Шел трудный год 1921-й.
Вот уже дней десять, как они, молодые парни из депо, находятся в боевом кавалерийском эскадроне.
Тогда, вскоре после собрания, объявлена была боевая тревога по всему городу. Коммунисты и комсомольцы пополняли добровольческие красные отряды. Сколько было волнений в эти дни у Лешки! Его избрали секретарем ячейки. Что делать? С чего начать? Организовали несколько субботников. Убрали весь хлам около депо. Отработали бесплатно несколько смен в цехах. Потом пришла Наташа из горкома комсомола. Похвалила и позвала в горком на инструктаж. Ребятам нужен клуб. В горкоме согласились. Но где его взять? Лешка подал мысль:
— А если отремонтировать классный вагон?
— Дело! — похвалили его.
Начальник станции принял делегацию холодно, но, узнав, что Мироныч не просто машинист, а представляет собой партийную ячейку, а Лешка — комсомольскую, поморщился, протер белоснежным платочком пенсне.
— Чем могу служить, господа?.. Простите — товарищи. — Он усмехнулся. Слово «товарищи» он как-то протянул, мягко спотыкаясь на «р».
— Но-но! — вдруг сердито блеснул глазами Мироныч. — Вы меня, Аркадий Демидыч, тридцать лет знаете…
— Ах, Мироныч, Мироныч, — ласково проговорил начальник станции и тяжело вздохнул, — а какие годы-то были, а? Голубчик мой… Какие годы!..
— Были да сплыли, — бесцеремонно оборвал его Мироныч и рассказал о цели прихода.
— Классный вагон? — изумился старик. — Да вы в уме? Да как же я его спишу на какой-то клуб? Это что — народное… э-э… собрание или… как это, присутствие, что ли?
— Народный дом вроде… Одним словом — клуб.
— Из классного вагона?
— Да какой же он классный, когда весь в дырах?
— А вот вы его приведете в порядок, он уже будет классным, и я его поставлю на линию…
— Но ведь он же… он…
— Ну да, ну да, — подхватил упрямый старик, — пока он — хлам. А как только вы его…
— Значит — на линию?
— А как же, голубчик?
— Категорически настаиваем, — начал уже сердиться Мироныч.
— И не настаивайте, Мироныч… Это государственное имущество, — замахал маленькими руками старик. Шея его, испещренная вдоль и поперек морщинами, вздулась и покраснела. «Как у гусака, — весело подумал Лешка. — Однако старик…»
— Вы что же, против народа? — неожиданно спросил он, чувствуя, как закипело что-то в груди.
— Позвольте, — уставился на него начальник. — С кем имею честь?
— Лешка я, а не какая-то честь, — буркнул он.
— Ну вот, Лешка, — старик ядовито усмехнулся, — когда ты будешь начальником станции…
— Хватит! — стукнул ладонью о колено Мироныч и резко встал. Лешка тоже поднялся. — Пошли, Леша, в горком партии… Там разберутся с этой контрой… Эх, Аркадий Демидыч, — укоризненно покачал головой Мироныч, надевая шапку. — А я думал по-хорошему с вами… Видно, барская косточка у вас так и стоит в горле.
— Ну зачем же так, — спохватился старик и просеменил к Миронычу, взял его за рукав. — Не горячись… Что я, враг рабочему классу?
— Враг! — отрезал Лешка.
…Уломали старика в тот день. С победой возвращались в депо. А вечером приехали из горкома. В хромовой черной тужурке, перепоясанный ремнями, выступил на экстренном митинге комиссар.
— …Армия «зеленых» расползлась по лесам и деревням. Банды Антонова терроризируют население Тамбовской и частью уже Воронежской губерний. Правительство срочно направило на борьбу с бандитами дивизию Котовского, — сказал комиссар. — Нам приказано сформировать добровольческие отряды. Приступаем к делу, товарищи. Начинаем тут же запись.
Под вечер сыграли тревогу. Лешка с новым своим товарищем, горячим черноглазым татарином Ахметкой, были в это время у лошадей.
— Ты, Леш, коню скажи всегда ласковый слово, — поучал Ахметка. — Он тебя сильней родной матка уважит. Кунак будет. Понимат надо, Леша.
