После сытного ужина ребята накалили печурку и завалились на широкий топчан, придвинутый к теплу, предались мечтаниям.

— Ты слышал? — ткнул Лешка в бок товарища. — Наши в Богучаре дивизию добровольцев сбивают. — От рабочих слышал.

— Вот туда бы нам, а?

— Туда, туда… А кому тут с контрой бороться?

— Да возьмут ли еще нас?

— Хныкать будешь, так и не возьмут, — сердито заметил Лешка и добавил: — Может, нас в чекистский дивизион примут. Будет такой. Дядя Степа сказывал.

Гудела печурка, обдавая теплым воздухом лица ребят, поторапливая, подгоняя сон. За вагоном хозяйничала поздняя осень. Шуршали жухлыми листьями городские парки. Чудилось Лешке, как в закрытых на ставни домах стыла настороженность, как, запрятав в половицы, в печки и чуланы драгоценности, прислушивался, затаив дыхание, к шорохам темной ночи состоятельный горожанин. А где-то, за семью болтами, в тиши богатых кабинетов, жила, поднимала голову контра… Враги рабоче-крестьянского государства сколачивали свои ватажки, чтобы в подходящий момент ударить из-за угла по тем, кто представляет в городе новую власть.

* * *

В самый последний момент, когда поезд уже тронулся, Лешке удалось ухватиться одной рукой за поручни вагона и вскочить на нижнюю ступеньку. Усатый пожилой проводник, издерганный, злой, стукнул его по голове свернутыми флажками и матерно выругался:

— А ну падай, шпана проклятая, пока не разогнался поезд! Соскакивай, соскакивай, говорю!

— Куда ж я, дяденька? — захныкал Лешка. — Счас стрелка будет, а там мост… Разобьюсь ведь!

— И черт с тобой! Одним шаромыжником меньше будет!

— Да я не шаромыжник, дяденька… — Лешка все еще висел на подножке, ухватившись левой рукой за поручень. — Я совсем не шаромыга… Я пою. Разрешите, дяденька, а? Я только пропою и уйду в другой вагон. Может, кто и поможет мне. Я шантрапу и сам не люблю, дяденька. Я по-честному. Дома две маленьких сестренки, мать больная. Как же они без меня там будут?.. Замрут совсем.

Проводник крякнул, промычал что-то под нос себе и отступил на площадку, намереваясь закрыть дверь. Но закрыть ее не было никакой возможности. Ее притиснули к стене ящиками, узлами стоявшие почти друг на друге пассажиры.

— А ну разбирай барахло, а то повыкидываю в поле. Разбирай, не положено тут! — рассвирепел проводник.

Высокий, заросший рыжеватой щетинкой, морячок положил свою огромную ладонь на плечо проводника и, сжимая ее, улыбаясь, проговорил:

— Батя… В чем соль? Тебе это барахлишко не по нутру? Так я тебе враз замотаю: гони шмат сала та четверть горилки — и ты богат по самые уши! По рукам? — Моряк, сверкнув золотыми буквами на бескозырке, из-под которой торчал мочалкой рыжий чуб, подмигнул Лешке. — Так що ж ты, батя?

Проводник выругался и стал протискиваться в вагон.

Лешка бочком полез за ним. Его остановил моряк.

— Стой! Ты кто такой будешь?

— Я?.. Ну Лешка Сокол.

— Ишь ты… Сокол! — хохотнул моряк. — Ты горобец, а не сокол… А чего лезешь?

— Мне бы спеть, дяденька.

— Ну и пой тут, птаха. Откуда ты?

— Я-то?.. С-под Воронежа… С хутора одного.

— А чего драпанул оттуда?

— Замерли мы… Отца нету. Больная мать да две сестренки.

— Слышал. А ты спой. А туда нельзя, — он показал подбородком на дверь. — Про «Варяга» можешь?

— Могу.

— Катай, — приказал моряк и тряхнул чубом тем, кто стоял в тамбуре. — А вы, граждане, приготовьте хлопцу кто что может. Катай, катай, хлопец!

