Утром подготовят новую упряжь. Полетишь на Владыке, со мной. Твои звери пойдут следом. Путь неблизкий, к ночи едва ли доберёмся, потому сил тебе понадобится много.

Я кивнул. Помолчал, собираясь с тем, что хотел сказать, и сказал.

— В клане есть человек. Я хочу, чтобы он теперь был при мне.

Рэн чуть склонил голову, ожидая.

— Зовут его Молчун. Кнутодержатель загонов. Он помогал мне всё это время, и помогал сильно. Чувствует зверей лучше многих, кого я тут видел. И он спас меня, когда я сидел в Яме, передал еду, передал горячий камень, без него я бы оттуда не вышел. Я ему должен. Хочу, чтобы он полетел с нами.

Лицо Рэна переменилось. Он держал его ровным, но всё же я увидел, что слова мои пришлись ему не по нраву.

— Это прихоть, — проговорил он, и в голосе прорезалась жёсткость, — или нужда?

Я задумался.

Это не было ни тем, ни другим. Молчун нужен был мне не как рабочие руки и не как капризная игрушка. Мне нужен рядом человек, которому я могу доверять, а доверять я ему хотел, тем более теперь, когда он уже выбрал сторону и заплатил за этот выбор синяками и Ямой.

— Нужда, — сказал я. — Он принесёт много пользы в том деле, к которому ты меня готовишь. Понимает зверя без слов. Такие на дороге не валяются.

Рэн помолчал. Провёл пальцем по краю рукава, разглаживая шов, и заговорил.

— Польза — это язык, на котором договариваться легче всего. Прочее — пустые слова. — Он поднял на меня глаза. — Но то, что он вытащил моего сына из ямы, говорит больше любой пользы. Долг крови старше любого устава. Так тому и быть.

Я кивнул, благодаря.

— Только знай. — Рэн чуть качнул головой. — Если нити у него нет и предрасположенности к всаднику нет, полёт дастся ему тяжело. Упряжь выдержит двоих, упряжь не подведёт. А вот зимний полёт, на высоте, в стужу, выдержит не всякое тело. Он закалённый?

— Закалённый, — сказал я. — Третий круг. Прошёл через все жернова этого клана. Больше скажу. Он выжил во Мгле с перерезанным горлом. Десять лет назад его за непокорность выбросили за Мглистый Край, а он вернулся.

Рэн молчал какое-то время, глядя на меня.

— Хорошо, — сказал он. — В этом вопросе доверюсь тебе.

Он повёл плечом, собираясь уйти к себе, и я остановил его.

— Отец. Куда мы полетим?

Он обернулся. Я понял в эту секунду, что так и не спросил его об этом ни разу за все дни, что лежал и ходил по комнате, что принял дорогу как данность и не задумался, где она кончается.

— В столицу? — спросил я. — В Небесный Трон?

Рэн помолчал. Поджал губы.

— Я долго думал над этим, — сказал он. — В столицу тебе пока рано. Двор сожрёт тебя прежде, чем ты научишься держаться на крыле.

— А куда тогда?

— Тебе надо встать на крыло по-настоящему. Освоить основу. — Он заговорил медленнее, в речь его вошли слова, которых я от него прежде не слышал, слова горного склада, тягучие — так по всей видимости говорили в племени. — А где её осваивать, эту основу, как не на камне предков, под родовым крылом. Полетишь к деду. К Гром-Деду, в Громовой Очаг. Там, под его рукой, будешь учиться. Сперва держать чашу всадника, ходить с дрейком в облаках, читать ветер. А после и тому, что глубже, — длинному дыханию, ясной степи, всему, что должен знать тот, в ком проснулась искра владыки. Этому в Гнезде имперском не учат. Этому учат только дома, у Сонного Очага, как учили нас всех.

— Значит, в племя, — проговорил я.

И внутри у меня поднялось что-то тёплое, тихое и незваное и от этого сделалось странно до оторопи, потому что племя было домом мальчишки Аррена, чьё тело я носил, а не моим. Тоска по дому эта была чужая, доставшаяся мне вместе с памятью и кровью, но я не стал её ни гнать, ни делить на свою и не свою.

Рэн кивнул. Положил руку мне на плечо, подержал там мгновение, и ушёл к себе в комнату. Дверь затворилась за ним.

* * *

Ночью Тила приснилась мне снова.