Заслышав сигнал тревоги, Ахметка кошкой отскочил от своего жеребчика к седлу, снял его с деревянного гвоздя и вот уже, сверкая глазами, поторапливает Лешку:
— Ах, Леша, Леша… Быстра надо… Быстра… Вот так. Поехали!
…Очкастый худощавый Сафронов, в прошлом учитель, а сейчас начальник разведки отряда, нескладно сидя в седле, вызывал по списку:
— Мухитдинов Ахмет!
— Есть!
— Выходи!
— Сокол Алексей!
— Есть!
— Выходи!
— Поликарпов Сергей!
— Я!
— Выходи!
Отобрал десять всадников.
— Остальные — разойдитесь! — скомандовал он спокойным тоном.
— Мы с вами, товарищи, разведка, — пояснил он. — Глаза и уши отряда. В районе села С. появилась банда Матроса. Это один из отрядов Антонова. Задача: установить место расположения банды, численность и вооружение. Такова наша скромная цель.
Сафронов снял очки, протер их пальцами, нацепил не торопясь на нос и распорядился взять с собой дополнительно по три обоймы к карабинам и по «лимонке».
Рассовывая по карманам патроны и гранаты, Ахмет-ка весело подмигнул Лешке:
— Якши, Лешка… Уй как шибко якши! Бандит секир башка будыт! Нада!.. Нада!..
А Лешка волновался. Все проверял: надежна ли подпруга у коня, в порядке ли карабин. Даже шашку на палец попробовал.
— Нада, Леша… Нада, — долетели до него слова Ахметки, а мысли упорно стучались в висок: «Вот наконец-то и дело… Хорошо бы сразу: налететь, порубать, устроить ералаш у бандитов и скрыться… А потом снова в самый для них неожиданный час!»
— Аллюр — три креста! — донеслось до Лешки, и небольшой отряд разведчиков с места взял крупной рысью.
Вскоре он подлетел к окраине города и оказался в густом перелеске. Быстрая ходка разогрела коней. Потемнели крупы. Обнажая красные горячие ноздри и кусая удила, с которых уже слетала розовая пена, Ворон-чик сердито фыркал и недовольно прядал ушами, когда Лешка натягивал повод, сдерживая его нетерпеливое желание вырваться вперед.
Справа от Лешки скакал Поликарпов, остроносый, с рыжими конопатинами на лице. Малоразговорчивый, в этот раз он не походил на себя. Все поворачивая свое лицо в Лешкину сторону и отрывисто, приглушенно восклицал:
— Нам бы, слышь… Уследить бы… его… гада… Не ушел бы…
— Не уйдет, — отозвался Лешка уверенно, чувствуя тоже боевую приподнятость и какую-то еле сдерживаемую лихость во всех своих движениях.
— У нас в деревне тогда… шкуровцы были… — долетело до Лешки от соседа. — Корову пристрелили…а потом… шашками. Мать к ним… Волосы на голове рвет… Нас пятеро у нее… короедов… Чем кормить?.. А они ее… плетью…
«Накипело у парня», — подумал Лешка, с трудом уже отрываясь корпусом от седла. Ныла с непривычки спина…
Давно уже где-то позади остался город. Вокруг небольшие рощицы да балки, и ни одного встречного. Будто и не жилое это вовсе место. Впереди лес. В него втянулись шагом. Передали команду: «Карабины!»
Лешка, вспотевший от быстрой езды, с трудом снял карабин и положил стволом на луку седла. Дорога оказалась узкой. Растянулись гуськом. Лешка стал замыкающим.
Показалось какое-то строение. Сафронов послал вперед Ахметку. Тот, сбив на затылок шапку, лихо, ухарем помчался по узенькой улочке, заглядывая во дворы. Потом раздался пронзительный свист. Залаяли собаки. Сафронов махнул рукой. Проскочили на галопе и снова углубились в лес. Трое суток, не расседлывая коней, шел от одной проселочной дороги к другой передовой сафроновский отряд. Устали бойцы. Все чаще стали спотыкаться кони, а этот сухонький очкастый командир будто железный: и виду не подает, что устал, как и все. Сидит, крутит одну «косушку» за другой и думает, думает. Иногда отстегнет сумку полевую, по карте сверится — и опять дальше. На четвертые сутки уже совсем затемно остановились у поскотины большого села, разрезанного глубокой балкой.