В тамбуре загудело. Притиснутая ко второй двери, молодайка, с отчаянными, злыми глазами, с вызовом посмотрела на моряка.

— Обойдемся без представлений.

— Но-но, — грозно повел глазами моряк.

— Фи! — хмыкнула та. — Испужал… Осподи, дайте аспирину, ой не могу! — она расхохоталась.

— Ты мне брось там, — смутился на миг моряк и строго Лешке: — Валяй!

Лешка звонким мальчишеским голосом затянул:

Поет Лешка, а сам думает: почему этот моряк говорит, что в вагон нельзя? Он посмотрел на дверь, ведущую внутрь. Из вагона выглянуло опухшее, гладко выбритое лицо. Лешка заметил: в вагоне было свободнее. И еще не ускользнуло от его внимания, как настороженно посмотрел вдруг на это лицо моряк. Как вздернулись вопросительно его белесые брови, будто он ждал какой-то команды. И тут в памяти прорезались слова Боброва: «Ты приглядись к публике. Конечно, офицеры и прочие благородия в погонах и мундирах не поедут… Все они будут под мирных селян скрыты. Может, кто раненого будет из себя строить. Эти могут и в шинелях, и в гимнастерках. Одним словом, смотри в оба. У нас есть сведения: валом валят разбитые деникинцы и всякие там красновцы к Мамонтову и в разные банды».

И Лешка понял: тут едут организованно. Моряк — это вроде часовой… Видал, какой здоровяк, голову оторвать может. В тамбур для отвода глаз запустил мешочников, спекулянтов, а дальше нет им хода.

Врагу не сдается наш гордый «Варяг», Пощады никто не желает…

«А в вагон надо пройти, надо», — думает Лешка.

Он допел песню и жалобным голоском протянул:

— Граждане! Помогите обиженному судьбой сироте кто чем может!

— А ну, станичники, раскошеливайтесь! — сделал свирепое лицо моряк. — А где у тебя, браток, посудина?

Лешка отвернул полу рваной тужурки и похлопал ладошкой по холщовой сумке, висевшей сбоку.

— Граждане, имейте сознательность, — увещевал моряк. — Вот ты, гражданин… А ну покопайся в своем мешке. Может, помочь тебе?

Краснощекий пожилой дядька в сером дождевике, натянутом поверх пальто, недовольно бурча, полез в мешок и достал оттуда полкалача.

— И шо вам мой мешок — на поперек горла, чи шо? Бачишь, шо маю?

— Давай, давай, куркуль донской! — беззлобно, скорее даже весело проговорил моряк. — А вы, барышня? Женское сердце мягким должно быть.

— А у меня не женско, а мужско… Я, может, сама кругла сирота, — отозвалась остроязыкая молодка. — Чего пристал, как продкомиссар? На вот, парень, тыквенных семян! Жареные, масленые. Горстку сощелкаешь — и сыт до вечера! Сама ими весь день питаюсь.

— Оно и похоже, — не поверил моряк, добродушно оскалясь.

Лешка ссыпал семечки, положил обломок калача и затянул еще громче:

Вот вспыхнуло утро, И выстрел раздался, И грохот безумных Пошел канонад. Над нашим окопом Снаряд разорвался, Послышались крики И вопли солдат…

Лешка поет, а сам косит глазом на дверь.

Там прапорщик юный С полвзводом пехоты Пытается знамя полка отстоять. Один он остался От всей полуроты…

Клюнуло. Ручка пошла вниз. Дверь медленно отворилась. В проеме ее показался высокий, остроносый, с бледным лицом молодой еще мужчина. Он был в черном пиджаке, в темно-синих галифе.

…Но нет! Он не хочет Назад отступить!

Лешка не смотрел больше на дверь. Со слезой в голосе он пел, чувствуя на себе тяжелый, угрюмый взгляд любопытного пассажира.

