Затошнило так, что комната тронулась с места. Стены повело вбок, факельное пламя вытянулось в жёлтые нити, и я понял — всё, не удержусь.

— Грохот, — выговорил через силу. Горло драло, на языке отдаваясь железом. — Грохот…

Костяник навис ближе, его круглое лицо качалось где-то надо мной.

— Тихо, парень. Ну, чего?

— Тила. — Я вцепился ему в рукав. Пальцы ехали по ткани, не находя хватки из-за слабости. — Пошлите за ней. Во Мглу. Вдруг ещё живая. Вытащите.

— Парень…

— Тень. Пускай Тень идёт. Он туда ходит, ему по силам.

И слова иссякли. Живот скрутило, меня переломило на лежанке, и изнутри хлынуло всё подряд. Желчь пополам с кровью. Я кашлял, захлёбывался, и каждый спазм простреливал бедро огнём. Чьи-то ладони перехватили мне затылок, тёплая тряпка прошлась по подбородку, сняла липкое. Надо мной переговаривались — голосов много, и все будто из-под воды. Я не разбирал ни одного.

Перед глазами копилась серая муть. Я цеплялся за последние крохи света. Выпущу — уволочёт туда, откуда порой не возвращаются; это я знал наверняка. Нога стучала в лад с сердцем, и каждый удар подтаскивал темноту ближе. Лежу переломанный, пригвождённый к этой постели собственным телом, а она в лиловой мути, совсем одна, и сделать я не могу ровно ничего. Эта мысль жгла злее болта.

Потом темнота сошлась.

Только тьма эта дышала. Я выскакивал из неё рывками — проблеск света, скольжение тени — и опять вниз. Голоса давили на череп, сбивались в гул, словно возле уха в железной бочке ворочают камни. Раз сквозь этот гул протёк шёпот — с долгими гласными, с мягкими, будто проглоченными концами слов. Я узнал его сразу.

— Тила. Ты живая?

Она шептала мне на ухо, а я тянулся за каждым словом и ни одного не мог удержать.

Дальше пошли картины. Вольеры из прежней жизни — длинные шеренги клеток, сетка, бетон. Волк глядел на меня человечьими глазами. В соседней к прутьям вжался старый дрейк. Люди и драконы вперемешку молчали и смотрели.

Картина сменилась. Загоны лагеря, клетки из камня, цепи на крюках — и пусто всё. Ветер таскал по полу солому. Лишь в самом дальнем углу сидела Тила. Голая, истончённая до просвета, рёбра проступают сквозь кожу. Свернулась на полу, обхватив колени руками, и была такой маленькой, что у меня перехватило дыхание. Я пошёл к ней. Ног я не чувствовал, плыл над землёй, и каждое движение давалось с трудом.

— Тила, — прошептал я. Громче не выходило. С каждым звуком изо рта рвалось бульканье, на губах выступала тёплая кровь.

Она подняла голову. Глядела сквозь меня, потом её взгляд потеплел. На губах появилась тихая улыбка. Она была рада меня видеть.

— Аррен. Я узнала. Я узнала всё.

— Что? — Я подался вперёд, будто цепляясь за прутья несуществующей клетки. — Скажи. Что ты узнала?

Знать это стало мне важнее, чем дышать. Она не ответила. Улыбалась и тихонько раскачивалась. За спиной у неё поднялось крыло, за ним второе — тёмные и перепончатые. Она расправила их, и они заполнили клетку и всю пустоту вокруг.

— Я выпущу тебя, — пробормотал я, давясь кровью. — Сейчас.

Я плыл к клетке, тянулся к ней. Сколько ни старался, клетка не приближалась. Я плыл, а она оставалась всё так же далеко, и крылья медленно колыхались в темноте.

* * *

Открыл глаза.

По стенам плясал огонь. Низкий закопчённый потолок, та комната, где Костяник вынимал болт. В углах темно, и в одном из них стояла Тила. Тёмное простое платье, лицо в тени — смутный овал и блеск глаз. Я понимал, что это бред. Горячка, обман воспалённого мозга. Знал остатком рассудка и всё равно не дышал.

— Это ты?

Она молчала, неподвижная.

Дверь открылась. Я повернул голову медленно, шея едва слушалась. В комнату вошёл Рэн — без спешки, руки за спиной. Остановился на пороге и посмотрел на меня тем же холодным расчётливым взглядом, что и за Вратами.

