И снова это бу-ум, бу-ум. И Лешка, будто возвратясь из дальних трудных плаваний, тяжело вздыхает и открывает глаза. Темно, как в подвале на Соляном. А пахнет чем-то домашним. Кажется, пригорелой хлебной корочкой или розовой пленочкой топленного в глиняном горшке молока. — Бу-ум… Та-та-та… Тррах, — раздается откуда-то. Нет, это не колокол.

«Стреляют!» — догадался Лешка и тревожно поднял голову, прислушиваясь. В шее больно хрустнуло, и голова бессильно упала на подушку.

— Пи-ить, — пропищал Лешка и стал вспоминать, что с ним случилось. И вдруг вспомнил Боброва… Поздний вечер. Пролетка… Потом — провал. Где же он?

На улице раздался топот копыт. Что-то глухое, но могучее, как волна, накатывалось на улицы города.

— А-а-а! — И снова топот. И снова эта волна: — А-а-а!

Вот что-то стукнуло снаружи. Скрипнула дверь. Кто-то ворвался в домик. Не один. Сквозь шепот до Лешки долетели прорывавшиеся восклицания:

— Я его как рубанул из-за угла…

— Карабин! Настоящий. Вот он!

— Тсс! Можете потише? — девичий голос.

— Пи-ить! — подал слабый голос Лешка.

— Тсс! — раздалось на кухне. — Показалось мне., что ли?

— Пи-ить… черти… идите сюда… заговорщики!

— Ур-ра! — Это Гранька.

Стукнула, разорвавшись пополам, филенчатая дверь, и в темную, закрытую на ставни комнату ворвался свет. Вошли удивленные и обрадованные, тараща глаза, Гранька, еще какой-то молодой парень в тужурке с глухим воротником. Бесцеремонно расталкивая парней, вперед вырвалась Маша.

— Пить? Сейчас, Лешенька… Сейчас! — она метнулась обратно в кухоньку.

— Здорово! — ухмыляясь во весь рот, проговорил Гранька и схватил Лешкину руку. — И что с тобой случилось? Подвожу его сюда. Зову: «Лешка, Лешка!» А он без памяти… Ты знаешь, где мы? Это домик тети Капы. Няню помнишь в больнице? Она большевичка. Товарищ Бобров все устроил, еще тогда, как ты свалился на станции. Прямо с паровоза тебя сняли. А теперь вот сюда. И я тут… И Маша перебралась с кордона.

Гранька, глотая слова, говорил, говорил. А событий было столько за эти дни, что и на неделю разговоров хватит. И хочется сразу ввести Лешку в круг событий.

— Тут, понимаешь, ворвался Мамонтов. Потом Шкуро… Дядя Степа и товарищ Бобров сколотили отряд из рабочих и весь день отбивались в депо и на станции. А потом прорвались…

— Ладно. Хватит. Пора. Выходите. — Это Машенька.

— Да, да… — заторопились парни. — В городе ведь бой идет… Буденовцы ворвались… А мы тут… У нас застава рабочая…

Маша, поблескивая глазами, то и дело хваталась руками за непокрытые свои волосы, спадавшие на лицо, с жаром стала рассказывать. Ах, как обокрал Лешку этот противный тиф!

— А знаешь, Егорыч-то на кордоне чуть-чуть тоже концы не отдал. Нет, не болезнь… Нагрянули тут чекисты, а хозяина он загодя и не предупредил… За хозяином пришли они… Я его, сатану, вот как возненавидела, когда Гранька все рассказал мне про отца, про мамку.

— Ну, ну… Что там Егорыч-то?