В этот раз стояла посреди зелёного поля. Поле уходило во все стороны до края неба, и над ним висело теплое солнце. На ней был лёгкий сарафан, а на голове венок из мелких полевых цветов, белых и жёлтых. Волосы её рассыпались по плечам. Пахло сладким, травой и нагретой землёй, воздух был влажный, и при этом освежал, наполнял грудь до дна без всякой горечи, без тяжести Пелены, к которой я уже привык. Я стоял, дышал этим воздухом и не мог надышаться.

Она была красивая. Куда красивее, чем я её помнил по той каменной комнате с догорающим факелом. В этом поле, она смеялась, запрокидывая голову, и махала мне рукой через всю эту зелень.

— Попробуй поймать меня, Аррен! — донеслось до меня сквозь шелест травы. — Ну, попробуй!

И она побежала.

— Не Аррен! — крикнул я ей вслед, и сам не понял, отчего это вырвалось у меня первым. — Меня Сергей зовут!

Она остановилась, обернулась, приложила ладонь к уху и сощурилась от солнца.

— Что говоришь? Не слышу!

— Сергей! — Я кричал во весь голос. Голос уходил в поле и пропадал в нём. — Меня зовут Сергей! Я не из этого мира вовсе!

— Не слышу! — Она засмеялась громче, махнула рукой и снова побежала, лёгкая, по пояс в траве.

Я смотрел, как она бежит от меня, и не двигался с места, ноги мои вросли в землю. А потом она подпрыгнула, оттолкнулась от земли, и за спиной у неё развернулись тёмные крылья, те самые, что я видел в горячечном бреду. Она поднялась в воздух, обернувшись в полёте, и пошла в небо. Тело её вытянулось, и стало драконьим. Она кружила высоко надо мной, выписывая широкие круги, тёмная на фоне солнца, свободная.

Я хотел подняться за ней.

Тянулся нутром, упирался ногами, толкался от земли, звал то тепло, что ношу под рёбрами, и ничего не выходило. Земля держала меня. Я подпрыгивал и падал обратно. Снова подпрыгивал, и опять оказывался внизу, а она всё кружила и кружила в вышине, недосягаемая. И от того, что я не мог взлететь, что бы я ни делал, во мне поднималась горечь, и горечь росла, пока не заполнила меня всего.

* * *

Я проснулся.

В комнате стояла темнота. Окон тут не было, свет не проходил ниоткуда. Я лежал на шкурах, и глядел в эту тьму, не различая в ней ни стен, ни потолка. Сколько прошло времени, я не знал. Может, перевалило за середину ночи. Может, до рассвета было ещё далеко.

Лежал так и слушал тишину.

Где-то глубоко под скалой тянулся тот самый низкий гул, что я слышал тут в первую ночь, ветер в трещинах или вода ли в нутре горы. В груди сидела досада, оставшаяся от сна. Тила, уходящая от меня по полю. И небо, в которое я не сумел подняться.

Странно, думал я, к чему это всё.

В прошлой жизни я снам значения не придавал. Мозг разбирает за ночь дневной мусор, выбрасывает лишнее, складывает оставшееся как попало, вот и вся премудрость. Так я считал тогда и спорить с этим не собирался. Но здесь всё было по-другому. Здесь земля говорила через сон, здесь Тиле три ночи кряду снилась поднимающаяся Пелена, здесь шаманы уходили в ясную степь и встречали там мёртвых. И этот мой сон тоже будто хотел мне что-то сказать, тыкался в меня, как тыкается мордой зверь, которому надо, чтобы его поняли.

Я перебирал его в темноте.

Может, всё было просто. Я согласился играть в игру отца, надел маску смирившегося сына, говорю нужные слова, киваю в нужных местах, и где-то на этом пути отдаю что-то своё — отдаю ту самую волю и свободу, которой жажду больше всего на свете. Лечу на чужом драконе, потому что на своем пока лететь не могу. А она наверху, летела сама. И она по настоящему свободна. Абсурд? Но чувствовалось именно так.

А может, дело в другом. Может, надо наконец отпустить её по-настоящему, до конца, как отпускают мёртвых, чтобы не держали тебя за ноги. Тень сказал, она жива, кивнул мне у кромки, и я поверил ему, вот только от этого стало еще тяжелее, потому что живую отпускать труднее, чем мёртвую.

Я маялся так какое-то время, ворочаясь на шкурах, и не находил покоя. Потом скинул с себя одеяло, провёл ладонями по лицу и протёр глаза.

Утром начались сборы.