Я снова глянул в угол. Тилы там не было. Голый камень, плотная темнота. Я всматривался до рези в глазах, пока огонь не лизнул стену и не выхватил угол целиком. Пусто.

Повернул голову обратно. В голове стояла глухая тишина — там, где обычно складывалось и считалось, теперь не двигалось ничего.

— Сколько я спал? — Голос сипел. И тут же под рёбрами стянуло страхом: если я проспал долго и Тень не пошёл за ней — поздно.

— Тебя не было два дня.

Слова эхом прокатились в голове.

— Девушка. Тила. Прислужница, здесь, в клане. Её забили. Унесли во Мглу. Я просил, чтобы Тень пошёл за ней. Ты знаешь что-нибудь?

Рэн помолчал. Стоял на пороге, руки за спиной, лицо закрытое.

— Я слышал об этом. Глава клана уже высказал сожаление. Знает, что ты был с ней близок. Это была ошибка.

— Она мертва?

— Насколько мне известно, да. И никто сейчас не пойдёт во Мглу. Будь она хоть трижды жива.

— Есть мглоход. — Сказал с присвистом, я едва протолкнул слово сквозь сжатое горло.

— Мглоход не станет рисковать жизнью ради рабыни. — Он сказал это без злости. — Она принадлежала клану. С ней могли делать что угодно. Забудь эту историю, Аррен. Она больше ничего не значит. Это не важно.

Смысл доходил до меня по капле, как талая вода сквозь камень. И вместе со смыслом весь ужас за ним — холодная механика мира, где живой человек идёт за вещь, а сломанную вещь выбрасывают и говорят о ней в прошедшем времени.

— Она была мне важна. — Голос дрогнул. — И я сам решу, что имеет значение, а что нет.

Часть этого говорил Аррен, мальчишка — подростковая обида которого прожигала нутро. Но даже я не мог уложить в голове, что этот мир устроен вот так.

Хотя на дне рассудка, под болью и злостью, шевельнулась трезвая правда. Разве в моём мире было иначе? Те же клетки, та же утилизация всего, что перестало приносить пользу. Просто там это прикрывали красивыми словами, а здесь называли как есть. Страдать сейчас праведной яростью смысла нет. Я бессилен = разбитый, прикованный к лежанке собственным телом, с дырой в бедре. В той же клетке, что снилась минуту назад.

Рэн прошёл в комнату. Я больше не смотрел на него, глядел в одну точку на тёмном камне.

— Твоя мать коренилась в Тэр-Ашт. Жила им. — Он остановился у кровати. — А я его возненавидел. Каждый раз, когда ухожу глубоко, я вижу её. Поле забвения затягивает. Держит за то, чего уже нет, мешает делать дела здесь. То, что ушло, надо отсекать. Как отсекают мёртвую плоть, чтобы не сгнило живое. Эта девушка ушла. Ты здесь. И теперь ты нужен мне.

Я слушал, не глядя.

— Твоя мать наполнилась бы огнём, увидев тебя сейчас. Ты связанный, Аррен. В тебе горит искра Владыки. Я считал тебя пустым. Я ошибся. С такой силой всё мелкое надо отбрасывать. Так сказала бы и она. Только мягче. Она всё говорила мягче.

Под рёбрами поднималось тяжёлое и тёмное чувство. Встать. Доползти. Сесть на Искру и спалить этот клан дотла, вместе с Грохотом, залом и цепями. Часть меня хотела этого по-настоящему.

— Клан ответит, — проговорил Рэн, словно прочитал. — За нарушение Закона о связанных они понесут наказание. Решит Совет. Но тебя это касаться больше не должно.

И всё же слова про мать отозвались в Аррене. Поднялись из глубины: серебристые волосы, тёплый голос, сказка про драконов, которые были половинками людей. «Когда найдёшь своего — станешь целым». Память его, но она ощущалась во мне как своя.

Я поднял глаза на Рэна. Он стоял каменный и непроницаемый.

— Удивительно. Повелитель Империи так снисходителен к тем, кто опорочил его род и преступил закон.

Я услышал свои слова и понял, что они пустые и скользкие. Рэн, кажется, тоже это почувствовал — даже бровью не повёл.

— Что с моими драконами?