— Увернулся ведь из-под носа чекистов тот злодей, Митрич-то… Как в воду канул. Ну, те поискали и ушли, а он, бес, слышим, кричит из колодца… Вытащили его. Вместе с Егорычем крутили ворот-то колодезный… Мокрый он. Злой как черт. Тут же на старика набросился: «Ты предал, гад?» — кричит. Тот божится — слухом, мол, не слышал про чекистов. «Врешь», — визжит хозяин. И в дом. Оттуда выскочил с двустволкой и пальнул в деда. Тот и грохнулся у сарая, да больше от испугу. Заряд-то полу пиджака вырвал… Ну и царапнуло немного. Ой, что было! Что было! — схватилась за голову Маша. — Потом, правда, все просил прощения у старика. Юдарю, — говорит, — тебя за верную службу. Скоро, — говорит, — тут все переменится…» Какого-то Воронцова, сказывал, встретил, сослуживца будто… Идет сюда большая армия. Конец большевичкам приходит… Через недельку как нагрянули! Господи, что тут началось! В мундир принарядился наш-то. Офицеры оравой целой стали ходить. Пьют, охальничают. Шагу не дают шагнуть. Я и сбежала. Тетя Капа — святой человек. Она меня хозяйкой тут назначила. — И Маша улыбнулась.

В это время на улице снова затрещали выстрелы. Маша прислушалась. Хорошенькое лицо ее стало озабоченным.

— Неужели наших одолеют? — проговорила она.

— Они где? — с трудом выдавил Лешка.

— Цейхгауз какой-то охраняют… В эту сторону кинулись было казаки… Отбили. Ишь — опять! — Послушав некоторое время, она вдруг торопливо вскочила. — Ребятам ведь жарко там… Водички снесу! А ты лежи. Я сенцы закрою. Лежи, лежи.

— Маша! — раздалось снаружи. — На митинг, в город! — Это Гранька. Это его голос. Лешка встрепенулся.

Крик, возбужденные голоса донеслись из ограды.

…Они сидели за столом двое. Гранька уплетал за обе щеки затируху и, вскидывая глаза на Лешку, ухмылялся, качал головой.

— Ну мертвец и только!

— Ладно тебе, — сердился Лешка. — Заладил себе — мертвец да мертвец… Говори, как это тут получилось. Ну, воротились эти белогады… А потом?

— Они куда-то в другом направлении двигались, а наши их даванули, они и скатились сюда. В одни сутки произошло.

— Маша на кордон ушла?

— Вчера говорила, что может снова остаться там. Деда жалко. Один он опять.

Гранька доел затируху, облизал ложку и, встав из-за стола, зачерпнул из ведра ковшик воды. Напившись, расправил на себе гимнастерку. Лешка с завистью смотрел на друга. Гранька здорово изменился. Он подрос за это время, раздался в плечах. Прямо не узнать парня.

— Рассказал бы, как ты задание выполнил на кордоне, — попросил Лешка.

— А тут и рассказывать нечего, — отмахнулся тот.

— Так уж и нечего, — не поверил Лешка. — Хозяин хоть дома?

— Был дома, да весь вышел.

— Ты, Гранька, как настоящий сыщик стал…

— Понимать надо, Леха, — со значением посмотрел на друга Гранька.

— Да-а, — протянул Лешка и обидчиво поджал губы.

— А ты знаешь, Боброва теперь в губотдел перевели. Рындина нет. Другой начальник. Бобров про тебя спрашивал.

— Не врешь? — обрадовался Лешка.

Гранька пожал плечами:

— Может и сюда прийти. Он такой. Один раз смотрю, в кожушке — селянин да и только! На базаре в толкучке!

— Смелый, — потеплел в голосе Лешка. Вообще-то Бобров нравился Лешке. Он чем-то похож на дядю Степу.

— Так что, брат, поправляйся и дело получишь…

— Да я хоть сегодня… Честное слово. Сказал бы там, а?

Гранька усмехнулся про себя:

— Ладно уж.

И непонятно Лешке: то ли скажет, то ли нет.

От нечего делать пристрастился Лешка к чтению.

У тети Капы была своя небольшая библиотека.

Как-то Гранька прибежал раньше обычного.

— Слышь, Леха… На собрание пойдешь? — спросил он, не раздеваясь.

— Какое такое собрание?

— Рабочие сами будут судить Турка.

— Турка?

— Да. Поймали его с каким-то типом… Курочил паровоз.