Выделялся ярко освещенными окнами крестовый дом у церкви. «Небось поповский», — подумал Лешка устало. В просторной ограде этого дома заметано несколько стожков. «Со скотиной живет батюшка. И в кормах нет нужды. Эх, теперь бы прямо у порога, только чтоб тепло было, часов бы десять-двенадцать без просыпа…»
Деревня уходила далеко влево и упиралась последними домами в лесную чащобу. В той стороне совсем уже ничего нельзя было разглядеть.
Назначив парные наряды на дороги, выходящие из деревни,/Сафронов приказал никого не выпускать из нее, а приезжих задерживать и препровождать к крестовому дому у церкви.
— Покормим лошадей, передохнем, — коротко обронил командир и тронул коня.
— А как эта деревня называется, товарищ командир? — вырвалось у Лешки.
— Ветловка, — бросил Сафронов и скомандовал: — По коням!
…Во дворе крестового дома встретил с вилами в руках простоватый на вид парень в домотканом коричнев вом зипуне, перепоясанном яркой опояской. У,
— Ты кто? — спросил его Сафронов, соскакивая с коня.
— Я-то, что ли? — осклабился парень.
— Да, да… Кто ты такой? — повторил вопрос Сафронов.
Разведчики, покинув седла, окружили их.
— Ай-яй… мулла, да? — хохотнул Ахмет, показывая на волосы, выбившиеся у парня из-под шапки. — Алла бисмелла… да?
— Ну да, — хмыкнул парень. — Какой алла? Работник я у батюшки.
— Ишь, мало-мало отгадал, а? — смеялся Ахмет.
— Прекратите, Мухитдинов, — устало сказал Сафронов и подал команду расседлать, коней.
— Якши, — кивнул Ахмет. — Макытка ты? Батырак?
— Работник… батрак вроде.
— Ахметка, кунак будешь.
Под общий смех Микитка и Ахмет ударили ́по рукам и тут же полезли на стожок.
Сафронов ушел в дом, а через минуту оттуда вышла на крыльцо толстая, в два обхвата, женщина в накинутой иа плечи дымчатой шали. Задыхаясь, она улыбнулась бойцам и стала звать в дом:
— Заходите, заходите, добрые люди… Микитушка! Ты тут побудь с конями. Батюшка приказал овса достать… Держи ключи от амбара! — Она бросила связку ключей, которые ловко перехватил в воздухе Микитка.
Разведчики, осторожно ступая на половики, вошли в дом. В просторной кухне, устланной сплошь домоткаными дорожками, встретил тощий, с жиденькими бородкой и волосами, спадавшими на плечи, сам хозяин.
— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие товарищи! — заворковал попик, потирая руки. — Озябли? Притомились? Раздевайтесь! Будьте как дома! Дочка! — обернулся он.
Из горенки выскочила девочка, лет двенадцати, с огромной косой, в нарядном цветастом платьице. Она, поджав губы, распахнула занавеску, которая прикрывала крашеную широкую лавку в кутье. На лавке стояли ведра с водой, под умывальником у двери — большая деревянная лохань. Рядом на полочке — обмылки. На гвоздике — вышитый крестом нарядный рукотер.
Обхаживая Сафронова, хозяин дома умильно морщил в улыбке лицо и поторапливал жену и дочку с угощением.
Все Лешке казалось в нем неестественным и наигранным. «Струсил поп… икру мечет», — вертелась в его голове злорадная мысль.
В жарко натопленной кухне вкусно запахло жирными щами, и Лешка, забыв обо всем на свете, почувствовал, как все начало вдруг содрогаться в его желудке.
Вошел работник. На скуластом добродушном лице его — любопытство и удивление. Он по-свойски хлопнул Ахмета по плечу и о чем-то зашептался с ним. Увидев это, попик озабоченно засуетился, стал торопливо подталкивать разведчиков в горенку.
— Проходите, угощайтесь!
Глаз своих он не спускал с Микитки, наконец не вытерпел:
— Никитка, задерживаешь товарища бойца.
— Сичас, — буркнул Микитка и, высыпав в горсть Ахметки рубленого табачку, взял у него клочок газеты.
— Товар обмен нада, — подмигнул весело попику Ахметка.