— Зайди сюда, хлопчик, — вдруг услышал он и оборвал песню. Дверь за ним захлопнулась.

В вагоне действительно было свободнее. Человек пять пожилых селян с мешками сидели на нижних лавках. Одна женщина с корзиной на коленях. Видать, городская. У каждого столика — круг всклокоченных, с припухшими глазами мужчин. Они играли в карты. Резкий запах самогона ударил Лешке в нос.

— Садись, — приказал Лешке угрюмый пассажир в темно-синих галифе.

Лешка сел к окну.

— Откуда?

— С-под Воронежа…

— Ну как там у вас? — глаза пассажира не мигая уставились на Лешку.

— Голодно.

— Родители?

— Мамка больная совсем… Младшие сестренки.

— Отец?

«Прямо допрос, — подумал Лешка и обрадовался: — Офицер — не иначе».

— Отец на германской канул, — печальным вздохом обронил он. — У нас в Болтиновке три покалеченных только и вернулись с фронта. А отец так и сгинул…

Лицо Лешкиного собеседника вытянулось, глаза блеснули жизнью.

— Болтиновка? Так ты, стало быть, оттуда? — выдохнул он.

— Оттуда. Бывали там?

— Приходилось, — хмуро, сквозь зубы произнес тот и посмотрел в окошко, уже задернутое сумерками. — А ну, давай эту… самую… «Вот вспыхнуло утро…» Да, — встрепенулся он. — Как там… Акуловы живут?

— Акуловы? Да ничего. Они-то получше нашего. — Он горько улыбнулся.

— Небось все… поразорили у них… комиссары? — с небрежной усмешкой — будто ему-то все равно — произнес он и настороженно посмотрел на Лешку.

— Да не… Живут. Никто их не разорил.

«Кто же он Акуловым? — силился вспомнить семью кабатчика Лешка. — Ромка у них и Настя… Так они еще моложе меня… Небось из сродственников…»

— Давай! — приказал пассажир, повеселев.

— А можно? Спросить бы лучше у соседей…

— А черт с ними! Давай!

Лешка запел. Картежники в первом купе с недоумением посмотрели на него и тут же отвернулись, продолжая заниматься своим делом. С верхних полок показались любопытные лица. Небритые, заспанные. Один, с опухшим лицом и расплывшимися карявинами на бледном лице, подошел к Лешке и похлопал его по спине.

— Давай, Русь великая, лапотная… Навались, — пробормотал он, и в горле его забулькало. Левая щека забугрилась в морщинах, на них синела сыпь. «От пороха небось» — мелькнуло у Лешки.

Он отвернулся, вскинул глаза на своего «шефа». Тот грязно выругался и резко махнул рукой:

— Идите к черту!

— Но за тобой игра, — не отставал синюшный.

— К черту! К дьяволу!

Вот вспыхнуло утро, И выстрел раздался…

У хозяина купе дергалась правая щека, ноздри вздрагивали. Глаза потемнели, но были отчужденно холодны и неприступны. Он не мигая смотрел на Лешку, и от этого взгляда Лешка чувствовал, как где-то под ложечкой нет-нет да хрустнет холодной льдинкой страх. Но он гнал его и делал вид, что весь отдается песне. Вот он закончил ее. Встал.

— Граждане, — сказал он. — Кто что может…

Грубая рука «шефа» усадила его на место.

— Сиди… Потом.

И Лешка вдруг понял, что тот смертельно пьян.

— Да что ж я, дяденька… Мне надо идти, — пролепетал он.

— Ну пшел, — прошипел вдруг «шеф», откинулся назад и тут же захрапел.

В нерабочем тамбуре, уткнувшись лбом в стекло двери, стоял проводник.

— Ну что? — спросил он безучастно, оглядев Лешку.

— Мне бы, дядь, в другой вагон…

— Ты скажи: много тут тебе надавали?

— Да нет, — вздохнул Лешка.

— То-то и оно, — загадочно проговорил старик, открывая дверь.