Молчун собрал свой скарб ещё затемно. Было его немного — он принёс к выходу один тощий мешок, в котором лежало самое ценное, его записи, склянки, завёрнутые в тряпьё, чтобы не побились в дороге. Мне брать было нечего. Я стоял у седла и смотрел, как его дорабатывают двое клановых под присмотром охотника, как наращивают заднюю луку и крепят дополнительные ремни, чтобы трое держались крепко.

В обед я поел плотно, так, чтобы хватило сил на долгую дорогу, и после этого был готов.

Рэн уже стоял на главной площади Верхнего яруса, и весь клан собрался, чтобы проводить Повелителя, его сына и того немого, которого сын забирал с собой. Молчун держался поодаль, ссутулившись под своим мешком. Я подошёл и встал рядом с отцом. Прочие молчали.

Погода стояла ясная, снега не было вовсе, только Мгла внизу завывала громче прежнего, и сквозь её вой тянулся тот высокий писк, что не смолкал теперь ни днём ни ночью. От этого писка под кожей шёл холодок.

Я обвёл глазами лагерь, в котором провёл все эти месяцы, и не мог поверить, что ухожу отсюда — ухожу, по всему видать, навсегда, как бы дальше ни сложилась судьба этого места. Я поймал взгляд Гари, стоявшего среди охотников у Врат. Поймал взгляд Костяника, который стоял, сложив пухлые руки на животе, и смотрел на меня цепкими глазами. Поймал взгляд старика Трещины. Поймал взгляды Червей, тех, кто ещё вчера ворочал со мной мешки в одном бараке.

Рэн ни на кого не смотрел подолгу. Он переводил глаза с меня на небо и снова на меня, и в небе он что-то выглядывал, проверял — что именно, мне неведомо.

Молчун держался скромно, почти смущённо, и по нему видно было, что он до сих пор не верит в то, что с ним происходит, что страх клана сидит в нём слишком глубоко, чтобы уйти за одну ночь. Будто он всё ещё ждёт подвоха, будто сейчас всё оборвётся, так и не начавшись. Я встретился с ним глазами и кивнул ему, в кивке этом сказал всё, что мог сказать без слов. Это правда. Мы улетаем. И ему, кажется, стало теплее от этого взгляда, потому что плечи у него чуть расправились. Он кивнул в ответ и едва заметно улыбнулся.

Рэн оглядел собравшихся и не сказал им ничего. Только Грохоту, стоявшему рядом как глава клана, он бросил несколько слов.

— Весть о судьбе клана придёт с почтовыми, — проговорил Рэн ровно, не глядя на него. — Какой бы приказ ни пришёл, исполнишь без проволочек. Велят сложить полномочия и передать другому — передашь. Велят явиться в ближайший имперский острог, к наместнику Пограничья, — явишься. Империя дважды не повторяет.

Грохот сглотнул.

— Само собой, Повелитель, само собой, — забормотал он, склоняя бритую голову. — Всё разумею. И всё ж надеюсь, что Империя пользу мою заприметит. Я ведь от чистого сердца, на благо…

Рэн хмыкнул едва слышно — что значил этот звук, понять было трудно.

Потом он повернулся ко мне.

— Племя ждёт тебя, сын, — сказал он, в голос его опять вошёл тягучий горный склад. — Обитель Чёрного Когтя стоит на пороге тяжёлых дней. Тяжёлые дни идут на всех. Ошибка должна быть осмыслена, иначе она не ошибка, а просто беда. Скорлупа смолчала, камень предков отверг своего, а вышло, что отвергли живое крыло. За это придётся держать ответ перед собой. Такова судьба.

Я ему не ответил.

Рэн повернулся и пошёл к Вратам — люди расступились перед ним. Я кивнул Молчуну — пошли. Он перехватил мешок поудобнее, и мы двинулись следом за отцом, он с поклажей за плечами, я налегке.

И пока я шёл, во мне всплывали воспоминания.

Та первая арена, куда меня выкинули прямо из тела, ещё хранившего тепло выстрела Геннадия, как я лежал на камне перед рычащим дрейком и вытаскивал себя из смерти теми крохами, что знал о зверях, о страхе и позе подчинения. Первое Купание, когда Мгла впервые сомкнулась над макушкой и наполнила лёгкие горечью. Яма, ледяной колодец, горячий камень, переданный Молчуном через решётку. Всё это всплывало во мне, и всё это теперь казалось сном, потому что так уж устроен человеческий ум — то, что прошло, у него наравне с тем, чего вовсе не было, воспоминание и выдумка для него одной породы. По-настоящему есть только то, что происходит вот сейчас. А сейчас я шёл за Врата, чтобы лететь в неизвестность, в новый виток этой своей второй жизни.