— А-а, зелье! — отмахнулся, морщась, хозяин и, стараясь не грубить работнику, по-братски потрепал его по плечу, выпроваживая в сенцы. — Давай, запрягай водовозку… Пора ведь уже…
— Да-к я уже привез давным-давно…
— Ах ты, господи! Ну смотри там на лошадок дорогих гостей. Не ровен час… Иди, иди, Никита…
«Не хочет поп, чтобы с нами побыл работник, — отметил про себя Лешка. — Может, тайну какую бережет?» И стал приглядывать за хозяином.
…После сытного ужина все собрались на кухне. Задымили цигарками, да так, что даже у Лешки запершило в горле. Сидя на крашеном голбце, Сафронов вполголоса, глухо ставил задачу:
— Выходим в полночь… Банда Матроса, по слухам, расположена на хуторе Лебедском… До него версты четыре. Перекрываем выходы. А ты, товарищ Поликарпов, скачешь с донесением в отряд. Он, должно быть, на подходе сюда.
— Есть, товарищ командир! — отозвался парень и — стал собираться в обратную дорогу.
Сафронов назначил часовых.
— Сменяетесь через каждый час, — приказал он и посмотрел на Лешку, которого почему-то слегка морозило. — Ну как, товарищ Сокол?
— Можно на печку? — неожиданно выпалил тот.
Все засмеялись, а Лешка покраснел. Надо же было вырваться такому! Он только что, зевая и вздрагивая, поглядывал на широкую русскую печь.
— Пристраивайтесь где можно, — разрешил командир и, потягиваясь, встал.
— Господин командир… Тьфу ты, господи, — спохватился попик и деланно рассмеялся. — Проходите в горенку.
— Зачем же в горенку? — изумился Сафронов.
— Ну как же. Ну как же. Культурный человек и в кухне?
— Нет! Нет! — запротестовала попадья. — Проходите!
— А вы?
— О нас не беспокойтесь! Дочку мы к соседям отправим. Родственник матушкин… У него тоже дочурка. Подружки… А мы сами… Какая речь об нас? В ее комнатке скоротаем ночку.
На пороге из горенки показалась поповская дочка, одетая в зимнее пальто с пушистым воротником. На голове — пуховая шаль, сделавшая вдруг ее полудетское лицо привлекательным, повзрослевшим и чем-то похожим на материнское.
— Ну я пойду, — сказала она кротко, кинув взгляд на мать.
— Иди, доченька, иди… — разрешила та. — Только вы там с Катюшей не шалите. А то как соберетесь вместе — все шепчетесь да хохочете.
— Ладно, мама, ладно, — поморщилась от табачного дыма молодая поповна и выскользнула за дверь.
Сафронов кивнул головой Лешке. Тот накинул полушубок, вышел следом за ней.
Девочка быстро пересекла двор и юркнула за ворота. Обогнув церковную изгородь, она свернула к ближайшему крестовнику, из окон которого слабо струился свет и, открыв калитку, исчезла в глубине крытого двора.
Лешка, ежась от холода, потоптался несколько минут у ворот, не спуская глаз с крестового дома. Но ничего подозрительного не заметил, прошел к своему коню, который, позванивая удилами, похрустывал поповское сено. Лешка похлопал его по крупу.
— Жри, жри. Да хорошенько.
Он огляделся. В теплом дворике, отдуваясь и громко отрыгивая жвачку, лежало несколько коров, за перегородкой — молодняк. Тут же за изгородью постукивали копытами кони.
«Ничего себе попик, — подумал Лешка. — Настоящий куркуль».
Он обратил внимание на небольшой прируб. Оттуда струился, мигая, желтоватый свет. «Хомутовка небось, — мелькнуло в голове. — Но зачем свет?»
Он открыл дверь, и на него пахнуло кисловатым запахом овчин и дегтя. На огромных деревянных гвоздях, вбитых в степы, висела сбруя, на жердях коробились неотделанные овчины и кожа. У низкого столика при свете жеравушки сидел, согнувшись, Микитка и левой рукой торопливо поддевал из котелка кашу. У правого простенка стояла деревянная кровать, на которой горбатились тулугы и шубы. Рядом небольшой камелек, порскавший в круглые отверстия чугунной дверцы искрами и пламенем.
— Значит, это твоя квартира? — спросил Лешка, присаживаясь на чурку.
Микитка кивнул, не отрываясь от каши.
— Не богато.
— Будет всего, — ухмыльнулся работник.
