Сначала Лешка почувствовал какой-то резкий непонятный запах. Потом… Или он ослышался? Далекий, ноющий колокольный звон… Бу-у-ум. Бу-у-ум. Бу-у-ум… И снова этот запах. От него начало подташнивать. Лешка поморщился и открыл глаза, но тут же, слабо ойкнув, закрыл их. Что-то больно царапнуло под веками, словно кто-то только и ждал момента, когда он откроет их, чтобы сыпануть в них песку. Лешка с трудом поднял руку и закрыл глаза ладошкой. Под ней мокро стало от пота. Он отдышался. Над ним потолок. Степь, кусты, а эти прожилки — речки… А может, балки степные? Провода, провода… Их много. Особенно густо сплелись они в углу. Сплелись, перепутались, будто телеграфная линия после страшной бури. А это что там ползает по проводам? Не ползает, а катится, точь-в-точь как дрезина по рельсам… Лешка скользнул взглядом по рельсам. Стена. Она в каких-то темных полосах. Вон даже пятерня чья-то пришлепнулась. А это что там, словно ручей, сверкает, струится откуда-то сбоку через всю обшарпанную стену. Да это же солнце!

Лешка с трудом повернул голову и сморщился от боли — хрустнуло что-то в шее. Под ресницами все еще въедался больно песок, царапало глазные яблоки, но теперь он разглядел большую комнату.

На всех койках лежали бритоголовые, с сизыми лицами люди. «Больница… Как же я сюда попал?» — приползла откуда-то ленивая мысль. И от нее Лешка почувствовал слабость во всем теле. Он отогнал ее, а она давила, давила, и не было сил отбиться от нее. Как? Как ты попал сюда? Все шумы и звуки навалились на него. Но теперь ему почему-то хотелось слушать, слушать их, впитывать в себя. Он еле повернул во рту сухой дряблый язык и прошелестел едва слышно:

— Пить…

— Слава тебе, господи! — раздался рядом озабоченный женский голос. — Сичас, милок, сичас…

Когда Лешка открыл глаза, он увидел спину низенькой женщины, поясок на белом халате и крылышки от косынки, закрывавшие шею. Женщина скоро вернулась и подала ему жестяную кружку с теплой водой.

— Пей, сынок, пей.

Он увидел ее лицо, сморщенное, будто сушеная сыроежка. А глаза добрые, лучистые.

— Ну, теперь считай, что на поправку пойдешь, — сказала она, улыбаясь. — Почитай, три недели на краю могилы…

— Три недели? — прошептал Лешка, холодея.

— Сыпняк свалил тебя, — скорбно качнула головой старушка. — С паровоза прямо и сняли, говорят…

— Тиф?

— Тиф, — подтвердила она.

Лешке стало страшно. Он зябко поежился и накрылся с головой серым солдатским одеялом.

— Мается, сердешный, — услышал он потом и откинул одеяло.

Няня протягивала ему небольшую чашку с жидкой пшенной кашей.

— Подкрепись. Много нельзя, — сказала она.

Лешка взял трясущейся рукой ложку и не заметил, как в один миг проглотил всю порцию. Тепло разлилось по всему телу, но есть хотелось по-прежнему. Только сейчас ощутил он в левой руке зажатый ломтик черного хлеба. Он сунул его в рот и стал сосать, как конфетку.

Няня занялась соседом. Смочила тряпку, положила ему на лоб. Больной, вздрагивая, успокоился. Потом подошла к Лешке и, наклонясь, тихо проговорила:

— Защитник царя и отечества…

— Кто он?

— А тут все они, голубчик, мамонтовцы да шкуровцы… Были и нашенские которые, да приказал офицер ихний на улицу вышвырнуть… А одного, с депо, кажись… — она понизила голос до шепота. — Его прямо беспамятного выволокли в ограду и пристрелили, как собаку.

— Деповского? — похолодел Лешка. — Какой он? Высокий такой, усатый? Низкий… ох, а я подумал.

— Отдыхай, отдыхай. Набирайся сил, а я тебе молочка раздобыла… Сичас, милый, вскипячу его.

Теплое чувство благодарности к доброй старушке выдавило у Лешки слезу. Он отвернулся к стене и тяжело задышал.

Вдруг откуда-то издалека донеслась музыка. Тяжело ухая басами, играл духовой оркестр. Лешка насторожился. Память вернула его к событиям в городе. Больно сжалось сердце. «Как же теперь? Где Рындин? Сумели ли уйти из города Бобров, дядя Степа? Что с Гранькой?»

Лешка заметался по койке. Пот выступил на всем его теле. Обессилев окончательно от тяжелых мыслей, он беспомощно раскинул руки и заплакал. И странно. Слезы принесли не только облегчение, но и надежду на то, что все обойдется как надо.

«Не такой Рындин, чтоб ворон ловить. Уйдет… Да и дядя Степа не из пугливых, — подумал он. — И этих бедогадов вышвырнут отсюда. Вот соберутся с силой — и прогонят».

А музыка играла веселые бодрые марши. На улице был, кажется, ясный солнечный день.

«Радуются, — стиснул зубы Лешка. — А как же наши? Что с ними?»