Лешка отложил в сторону «Капитанскую дочку» и, казалось, совсем не удивился этой новости. Только чуть-чуть расширились его глаза. В них мелькнула злая насмешка.

— А помнишь? — сказал он и стал торопливо одеваться.

— Помню, — с готовностью кивнул Гранька и, отвернувшись к порогу, где стояла деревянная лохань, шумно высморкался. — Он и тогда… Мы не ошиблись.

…Возвращались поздно вечером. Угрюмые, потрясенные тем, что видели и слышали на этом бурном собрании. Перед глазами Лешки стоял осунувшийся враз, с дикими от страха глазами и опущенной головой Зарубин — Турок. На столе горбилась кучка разной медной арматуры. Даже паровозный свисток был тут. Это добро нашли в доме у Турка. Шла медь на зажигалки, которыми бойко торговали на барахолке.

Ребята, спотыкаясь на каждом шагу и проваливаясь ежеминутно то в грязь, то в ямы, пробирались в темноте по окраинным вымершим улочкам.

— Как думаешь, что ему будет? — спросил Гранька, прислонясь к какому-то забору и счищая с сапог комья липкой глины.

— Жалко? — насмешливо хмыкнул Лешка, с трудом сдерживая дыхание — слабость еще давала о себе знать.

— Ребятишки, — неопределенно буркнул Гранька.

— Я знаю. Ты жалостливый у нас парень. И врага, наверно, можешь простить, если тот слезу пустит…

— То враг, Леша… А Турок-то все же наш брат — рабочий.

— Рабочий, а на свое государство руку поднял, — жестко бросил Лешка. — Сегодня паровоз раскурочил, а завтра может рельсу разворотить, чтобы состав пустить под откос… Поживиться, чем бог пошлет… Ты забыл, как о корке хлеба мечтал? То-то! А он в это время кролей, то да се разводил… Самогонку лакал у тещи и, может, через эту самую тещу не один пуд меди сплавил на толкучке… Жалко! — фыркнул презрительно Лешка. — Шибко ты жалостливый.

— Ну, знаешь, — крикнул вдруг Гранька. — Хватит… Ты не учи меня. У тебя свое мнение, у меня — свое. Почему я должен тебе верить, а не себе?

Лешка с удивлением посмотрел на товарища: таким он его еще не видел, не знал. Гранька решительно повернулся к нему спиной и зашагал вперед, не выбирая дороги.

Вдруг Гранька остановился. Стал поджидать Лешку. «Очухался… Отошел», — теплом ударило в сердце.

— Устал? — спокойно спросил Гранька.

— За тобой и гончие не угонятся, — буркнул Лешка.

«Счас скажет: «Ты прав был, Лешка… Я немножко переборщил. Не сердись».

— Ты знаешь, о чем я думал?

Лешка промолчал. Они пошли рядом.

— Да брось ты дуться, — толкнул слегка в плечо Гранька.

— С чего ты взял? Просто… отдышаться не могу. Упрел. Будто из бани…

— А я распалился… Как паровоз… Ты не думай… Это все так… Наверно, еще рано тебе такую даль ходить.

— Да ладно уж… Чего там… Как-нибудь, — со свистом выдавил Лешка. «Ну такой же он, такой, каким был — великодушный».

— А я тебе не сказал еще, о чем я размечтался, Леша. Сейчас. Вот, пока шли сюда, — сказал Гранька. — Пока шли сюда… Вот и складывал… Хочешь?

Лешка привалился к плетню.

— Валяй, — махнул он рукой. — А я передохну малость.

— Я тебя увидел. Полюбил, — начал Гранька тоскливо, задрав голову.

Лешка фыркнул, но тут же почувствовал что-то тревожное на сердце. С удивлением и страхом он смотрел на друга. Какое-то новое, непонятное еще чувство овладело им. Оно-то вдруг и сдержало его. Заставило как-то обостренно насторожиться. Будто его давнюю боль или тайные мечты разворочал, нанизал обнаженно в эти слова Гранька.