— Ишь ты, — подивился уверенности батрака Лешка. — Где ж ты то богатство добудешь?
— Батюшка обещал к пасхе нетель отдать.
— Добрый он у тебя.
— Добрый, — добродушно кивнул Микитка. — Только, говорит, если не будет заварухи. Вас ругает.
— А что ему мы — дорогу перешли?
— Наверно. Раз батюшка говорит, то все правда.
Микитка отставил котелок, вытер губы и механически осенил себя крестом.
— Он говорит: «Женю тебя, Микита, и нетель отдам на обзаведение, только…» — Микита пожал плечами и вытащил кисет.
— Что только?
— Не порушат если большевики хозяйство. — Он глубоко затянулся и, выпуская дым изо рта, спросил: — Вы большевики?
— Да. Только мы никаких хозяйств не рушим. Врет твой батюшка.
— Был тут в деревне один… Всех, говорит, кто помогает «зеленым», порушим насовсем.
— Так, значит, твой батюшка помогает «зеленым»?
— А как же! Им и другие помогают… Это же все деревенские мужики.
— И у вас они… есть?
— Фу! — усмехнулся Микитка. — В каждом небось доме. Кто справно живет. — Он вздохнул. — Вот и я хотел тоже справно жить.
Простоватый парень выдал важную весть. Лешка прикинулся тоже простаком. Засмеялся.
— Это ты правильно задумал, Микита, — сказал он, хлопнув парня по плечу.
— А как же!
— Много ли у вас справных мужиков?
— Есть…
— А вот у церкви угловатый дом — там кто живет?
— Там-то? — подумал Микита. — А-а, там Латкин. Матушкин племянник. Хутор имеет. Богатый хозяин. Эх, мне бы так же!
Лешка нетерпеливо поерзал на чурбаке. Тревога охватила его, но он заставил себя весело рассмеяться.
— Ишь ты… Небось и ты завел бы работников, если б мог?
— А то как же?
Лешка шагнул к двери и уже с порога, будто между прочим, спросил как можно безразличнее:
— Ну а тот Латкин тоже «зеленый», что ли?
— Он-то нет. Стар стал… А Прошка и Микола вчера наезжали. У того Матроса будто гуляют.
— А власть-то у вас какая?
— А никакой. Порубали власть-то, — сказал Микитка и снова развернул кисет. — Приехали, значит, и того большака прямо из бани… Изрубили шашками. И сборню подожгли. А тушить не велели. Миколка с Прошкой рубали его. С ними Гавря еще был… Этому Гавре Лапшину повезло. Как я же вот был в работниках, а потом спортил хозяйскую дочку… Хи-хи… Ну хозяин и поженил их… Хи-хи… Чтобы, значит, сраму не было никакого. Вот и зажил себе Гавря. — Микитка вздохнул.
Лешка сжал в кармане «лимонку».
— Наговоришь… Ну ладно. Пошел я…
Перебежав в несколько прыжков двор, Лешка уже у самого крыльца вдруг услышал конский топот. Остановился.
— Слышь? — толкнул в плечо часового.
— Слышу, — передернул тот затвор карабина. — Не уходи, — попросил.
— Ладно, — кивнул Лешка.
Мельком глянул в окошко: парни спали вповалку прямо на полу. «Вот ведь… А что, если…»
Но додумать не успел: к воротам подскакал какой-то всадник. Он осадил коня, плюхнулся наземь и рванул за кольцо щеколду, вбежал во двор. Был в полушубке, за плечами болтался обрез.
«Бандит! — мелькнуло в голове Лешки. — К попу прет. Видно, по знакомой дорожке».
— Стой! — выступил из тени и поднял карабин часовой.
— Кто такой? — Лешка шагнул вперед, В руке его тускло блеснула граната. — Руки в гору. Разорву на части! Говори: откуда?
Неизвестный вздрогнул. Замялся на секунду и вдруг расплылся в улыбке.
— Леш… ты?
Лешка отступил назад и вытаращил глаза.
— Грань… Неужели?..
— Вот именно! — рванулся к нему Гранька и стиснул его в своих руках.
— Это да… Ты как тут, Грань? — все еще не мог опомниться Лешка от такой неожиданной встречи.
Гранька стал вдруг серьезным.
— Потом, Леша, потом… Надо торопиться. — Он резко обернулся в глубину двора.