Я опять встретился взглядом с Гарью и увидел, что он будто хочет что-то сказать, держит это в себе и не решается. Я остановился. Отец впереди тоже встал, обернулся.

— Я сейчас, — сказал я ему. — Последнее.

Рэн нахмурился, поглядел на Гаря, на меня, и кивнул.

Я подошёл к Гари ближе.

— Что ты хотел сказать, Гарь?

Ему будто сделалось не по себе оттого, что внимание сошлось на нём. Он мотнул головой — ничего мол.

Я глядел на него пристально.

— Есть только сейчас, Гарь, — сказал тихо. — Этот вот миг. Другого может и не быть. Я вижу, что ты хочешь сказать что-то. Так скажи.

Он опустил глаза. Потом поднял.

— Не хотел я тебе в ногу-то, — проговорил он совсем тихо, чтобы никто кругом не услышал. — Болт тот. Я… запутался, Падаль. Кто я такой вообще. Чего делаю. Серьгу вот выслужил. — Он тронул пальцем кость в ухе. — А радости нет.

Я молчал.

— Я помню, что ты для меня сделал, — сказал я наконец. — Такое не забывается. И почему ты выстрелил, я тоже понимаю. Каждый выживает как умеет, и тебя за это судить я не возьмусь. Только вот штука какая. Чтобы выживать, много ума не надо. А чтобы начать жить — рисковать приходится куда крепче.

Шагнул ещё ближе.

— Захочешь однажды жить — дай знать.

— Как? — Он усмехнулся горько. — Как я тебе дам знать. Ты вон где будешь, а я тут.

Я улыбнулся.

— Я сейчас здесь, Гарь.

По лицу его прошло что-то, и я увидел, что до него доходят слова.

— Я хочу, Падаль, — выдохнул он, и тут же поправил сам себя тихо. — Аррен. Я жить хочу, Аррен.

Я смотрел на него внимательно, проверяя, правда ли это в нём или минутная слабость. Потом кивнул.

— Тогда ещё свидимся. Как тебя зовут на самом деле?

Гарь помолчал. Поглядел по сторонам, на охотников и на Врата.

— Тишан, — выдохнул он, горло дёрнулось, будто он сам не верил, что ещё помнит это слово. — Тишан меня звали. Дед так звал.

— Аррен. — Рэн окликнул меня от Врат. — Пора.

Я постоял ещё секунду, глядя Гари в лицо.

— Свидимся, Тишан, — сказал тихо, так, чтобы услышал он один.

И пошёл.

За Вратами на снегу стоял Владыка Бурь.

Серо-синяя громада поднималась к небу, по гребню время от времени пробегали синие искры, а на нём уже сидела новая упряжь, ремни в палец толщиной, и широкое седло с тремя лукам. Рядом стояли мои трое. Искра и Кар-Рох. Сухарь ближе всех, стоило мне выйти, как он пискнул и подался ко мне.

Мы пошли к Владыке, тот опустил голову, припал к снегу передней частью тела, готовый принять седоков. Я подошёл, Рэн встал сбоку.

— В полёте греть себя будешь теплом дракона, — сказал он. — Для этого связь не нужна, нужна техника. Я тебе её покажу, как поднимемся.

Он повернулся к Молчуну и кивнул ему коротко — в кивке этом было, что немого он тоже берёт под своё попечение. Молчун склонил голову.

Рэн полез в седло, занял переднюю луку.

Я поглядел на своих драконов. Они глядели на меня, в глазах у них было одно и то же — радость, что мы снова вместе, и нетерпение перед дорогой. Я перевёл взгляд на Сухаря, и тут внутри ёкнуло.

— Отец.

Рэн глянул на меня сверху.

— Теневой ещё подросток, — сказал я. — Не вынесет он такой перелёт, не хватит у него сил. Как с ним быть?

Рэн посмотрел на Сухаря долгим взглядом.

— Об этом не тревожься. Владыка даст ему и силы, и защиту. — Что-то во взгляде Рэна переменилось, будто стал внимательнее. — Этот теневой при тебе не случайно. И то, что побудет он рядом с Владыкой, сделает с ним ровно то, что и должно сделать.

— Что ты хочешь сказать? — Я не понял.

— Этот зверь больше, чем дрейк. — Рэн говорил медленно. — В поле резонанса Владыки теневой способен перерасти себя. Подняться в штурмового. Не всякому такому даётся, а этому дано. Особенная кровь. — Он помолчал. — Предки всё устроили так, как надо, до последней мелочи. Нам ещё предстоит понять, насколько они мудрее нас. Садись.