Лешка почувствовал, как жаром обдало его лицо. «Это он, конечно, о Маше… И складно ведь… Неужели правда — полюбил?.. Неужели так можно сочинять? Маша… Значит, и он?..»

Лешка прислушался.

А Гранька глухо, печально продолжал:

Когда Гранька кончил читать, они, не глядя друг на друга, стыдливо потупясь, пошли дальше. Какую-то отчужденность почувствовал вдруг Лешка к другу. Словно надсмеялся над ним Гранька, сказав вслух то, о чем он никогда не посмел бы сказать даже родной матери. Он еще не понимал, что с ним происходит. Откуда эта неприязнь, почему он своими складными стихами вдруг взъерошил его всего, поднял откуда-то из глубины души больное, ревнивое чувство непонятной обиды и горечи?

Гранька ни о чем не спрашивал, но и он почувствовал холодок, который появился между ним и Лешкой. Этот холодок неприязни пощипывал за сердце.

Вот наконец и три тополя. Гранька прокашлялся и, будто винясь перед Лешкой, сказал, что у него и про тополя есть стихи.

— Про все, что ли, можно? — удивился Лешка, и что-то вроде надежды шевельнулось в нем.

— Конечно же. И про речку, и про луг. Не читал разве?

— Читал, конечно… А девчонкам?

— Что девчонкам?

— Ну, в любое время, что ли, можно писать? Хоть кому?

— При настроении, — понял его Гранька. — А сложить можно про любую…

«Черт его знает… Может, и правда, — обрадовался чему-то своему Лешка. — Может, он и не про Машу совсем… Может, она и ни при чем вовсе?

— А это ты… про Машу… да? — спросил он, преодолев робость.

— Не знаю… Может, и про нее, — сказал Гранька как-то безразлично.

— Да ты что? — поразился Лешка искренне.

— Я и сам не знаю, Леша, но так можно, оказывается. Поэты про все сочиняют.

— Фу ты, черт! — ткнул его в бок Лешка. — Поэт!

Гранька счастливо засмеялся, но тут же оборвал смех — они враз остановились, будто перед ними вдруг разверзлась глубокая яма. А причиной их изумления был… огонь. Он ярко, даже как-то нахально, будто назло этому темному городу, светился в обоих окнах кухоньки. Даже светлые шторки показались ребятам розовыми и необыкновенно чистыми.

— Вот здорово! Где-то раздобыла тетя Капа керосинчику, — проговорил обрадованно Гранька. — Почитать можно будет…

— А я знаю, откуда этот керосин, — сказал Лешка, заметив что-то своим цепким глазом.

— Откуда? — торопливо шагая к калитке, бросил через плечо Гранька.

— Маша принесла.

— Маша? А где ты ее заметил? — не поверил Грань-ка и забарабанил в дверь.

Тут же раздался недовольный голос Маши:

— Ну чего, чего колотишь? Открыто ведь все!

— Ишь ты, какая смелая. Кто же счас сидит ночью с открытой дверью? — деланно возмутился Гранька.

— Да я вас вон еще откуда слышу… С большой улицы. Спорят о чем-то… Потом молитву, что ли, читали? — закрывая за ними на деревянную задвижку дверь, проговорила сердитым полушепотом Маша.

Ребята озабоченно переглянулись. Тон Маши насторожил их.

— Скажи, — решил проверить свою догадку Лешка, — керосин ты раздобыла?

— Ну я, я… Дед из старых запасов благословил, — неторопливо проговорила Маша. — А вы мойте руки да быстрее за стол. Картошки вот вам нажарила… Ждала… Ждала… Как провалились! — Она засуетилась у русской печи, на шестке которой еще тлели угли под чумазым таганком.

— Что-нибудь стряслось там… на кордоне? — спросил Лешка.

Маша расстелила на середине стола мокрую тряпку и поставила на нее сковородку, прикрытую жестяной тарелкой. Когда парни уселись за стол и жадно набросились на румяные картофельные поджарки, Маша, примостилась на табурете, облокотилась на угол стола и с ласковой улыбкой стала смотреть на ребят. Потом отошла к окошку и налила из крынки молока.