— Свой, значит? — успокоился постовой.
— Свой, — ответил Лешка возбужденно. — Вот встреча!
— Ну айда в дом. Командир там?
— Ага. Все там.
— Как же ты про нас-то, а? — спросил, все еще не веря глазам своим, Лешка.
— Молодую поповну перехватил.: Матрос свадьбу справляет на краю деревни, а мы вроде наряд несли вокруг.
— Да ты что? А мы — как дома, — ахнул Лешка. — Нуу ну, говори, Грань… говори.
— Гляжу — бежит. Взял ее. К самому, говорит надо… К нему, говорю, нельзя. Сказывай, с чем идешь, перескажу самому. Ну так, говорит, скажите ему, что в нашем доме красноштанники ночуют. Не поверил. Божится: проверьте. Там во дворе кони ихние, а сами небось уже спать улеглись… Да человек десять. «Вот это, — говорю, — здорово! Спасибо тебе… Счас мы их… А ты беги обратно». — «Я к дяде… Я домой боюсь…» — «Тогда беги, беги. А я мигом…» Подождал, пока скрылась, и сюда.
— Здорово, — восхищенно сказал Лешка. — А мы добровольческого отряда, Граня. Отряд позади где-то, а мы — разведка. Вот номер, а!
…Сафронов выслушал Граньку. Потом, стараясь быть спокойнее, протер очки, примащивая их на нос, спросил:
— Товарищ Сокол, вы можете поручиться?
— Да что вы, товарищ командир… Всю дорогу вместе… Надейтесь, как на меня, — горячо проговорил Лешка.
Бойцы, прислушиваясь к разговору в горенке, торопливо вскакивали и одевались.
Сафронов попросил Граньку остаться. Он отстегнул полевую сумку, извлек из нее потрепанную карту и разложил на столе. Потом вдруг, о чем-то вспомнив, быстро подошел к двери, ведущей в третью комнату, распахнул ее. Кто-то ойкнул и растянулся на полу.
— Нехорошо получается, батя, нехорошо. Минута на сборы. Значит, так… На краю села, говоришь? В какой стороне? — как ни в чем не бывало спокойно вернулся он к столу.
— На северо-восточной, товарищ командир, — наклонился над столом и Гранька. — Вот здесь… Тут дорога на Лебедской хутор. — Он ткнул пальцем в едва заметную черную прожилку. — Тут у Матроса вроде базы.
— Сколько у него сабель?
— В строю человек восемьдесят. Но и на хуторе, и в этом селе под видом мирных жителей не меньше… А может, даже и побольше…
— Так, — Сафронов на минуту задумался, — значит, если оседлать дорогу на хутор…
— Нельзя. Глубокие балки и слева, и справа. Не обойти, — запротестовал Гранька. — По слухам, к деревне Грязнуха подходит отряд Котовского… Сообщить бы ему.
— Ясно…
Сафронов свернул карту, положил ее в сумку и надел тесноватый в плечах белый полушубок.
Поп стонал. Попадья плакала в голос.
— Пойдешь, поп, с нами…
— Понял вас… понял. Ну, матушка, прощай.
— Пошли.
Бойцы, держа коней под уздцы, ожидали команды.
— Товарищи, — обратился к ним командир. — Обстановка изменилась… Сокол с товарищем… — он указал на Граньку.
— Калинкин, — отозвался Гранька.
— …поедут на встречу с отрядом Котовского. Мы будем вести наблюдение за этим селом с кромки бора. Ясна задача?
— Ясно! — тихо, но дружно отозвались разведчики.
Гранька с Лешкой выбрались из лабиринта улочек и переулков раньше других. Гранька уверенно правил конем.
Миновав домик, он пустил своего рослого гнедого жеребца вскачь. На Лешку полетели комья мерзлой земли.
— Догоняй! — крикнул Гранька.
— Догонишь твоего долговязого, — пробурчал Лешка, с откровенной завистью смотря на резвого статного коня Граньки. «Где он такого отхватил? — подумал он. — Не отобрал же у какого-нибудь крестьянина…»
— Отобрал, — смеясь, сказал Гранька, отвечая на вопрос Лешки, когда они поравнялись и ехали крупной рысью бок о бок по большаку.
— Ври ты, — не поверил Лешка.
— Как хочешь, так и понимай. А дело было так…