Я кивнул, внутри появилось ощущение чего-то огромного, будто я вступаю в поток, который шире и сильнее меня самого, и всё, что было прежде, рядом с этим потоком обращается в ничто. Будто только теперь всё и начинается.

Полез в седло, устроился за спиной отца, нашёл упор для ног, взялся за луку. Подо мной дышала живая гора, тепло её шло сквозь чешую и кожу седла. Весь клан стоял за Вратами и глядел на нас. Следом за мной забрался Молчун, неловко, цепляясь длинными руками — сел сзади, я почувствовал, как он вцепился в задний ремень.

Я посмотрел на Врата.

Те самые Врата, что всю мою жизнь в этом клане манили издалека, башня с погасшим огнём, тяжёлая решётка на цепях, проход в мир. Я лежал в бараке и думал о них, сидел в Яме и думал о них, и вот теперь я был по другую их сторону, на огромном драконе, и они оставались позади.

Эйфория накатила и подхватила меня.

— Летим домой, Аррен, — сказал Рэн, не оборачиваясь. — Летим домой.

Я не ответил.

Рэн положил ладонь на чешую Владыки, и по ней пробежали искры. А потом зверь повёл крыльями, и снег с земли поднялся столбом, закрутился, вокруг нас появилась метель из взбитого вихрем снега, и огромное тело оторвалось от земли. Земля пошла вниз. Лагерь пошёл вниз. И люди, что окружали меня всё это время, что казались мне тюремщиками, сильными, страшными, всемогущими, делались всё меньше, превращаляясь в тёмные точки на белом снегу среди хребтов и поднимающейся Мглы.

Дом.

Слово, у которого для каждого свой смысл. Для одного дом — это место, где он родился. Для другого — место, где ему хорошо. Для третьего — то внутреннее пространство, в котором он наконец сумел себя понять. Для иного дом — это другой человек. А чем станет для меня племя, я не знал.

Ясно было одно. Если бы Аррен был жив, если бы тот мальчишка глядел сейчас моими глазами на уходящий клан, — наверное, это был бы самый счастливый миг в его жизни. Отвергнутый, трижды промолчавшая скорлупа, позор великого отца, прошёл через ад и возвращается обратно. В другом качестве.

Пусть так и будет, мальчик Аррен. Пусть так и будет. Пусть все будут уверены, что это ты прошёл через всё.

Лагерь делался всё дальше. Холод стоял сильный, резал лицо на высоте, а на душе было тепло, и только одна мысль саднила где-то глубоко — что Тила тоже остаётся всё дальше и дальше, где бы она ни была.

А потом я вспомнил, что сказал мне Тень у кромки Мглы. Что был в ней дар. Что по нити, по той самой Ашш-мелле на которой держится весь мир, он её чует.

Может быть, однажды и я найду её через эту сеть. Когда нибудь.

От автора:

Здравствуйте, дорогие читатели.

Спасибо, что прошли этот путь вместе с героем. Аррен прошёл через ад и вышел из него другим человеком — этот этап его дороги завершён, и для меня это естественная точка, где можно перевести дыхание.

Скажу прямо, как есть. Мне очень тяжело тянуть сразу два цикла. Писать параллельно и «Кузнеца», и «Драконов» у меня больше нет сил — от этого страдает качество обоих, а так нельзя. Поэтому я принял непростое решение: поставить «Драконов» на паузу и полностью сосредоточиться на «Кузнеце».

«Кузнец» — мой самый большой цикл, пятнадцать томов, и я хочу довести его до достойного финала, а не скомкать. Если вы ещё не читали его и хотите продолжать читать меня — добро пожаловать, я буду рад видеть вас там.

А «Драконов» я не бросаю. Большая просьба: не удаляйте этот том из библиотеки — это бесплатно, ни к чему вас не обязывает, просто закладка. Как только допишу «Кузнеца», я вернусь сюда и выложу переходную главу, и вам придёт уведомление.

История не закрыта до конца, я это чувствую, здесь есть ещё что рассказать. А вот в каком виде её рассказывать — большим продолжением или более камерно — мне подскажет в том числе и ваш отклик, когда я вернусь. Но то, что я к ней вернусь, — это точно.

Спасибо вам, что были со мной в этом приключении. Я искренне ценю каждого из вас и читал все ваши слова поддержки в комментариях — каждое. Честно говоря, не ожидал, что цикл найдёт такой тёплый отклик здесь, на АТ.

Это не прощание. До встречи.