— Солдаты, что ли, по домам едут? — вздохнул Лешка. — Сами небось не жрамши…

— Солдаты, — криво усмехнулся проводник и, оглядываясь, тихо прошелестел губами у самого Лешкиного уха: — Бандиты это ряженые едут. Барахла у каждого, драгоценностей.

— Куда ж они?

— Похоже, сынок, к Воронежу иль дальше, к Тамбовским лесам пробираются.

Старик отодвинул в сторону дверь, и в тамбур ворвался вместе с холодным ветром грохот идущего поезда.

…Прав старик: поезд набит подозрительными пассажирами. Теперь действовать, действовать… Скорей бы эта Давыдовка. Тут, как Бобров наказывал, к телеграфисту обратиться надо. А уж он-то знает, что делать дальше.

На разъезде все произошло так, как говорил Бобров. Молодой, в матросском бушлате телеграфист, выслушав Лешку, хлопнул его по плечу и весело выкрикнул, берясь за ключ:

— Полундра! Будем делать порядок!

Вошел еще один дядька, в черной шинели, с красной фуражкой на голове.

— Предположения оправдываются, Иван Сергеевич! Давай команду! — сказал телеграфист и подмигнул Лешке.

Иван Сергеевич заметно побледнел.

— Этот, что ли? — сказал он, облизывая сухие губы и с испугом глядя на Лешку.

— Точно, — кивнул Лешка.

— Тогда вот что, — оправился он от неожиданной вести. — Беги, сынок, к водокачке. Там набирает воду машинист Вдовенко. Забирайся к нему на паровоз и валяйте.

…Ух, как это интересно — разрывая тьму, шпарить во весь дух на паровозе! На крышах вагонов приходилось ездить Лешке, на сцепках, открытых всем ветрам тамбурах товарняка, а на паровозе — ни разу!

Вдруг паровоз стал подавать тревожные гудки. Кочегар, побросав дрова в топку и торопливо захлопнув чугунную дверку, посмотрел в левое окошко.

С тревожно бьющимся сердцем Лешка поднялся и из-под руки машиниста тоже высунулся в окно.

Впереди мигали какие-то огни.

— Станция? — спросил Лешка.

— Костры… Кажется, влипли. Станичники ждут пассажирского.

— Прямо в степи? — не понял Лешка.

— А где легче грабить — не в Ростове же или Воронеже?.. — Помолчав, добавил: — А может, банда? Эта сволочь и с насыпи может…

Вдовенко на минуту метнулся к каким-то приборам, покрутил там — паровоз будто споткнулся. Лешку качнуло вперед, и он отлетел в противоположный угол. «У, черт!» — охнул Лешка, хватаясь за голову, но тут же вскочил на ноги и прижался к стене.

Яростно шипя, паровоз шел меж костров. Пламя поочередно освещало, то вспыхивая, то затухая на миг, стены паровозной будки. Послышался разноголосый шум.

— Ну, все, — прошептал Лешка. — Сейчас залезут сюда и… конец. — Взгляд его упал на стенку тендера. «К дровам!» — пришло решение. Но он тут же отказался от него. «Откуда этим громилам знать, кто я и откуда?» Лешка поправил висевший под тужуркой мешок. Достал из него горсть тыквенных семян и стал грызть их.

Паровоз пронзительно загудел. Продвинулся еще несколько сажен и, отпыхиваясь, остановился.

«Вот они, сволочи, — зло мелькнуло в голове Лешки. — Подводы кругом… А что, если банда? Куда, скажут, прешь? Почему один? Где состав бросил?»

Настроение старого машиниста пугало Лешку. Возьмет и выдаст, чтобы шкуру свою спасти. «Посадили вот, — скажет, — пассажира… Я тут ни при чем… Мне что власти прикажут…»

От этих мыслей Лешку бросало то в жар, то в холод. Хорошо хоть темно еще… Может, еще и скрыться удастся. Костры…

К паровозу, запыхавшись, подбежали несколько мужиков. Высморкавшись, один хрипло крикнул:

— Чего раскатываешься?