Где-то в коридоре послышался шум. Потом вдруг в проеме двери показались люди в черных папахах. Лешка сжался в комок, зажмурился, потом приподнял ресницы.

Высокий офицер с желтыми ремнями на груди отвел няню рукой и прошел в палату. Он подходил к больным и пристально вглядывался в их лица.

Соседняя от Лешки койка тяжело скрипнула, тоненько запели железные пружины. Офицер шагнул ближе. Лешка разглядел его. Лицо одутловатое, с припухшими подглазниками, мутный стеклянный взгляд больших глаз. Что-то оборвалось в груди Лешки.

«Тот… тот… в вагоне, который подходил… Играть предлагал этому, родне Акуловых», — выбило где-то в мозгу Лешки.

Он смотрел во все глаза на офицера и не в силах был отвернулся. «Узнает?»

Офицер скользнул по нему непроницаемым свинцовым взглядом и уставился на Лешкиного соседа справа. Тот сидел и со злой ухмылкой смотрел на офицера. Губы его, сухие, полопавшиеся, что-то беззвучно шептали.

— Бурда? — донесся сквозь шум голос офицера.

Больной, заглатывая воздух всем ртом, закивал головой. — Ну вот и встретились, фельдфебель Бурда, — потер ладонь о ладонь офицер. — Доволен. Рад.

— Поздравляю вас, ротмистр, — отозвался Бурда. — С удачей поздравляю!

— С победой, фельдфебель, с победой! — торжественно произнес ротмистр.

«Нет, кажется, не тот. Тот чуть-чуть шепелявил вроде. А может, пьян был. Черт их скоро разберет в мундирах-то», — думал Лешка. В проеме двери он заметил молоденькую стройную девушку в легком гипюровом! шарфе. Она поморщилась, вытащила платочек и прикрыла им нос.

— Пройдите, мадемуазель, — сказал офицер. — Запашок тут действительно не того, — поморщился. — Но вы понимаете. Случайно встретил этого красного бандита. Извините, на деникинском вместе были… Разложил целую роту. Тогда он ускользнул от меня. И вот такая приятная встреча! — Он счастливо рассмеялся.

Девушка упрятала платочек и окинула презрительным взглядом Бурду.

— Он же чуть жив, Вадим.

— Но мы терпеливы, мадемуазель! Подождем, — сухо рассмеялся офицер. — Мы даже подкормим его, чтобы не дохлого тащить в петлю. Мы терпеливы.

— Я уверена в этом, — сказала девушка и посмотрела в сторону Лешкиной кровати.

«На кого же она похожа? — подумал Лешка. — На Графиню? Неужели?.. Что же будет? Что же будет? — с тоской думал он. — Может, пронесет? Может, не признает меня такого? Но разве она не наша? Неужели продажная шкура?»

Но не пронесло…

— Смотри, Вадим… А в этом углу совсем мальчик, — вскинула тонкие брови девушка и, выхватив из муфточки платочек и прикрыв им рот, стала пробираться к Лешке. Ее опередила няня.

— Благородных родителей сынок, — скороговоркой выпалила она, держа в руке большую кружку из белой жести. — Мамаша евонная молочка вот раздобыла… Так рада, так рада, что очухался мальчонок. Наверно, завтра доктор домой разрешит увезти… Все забито… Все переполнено. Друг на дружке лежали, — запричитала няня. — Да теперь, слава спасителю… — она быстро перекрестилась и поднесла Лешке кружку. — Пей, сынок, пей!

Девушка наклонилась над койкой, и Лешке показалось, что он услышал ее шепот:

— Вечером ждите.

…Вечером в палату в сопровождении высокой полной женщины в белоснежном халате вошел могучего телосложения мужчина, в хорошем дорогом пальто. Он двумя пальцами придерживал накинутый на плечи халат. Кивнув небрежно казаку, он быстро оглядел палату и, подняв руки перед собой, пошел к Лешке:

— Вот он где, мой дорогой, — нежно пропел он.

Через минуту усач колол уже Лешку жесткой, пахнущей табаком щетиной.

— Милый мальчик… Вот мы и приехали. Да такая напасть: нигде ни одного извозчика… С превеликим трудом раздобыли. Спасибо Сергею Петровичу Воронцову. Ты помнишь его? Дорогой ты мой… Забыл? А в шахматы с ним еще сражался. Забыл? Ай-ай-ай!

Пришла запыхавшаяся няня. С ней какой-то подросток. Они принесли белье. Усач, как перышко, подхватил Лешку на руки. Его быстро одели. Вынесли на руках в коридор. Там облачили в гимназическую шинель. Усач поцеловал руку докторши, и Лешку наконец вынесли в ограду.

Когда усаживались на извозчичью пролетку, усач строго приказал:

— Ну а теперь быстро… Через полчаса — комендантский час!

Они доехали до угла какого-то большого здания.

— Дальше мне нельзя, хлопцы… Подозрительно будет. Инженер-градостроитель, а болтается по окраине. Успеха вам! Встретимся.

Кто-то Гранькиным голосом ответил ему:

— Спасибо, товарищ Бобров. Теперь мы и сами управимся.