— Это тебе, Леша… Поправляйся, — сказала она.

— Все ему да ему, — вскинул озорные глаза Грань-ка и деланно тяжко вздохнул.

— А тебе, что ли? — возмутилась Маша. — Тебя и на привязь в пору, байбака такого…

Гранька фыркнул.

— За что?

— Ишь вымахал как… Ешь, Лешенька, не обращай на него внимания. Ему и водичка на пользу.

Лешку смущала забота Маши, но и сил не было протестовать. Все эти дни, как только поднялся на ноги, он постоянно ощущал голод. Казалось, не было сейчас такой силы, которая могла бы приглушить его. Похрустывая поджаренными картофельными дольками, он видел перед собой огромную буханку ржаного хлеба, с кислинкой, но такого сытного и необычайно вкусного. От одного воображения кружилась голова и где-то аж пощипывало на деснах. Но спасибо Маше. Такую картошку сейчас и по воскресеньям не в каждом доме на столе видят. Но о чем это она?

— …Слышу, кто-то шарится в огороде, а Балетка не лает. Повизгивает, скулит… С цепи рвется. Так он только к своим ластится, — вполголоса, приглушенно рассказывала Маша.

— Неужели… он? — догадался Гранька.

— Он… Хозяин, — кивнула Маша, торопливо продолжая рассказ. — Забрал полушубок, припасы к ружью… Сало. Хлеб.

— Куда он? — спросил Лешка.

— Да разве скажет? — отозвалась Маша. — Только деда упредил. «Смотри, — говорит, — если метнешься… рядом буду… Молись заранее за упокой души своей». Ведь это зверюга! Ему порешить человека — раз плюнуть…

— А не боишься, что за тобой проследят? — сказал Гранька, облизывая ложку и спокойно вылезая из-за стола.

Маша опасливо посмотрела на окно, потом метнула сердитый взгляд на Граньку. Очень уж что-то спокоен парень!

— Проследил бы, так одну мог захватить тут… Не до меня, видать, ему…

— Не знаю. Не знаю, — задумчиво подал голос Лешка. И, встрепенувшись: — А ты, Граф, топай с утра к Боброву и доложи. Далеко не уйдет. Затаится где-нибудь у хуторян знакомых. Может банду сколотить. Да и в городе тут всякой шушеры хватает.

— Доложу, — отозвался Гранька и с беспокойством посмотрел на Машу.

— Ты что? Неужели на кордон пойдешь?

Маша как-то поежилась, беспомощно улыбнулась и развела руками:

— А как быть? Вдруг тот бес заявится? Узнает, что меня нет, — заподозрить может…

Она прошла по кухоньке, хрустя пальцами, заглянула в окна.

— Ты права, Маша, — согласился с ней Гранька. — Собирайся, провожу тебя…

Они еще ничего не знали о событиях в городе. Утром Граньку вызвали к Боброву в отдел по борьбе с бандитизмом, и вернулся он под вечер уставший, но радостно возбужденный. Торопливо глотая борщ, рассказал, что накрыли хозяина Полубянки. Дед помог чекистам. Засаду спрятал.

— А нас действительно прихлопнуть хотели. Вернулись, а тут засада.

— У хозяина-то банда, что ли, была?

— Офицерье окопалось. А знаешь, кто раскрыл их? — спросил он у Лешки и тут же ответил: — Твоя Графиня… Она ведь как была, так и осталась нашенской. А с офицерами вроде погуливала. «Графиня… Берег Инютенки. Граф Монте-Кристо… Потом госпиталь. Вахмистр. Смелая, отчаянная. Молодец, — мелькнули короткие видения в мозгу Лешки. — А Гранька очень уж возбужден что-то. Неужели пойдет на задание?» — он с откровенной завистью наблюдал за товарищем.

Так и есть. Ночью в постели прошептал: «Ухожу, Леша, по заданию. Помалкивай». — «Куда хоть?» — встрепенулся Лешка. «И про это не спрашивай».

И ушел на утро Гранька. И как в воду канул. Вот уже третий месяц.