— Да вот на свидание к вам прислали, — насмешливо сказал Вдовенко. — Говорят, в станицах только паровозов не хватает, чтобы мужикам возить сено.

«Ух ты! — подивился Лешка. — Вот дает. Разозлит пуще. Полегче б с ними».

— Ну, ну, толкуй пошибче, — угрожающе загудело снизу. — А ну, что там у тебя? Может, комиссаришку с депешей мчишь? А?

Под руками мужиков заскрипели поручни.

— Милости прошу, дорогие гости, — в том же тоне бесстрашно отозвался машинист. — Комиссаришку я в топку упрятал… Кузька, открой станичникам топку!

— Ладно, не балуй, — оборвал его предводитель. — Ишь ты, какой безбоязный! А сам в ту топку не хочешь сыграть?

— Откровенно говоря, не хочу, — весело вдруг сказал машинист. — Да и какая вам прибыль?

«Вот это дядька!» — восхищенно думал Лешка.

— А ну, станишники, пошарьте-ка там в его кухне! — скомандовал предводитель. Лешка сжался. Пыхтя, станишники полезли в тендер.

— Дровишек мог бы предложить вам, да самому не хватит до станции, — спокойно сказал машинист.

Станичники покопались в дровах, разбросали поленья в одном месте, в другом.

— А ты кто? — заметил вдруг предводитель Лешку.

— Ради христа прошу, — сказал он, — с пассажирского вытолкали…

— Вот что, мужики, — раздался голос Вдовенко. — Послали меня впереди большого эшелона. Путь проверять. Ясно? Вот моя и задача. Могу назад двинуться. Туда ведь дорога свободная.

— Что за шалон? — насторожился предводитель.

— Обыкновенный… Большой эшелон до Воронежа. Кажется, с товаром, с оружием. Вкружную идет через Ростов.

— Врешь?

— Ей-богу… Что мне врать, старику… Вон кочегара спросите. Скажи им, Кузьма.

— Слышал я, с Москвы самой кружным путем идет, — отозвался кочегар дрожащим голосом. — С мундировкой для Красной Армии.

— Охрана большая?

— Конечно, без охраны не пустят, — сказал Вдовенко. — Да какая там охрана… Может, с полвзвода голодных парней…

— Ну вот что, — скомандовал предводитель. — Слазьте все к чертовой бабушке! Пусть этот шалон такнется об твой паровоз!..

Станишники быстро скатились вниз.

— Шалон идет! Шалон, братцы! Готовьтесь! — раздались снизу возбужденные голоса.

Толпа загудела. Лешка прислушался. «Неужели правду говорит Вдовенко? — лихорадочно работал мозг. — Да где там, какой эшелон? На пушку взял… Молодец! А дальше как?.. Что он решит дальше?»

— Ну и голова ж у тебя, слушай, — укоризненно произнес Вдовенко предводителю станичников. — Светает ведь? Светает… За три километра увидит машинист эшелона паровоз. Сразу догадается, что неладно что-то… Остановится и задним ходом уйдет обратно!

— Не ври, тут уклон, — оборвал его не совсем уверенно тот.

— А костры? Ведь прямо на линии костер… Я его черт знает откуда увидел!

— Что ж не ушел назад?

— Да эшелон-то вот-вот покажется! Так я бы в лоб ему? — И совсем тихо: — А потом подумал: может, ремонтники трудятся на линии.

— Хватит. Поговорили. Слазьте, говорю!

— Ку-ум! — раздалось снизу. — Вроде шумит там по линии!

— Ну? — заторопился кум и приказал разбросать костры. — Вон тот, тот, впереди! — крикнул он, и тотчас затопали мужики по насыпи. — А вы собирайтесь. Ну! Или хотите, чтоб я вас из обреза продырявил здесь? А может, сигнал вздумаете подать?

