…Отгремела война. Отряды Красной Армии возвращались с Польского фронта. Как-то после смены Лешка побежал на станцию, чтобы посмотреть на очередной эшелон. Кутаясь в свою гимназическую шинельку, он прошмыгнул под вагонами и вышел к перрону. Навстречу шел с котомкой за плечами в белом дубленом полушубке высокий человек. Борода и усы его заиндевели. «Наверно, демобилизованный», — подумал Лешка и уже отвернул в сторону, вдруг что-то тяжелое легло ему на плечо. Над самым ухом раздался знакомый громкий голос:

— Ба-а! Леха! Ты что ж нос воротишь, а?

Огромные лапищи сгребли его.

— Степан Иванович! Дядя Степа? — задохнулся от радости Лешка.

— Он самый, Леха! Он самый! — прогудел Чугуев и отстранил Лешку от себя, не выпуская, однако, из рук. — Подрос! — Дядя Степа хохотнул в бороду. — Ну как тут у вас?

— Работаем!

— А Гранька?

— Он в другом месте…

— Ну, пошли до нас. Как они там? Выжили?

Лешка сознался, что ни разу в семье его не был. То болел, то все на работе…

— Нельзя, брат, — забывать старых друзей, — выговорил ему Чугуев. — Но я наслышан — выжили, а теперь должны жить.

Дорогой Степан Иванович рассказывал, что попал в тот раз в Красную Армию по мобилизации коммунистов.

— Ну а с этими пилсудчиками разделались по-своему… Для дальнейшей службы староват, брат… Вот и вернули. Налаживай, говорят, жизнь. А ладить ее, Леха, смотрю я, трудновато будет. — И вдруг крякнул, похлопал рука об руку и уже совершенно по-домашнему и как самому близкому: — И давно тут у вас такой несусветный холод?

— Порядком… весь февраль, считай, жмет…

— Смотри ты! — подивился Чугуев.

Они подошли к завьюженному бараку. Степан с беспокойством оглядел дворик, покосившийся сарайчик, в который обычно складывают дрова и разную негодную рухлядь.

— Н-да, кажется, не богато запасов… Одна-две старых шпалы, — горько усмехнулся он. — А ничего — лишь бы сами живы были…

Они взбежали на невысокое крылечко, и Чугуев первым толкнул дверь. В комнате стоял полумрак. Сквозь окна едва пробивался свет. Степан сел на лавку и, молча погладив бороду, осмотрел жилье.

— Кто там? — раздался озабоченный женский голос из другой комнатушки.

На печи в это время приподнялись из-под какого-то рядна две детские головки. Ребятишки с испугом глядели на бородатого дядьку.

В комнатке пошушукались. Потом что-то стукнуло, упруго подпрыгнуло на полу и упало на пороге. Лешка разглядел гребенку. Женщина охнула и, прикрывая голые коленки коротковатым платьем, показалась в дверном проеме. Худое бледное лицо. Глаза — огромные, испуганные. Потом лицо исказилось болью, радостью, страданием — все это высветилось на нем в одно мгновенье.

— Степа! — вскрикнула она и бросилась к мужу.

— Ладно… Ладно, Шура, — растроганно повторял Степан, похлопывая по спине жену широкой своей ладошкой. — Жив ведь. Чего еще? — Он зажег плошку и поставил свою солдатскую сумку с лямками. Быстро развязав ее, сунул руку, достал что-то и торопливо шагнул к печи.

Раздав гостинцы, Степан посадил ребятишек на печь.

— И ты снимай свою шинельку, гимназист… — смеясь, сказал Степан, обращаясь к Лешке. — Где это ты раздобыл такую?

— Это не я…

— Кто ж? — подивился Степан, накидывая на плечи полушубок. Наклонясь, он стал шарить рукой под лавкой. — Топор… Ага, на месте… Я сейчас… Пощепаю шпалу. Ты сиди, сиди, Алексей. Разведем прямо на шестке костер… Ты, мать, готовь сковородку. Ну, ну, я быстро.

…И вот все за столом. Вокруг такой вкусный запах поджаренного мяса.

— Консервой зовут, — пояснил Степан. — Они там эти консервы и лопают. Пользительная штука, а главное — не портятся. Хоть в жару, хоть в холод… Ешьте, ешьте, — угощал Степан, высыпая на стол целый ворох каких-то лепешек. — А это по-ихнему галеты… Ешьте!

«Ишь ведь как, — думал Лешка, неторопливо поддевая в ложку поджаренные на каком-то вовсе непонятном масле мясные кусочки. — А у нас вроде не видно, чтобы такое было. Заграница, известно… Ничего. Догоним».

Лешка для убедительности икнул и отложил ложку.

— Что мало? — удивилась Шура. — Не нравится?

— Да нет. Я ведь сытый. Я так… попробовать.

Степан, тихо чему-то улыбаясь, стал скручивать самокрутку.

— Ну колбасы копченой отведай! — сказал он, сверкнув глазами. — Ишь, с чем воюют, гады. А наши, знаешь, с одним сухарем за пазухой. Ну ничего. Те сухарики долго теперь помнить будут.