Вот это было настоящее. Он чуть наклонил голову, словно этот вопрос пришёлся ему впору, а всё прежнее можно было смахнуть со счетов.

— С ними порядок. Уход им дан как положено. Клан из кожи вон лезет, чтобы загладить вину. Империи нынче кланы нужны позарез, и это все понимают.

— Хорошо.

Подняться сейчас я не сумел бы при всём желании. Тело было разбито, прикручено к лежанке собственной немощью надёжнее любых цепей. Деваться некуда — надо вести эту игру. Я перевёл дух и клал слова по одному, чтобы звучало убедительно.

— Ты прав, отец. То, что открылось теперь. Эти силы, эти возможности. Я только-только начинаю понимать, насколько они огромны. И рядом с ними всё мелкое теряет вес. — Я проглотил горький комок. — Надо благодарить предков. За то, что выжил. За то, что обрёл связь. Не каждому такое выпадает.

Рэн долго молчал. Смотрел всё тем же холодным расчётом. Потом кивнул.

— Верные мысли. Это не речи того мальчишки, что уезжал из племени. Того я помню — погасшего, с опущенной головой. — Он подался ближе. — А теперь передо мной мужчина.

Он отступил на шаг, обвёл взглядом голые стены, тёмный угол с отблеском пламени.

— Может, того предки от тебя и хотели. У нашего рода так повелось: путь начинают с нуля, на голом камне. Скорлупа трижды смолчала, и я уж думал — конец, позор. А выходит, иначе твоя сила и не проснулась бы. Не как у прочих. Может, в этом и был твой путь — пройти сквозь клан мясников и Мглу, сквозь смерть на пороге, и только так растолкать спящее. Хорошо, что ты это понимаешь. Хоть отчасти.

Я приспустил веки. Пусть думает, что понимаю.

— Отдыхай. Набирайся сил. Прочее — после.

Он развернулся и вышел — руки за спину, как и входил. Дверь затворилась со скрежетом железа по камню.

Где-то далеко, за толщей скалы, мерно постукивало: молот в кузне, капель, кровь в висках — я уже не разбирал. Я глядел в потолок, и передо мной встало лицо матери Аррена. Серебристые волосы, тонкие черты, голубые льдистые глаза, в которых всё равно держалось тепло. Память мальчишки, чьё тело я носил, поднялась во мне как собственная. А потом глаза на этом лице сменились — став карими и тёмными на белой коже. Глаза Тилы. Я не разнимал их в мыслях и не мешал им перетекать друг в друга.

Вспомнил ту ночь: каменную комнату, шкуры, рыжий свет догорающего факела. Её прохладную ладонь у меня на груди. «Слушаю драконий зов». Сказание, что рассказывала ей мать, — про то, как люди и драконы были когда-то одним, как мир треснул, как обе половины стали меньше, чем были вместе. Я тогда лежал и думал: красивая сказка травницы из деревни в семнадцать дворов.

А она касалась меня, и в каждом прикосновении было столько тепла, что я и забыл, когда чувствовал такое последний раз. Она видела суть. Глядела — и видела без слов. Как драконы. Эта худенькая девочка с тремя родинками на спине и была драконом больше, чем человеком. А потом так просто сказала, что драконы умнее людей. И что у неё-то самой зова нет.

Боль подкатила к груди. Держать её становилось труднее. Я потерял близкого человека. В этом ледяном мире, где всё меряют риском и пользой, она одна говорила со мной по-настоящему. Ей я назвал своё имя. Может, такого близкого по духу у меня не было ни в той жизни, ни в этой жихни

И плотину прорвало. Рыдания пошли сухие и рваные, и я их не сдерживал. К ним примешались слёзы Аррена по матери, которую он видел падающей со скалы и так и не оплакал за эти годы. Два горя слились в одно, и я не пытался их разделить. Я плакал долго. Тело тряслось, нога отзывалась на каждый всхлип, но я не останавливался и не хотел. Всё, что копилось месяцами наконец нашло выход.

Сквозь эту боль, было ясное и чистое чувство, какого я давно не знал. Кто-то огромный и древний смотрел на меня любяще. Я знал, чей это взгляд — того, кого встретил в пустоте Каменной Утробы. Аш-Раах. Цельное. Оно глядело на меня и говорило самой сутью, прямо в сердце: это очищение, и оно нужно. Таков был смысл.

А Тила просто вернулась домой.