— Да какой там сигнал? — покорно проговорил Вдовенко. — Спустить пары надо. Топку залить к чертовой бабушке. Увидят ведь с эшелона.

И вот со свистом зашипел пар, окутывая со всех сторон паровоз.

— Ключ большой, Кузьма, — протянул руку через голову присевшего на корточки Лешки машинист.

Кузьма протянул огромный ключ, и тотчас послышался удар. Предводитель тут же сунулся в угол.

Паровоз вздрогнул всем телом, с отчаянным выдохом рванулось из его груди черное облако, потом еще, еще… И вот, разрывая предрассветную сумеречь, грозно гудя, он уже мчится легко и свободно по гладкому своему пути. Вот это да! Вот это здорово! Лешка вскочил и сияющими глазами уставился на машиниста. А тот хмуро обронил:

— Прикрой его рогожей, Кузьма. Да возьми обрез…

Уж где-то позади раздались еле слышные хлопки, взвизгнули пули.

А паровоз набирал скорость.

Вдовенко по грудь торчал в смотровом окошке, а у самой топки, подвернув ноги, лежал бородатый станишник. Кузьма подмигнул Лешке. В руках его был обрез, нацеленный на пленника.

— Потапыч — он такой… С ним не пропадешь. А ведь страшновато было, а? — покровительственно произнес кочегар.

Лешка ничего не ответил, легонько ткнул ногой в бок мужика.

— Не насовсем, а? — посмотрел он на Кузьму.

— Черт его сразу захлестнет, такого борова.

…Уже рассветало, когда, легко отдуваясь, паровоз подкатил к какому-то разъезду. Из небольшого деревянного вокзальчика выскочили люди с винтовками и окружили паровоз. У Лешки заныло тревожно под ложечкой: «А ну как настоящая банда?» Но, разглядев на шапках красные звездочки, успокоился. Вдовенко потянул за висевшую на проволоке ручку и коротким гудком приветствовал их.

— Проскочили! — просиял Лешка.

— Привет, товарищ! — раздалось снизу. — Какие новости?

— А новостей — куча! — отозвался весело Вдовенко. — Еле унесли ноги от станичников. Трофею везем. Может, примете?

— Банда? — насторожился командир.

— Может, и банда.

— В каком месте?

— Верст двадцать отсюда.

Командир вытащил из-за пазухи карту и стал рассматривать ее. — А ну, давай трофею!

— Как раз в пору. Очухался! Давай, ребята!

…На небольшой площади бегали люди. Они выводили коней, строились в ряды. Вот на рыжем дончаке подскакал к строю командир. Лешка зачарованно смотрел на него. А тот поднял над головой сверкнувшую белым огнем шашку, круто развернул дончака и помчался в степь. За ним, вздымая пыль, рванулся с места полуэскадрон. «Может, в Давыдовку? — подумал Лешка, вздрагивая неожиданно от озноба. — А может, на банду какую…»

Сложив карту, командир приказал Вдовенко двигаться дальше.

— В Воронеже под эшелоны паровозов нехватка, — сказал он. — Вас там ждут… — И, приложив ладонь к виску, устало добавил: — Счастливого пути.

В это время к нему подбежал дежурный телеграфист.

— Товарищ командир, — торопливо проговорил он, — на разъезде в Давыдовке белогады избили коменданта, ранен телеграфист.

— Откуда там белогады?

— С пассажирского, переодетые…

— Связь! Дайте связь со штабом дивизии, — резко приказал командир и, обращаясь к одному из сопровождающих его: — Поднимайте полк по тревоге!

— Есть поднять по тревоге полк! — вытянулся перед ним тот и, лихо козырнув, придерживая на левом боку шашку, побежал. к площади. Командир, кивнув Вдовенко, пошел за телеграфистом.

Паровоз гугукнул торопливо, тревожно и плавно тронулся с места. «Значит, там белогады. Значит, не ошибся», — проползла у Лешки напряженная мысль. И тут же голову его обнесло терпким жаром.