— Обозик их тряхнули напоследок, — пояснил Степан, — ну и поднагрузились малость, кто чем мог… Садись на лавку. Да рассказывай новости. Что ты в госпитале был — это мы устроили тебе. Ты ничего не помнишь, а тут, брат, заварушка была. Налетели эти царские генералы, едва мы концы спрятали с губпарткомом.

— Говорят, вы тогда на каком-то хуторе были…

— Обрядились, брат, вроде дезертиров… И сами в городе начали народ сбивать. Два эшелона беляков под откос спустили… Нащупали. Тогда меня Турок спас… К теще приспособил вроде немого братца! Ха! Ну и вреднющая ж у него теща. Того и гляди выдаст контрразведке. Да я пригрозил: говорю, если что будет со мной плохо, учти — пепел на этом месте люди оставят. Убоялась. Как за родным стала ухаживать…

Лешку это сообщение взволновало.

— А ты знаешь… Знаешь, дядя Степа… Турка ведь судили!

— За что? Кто судил? — изумленно вскинул тяжелые брови Степан.

Лешка сбивчиво стал рассказывать. В это время в сенях захрустели половицы, и в комнату, неся на себе холод, с шумом ввалились деповские. Их было четверо. Двух Лешка сразу узнал. Это были Коновалов и тот самый машинист, который председательствовал тогда на суде. Все его в депо называли Миронычем или Батей и редко кто Ишутиным.

— Ну что там, Степан, в большом мире-то?.. Надежно теперь иль еще какая собака оскалится? — спросил Ишутин.

— Собак-то — их не пересчитать… Зализывают раны да рычат, — сказал Степан, оглядывая мужиков.

— Ты как, Степан, в губпартком уйдешь иль в депо вернешься? — спросил Коновалов.

— А это уж как посмотрит партия, друзья мои… Теперь я собой не командую, — пощипывая бородку, сказал Степан.

— Оно конечно, — подтвердил Мироныч. — Ей виднее.

— Такое дело, братцы, — кивнул Степан и вдруг, будто спохватившись, обратился с вопросом: — Ты скажи, Мироныч, что тут с Турком приключилось?

— Слыхал, значит? — вздыбил бровь на Лешку Ишутин, как бы спрашивая его: «Это ты сказал?»

Лешка отозвался:

— Начал только рассказывать, да вы тут подоспели…

— Понятно, — повысил голос Ишутин и, хмурясь, развел руками: — Такое вот дело… разоблачили его во всем. Сам повинился.

— Ну и что с ним? — озабоченно спросил Степан.

— Передали в милицию. Сидит пока…

— Да-а, — задумчиво протянул Степан, дергая бороду. — Загнала все-таки в трубу мужика эта баба.

— Ты про тещу? — спросил Ишутин.

— Да там и жинка, вместе, — махнул рукой Степан.

— Так, так, — согласился старик. — Но ведь у него и своя голова на плечах… Или, может, кавун?

«Кто же он такой, этот самый Турок? — подумал Лешка в смятении. — Спасал дядю Степу, а сам… И кто бы вообще-то мог подумать о нем плохое раньше? Как теперь поступить дяде Степе?»

Лешка жалел в душе Турка. Все же свой брат — мастеровой. Сызмальства, говорят, приклеился к рабочей братии. А тут вот обженился на такой… И занесло мужика в другую сторону.

Тягостные раздумья Степана прервал незнакомый Лешке прокопченный до глаз, угрюмый, неповоротливый на вид рабочий по имени Сафрон. Лешка, кажется, и не видел его ни разу. Сафрон спросил:

— А что ж там, Степан, рабочий класс-то думает?

— Где? — отозвался Степан.

— Да в той самой Польше… Чем насолили мы им? Может, не понравилось, что мы их от царской милости освободили?

— А что он, рабочий-то, — пожал плечами Степан. —

Не рабочий против нас шел, а шляхта ихняя поднялась. Ну это один черт, что дворяне навроде бы.

— Значит, тонковата еще кишка-то, — заключил, хмуро улыбнувшись, рабочий.

— Придет срок и там силы наберутся.

Слова Степана как-то взбодрили Лешку. Он весело распрощался и почти бегом пустился по узкой улочке. Сапоги его, окостеневшие от холода, отчаянно скрипели, поминутно скользя по твердому, утоптанному насту тропки.

Его встретила тетя Капа. Она зажгла лампу и тут же захлопотала у самовара. Но Лешка решительно воспротивился.

— Отдыхайте, тетя Капа, — сказал он, раздеваясь. Потом присел на голбец и прижался спиной к горячей печке. Блаженно улыбаясь от тепла и домашнего уюта, пояснил: — Вот как наелся заграничных гостинцев.

— Кто ж это тебя угощал так? — усомнилась тетя Капа.

— Степан Иванович Чугуев вернулся с фронта. Зазвал к себе. Консервы ел у него. И еще эти… галеты, что ли?

— Вернулся? — обрадовалась тетя Капа. — Ну слава богу. Теперь наведут порядок мужики.

— А что? — удивился Лешка.

— Кутерьма, Леша, — махнула она рукой и потушила лампу. — Всякой дряни поналезло в учреждения. Бобров сутками не спит. Да, забыла: привет тебе пересылал. Спрашивал про твое здоровье. Навестить обещал. Теперь ведь он в губчека. Вроде бы заместителем у нового начальника.

И уже из комнатки:

— Чугуев — это хорошо. Нашего полку прибыло.