Когда Лешка подходил к приземистому низкому зданию вокзала, вдруг почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд.

Он оглянулся и совсем рядом увидел Боброва. Тот едва заметно кивнул ему и пошел к вокзалу. Лешка последовал за ним.

В кабинете Бобров устало опустился в кресло, закурил. Молча придвинул стул и шлепнул по сиденью ладошкой:

— Садись, — сказал он.

Лешка, потоптавшись, сел.

Бобров снял фуражку и бросил ее на стол. На лоб упали две прядки мягких, тронутых изморозью, волос. Затянувшись несколько раз подряд, Бобров с шумом выдохнул дым и попросил рассказать о себе.

Напрягая память, Лешка стал рассказывать о своей деревне, о смерти отца, о мачехе, для которой он с двумя младшими братьями и сестрой стал обузой, о своей чабанской работе («Пудовка жита за овцу в лето»), потом о своем решении уйти в город.

— Чижовку хорошо знаешь? — спросил Бобров.

Перед глазами Лешки встала знаменитая окраина Воронежа. Мазанки, грязные харчевни, притоны.

— Нам, наверное, повезло с Гранькой, — сказал Лешка. — Егерь Супрун, а попросту Егорыч, с Полу-бянки, взял нас к себе на хутор, который отписал будто ему навовсе хозяин. А тот хозяин, когда революция совершилась, за границей жил. Егорыч сказывал — стрелок на всю Россию известный был.

— А кто он? Не говорил?

— Сыпухин какой-то… Вот Егорыч егерем и был у него.

— Ладно. Продолжай, — сказал Бобров и, подойдя к столу, чиркнул что-то на бумаге.

Лешка посмотрел в окно. Сучья тополя почернели почему-то. Откуда-то снизу ползла черно-сизая туча.

«А что продолжать-то?» — подумал Лешка и вспомнил, как они попали к Егорычу.

Они забрались на бахчу и на берегу Дона, в кустах, с аппетитом уписывали арбузы. «Эх, кусочек хлебца бы», — простонал Лешка. «Ничего, Леш, — сказал Гранька. — Я где-то читал: в арбузе много сахару и других полезных веществ… Так что хоть и жидковато, зато сладко и полезно». — «Ну да, — не поверил Лешка. — Откуда он, сахар — то? Небось не с арбузов добывают его». — «Конечно, — согласился Гранька, разбивая на коленке очередной арбуз. — Ух ты! Сам лопается! — Полосатая тонкая корка отстала, будто картонная коробка, а засахаренный красный мякиш с черными семенами влажно блеснул перед глазами ребят. Гранька разломил его и одну половинку протянул Лешке. — Сахар…»

Смеясь одними глазами, ребята уплетали добычу, беспечно сплевывая под яр семечки. Вдруг из кустов вышел старик. Он был высокого роста, с длинными и сильными руками, огромная русая борода оттеняла полные красные губы и мясистый нос. Лешка, увидев его первым, поперхнулся арбузом, вскочил.

— Лежите, лежите, ребятки, — сказал старик и, присев на корточки, вытащил из-под рубахи краюху белого хлеба. — С хлебцем — то оно способней… Нате… Ешьте… Ну чего вы? Ешьте, говорю. — Он взял один из арбузов и, пощелкав его пальцем, покачал головой. — Поторопились… Зеленоват.

На ремне у старика болтались кожаные ножны. Быстрым движением правой руки он извлек из них нож и, полоснув по арбузу, развалил его на две половины. В розовом мякише торчали бурые семена.

— Вишь… Не дошел еще. Но есть можно, — сказал он весело и тут же порубил арбуз на ровные ломти. — Ешьте. Да не оглядывайтесь. Кто вы и откуда — расскажите. А бахча эта моя. Я тут хозяин. Приказываю — значит, ешьте. — Он снова добродушно посмеялся.

Лешка опомнился раньше Граньки и рассказал о себе.

— Ну а я тутошний, — сказал Гранька. — Про хутор Лубинский слыхали? Мать не помню. А отца убили на фронте. Тетка рассказывала, под Карпатами схоронен он в общей могиле.

— Так-так, — кивнул старик и ласково поглядел на ребят.

Он поинтересовался, дружат ли они с городской шпаной.

— Тут ведь ее, если в особенности взять нашу Чижовку, — проговорил он и махнул рукой, — как саранчи…

— Мы ни с кем не дружим, — сказал Лешка. — Ворюги ведь они все.

— Ворюги, — согласился старик. — А что прикажешь делать? Жизнь, братец, такая покамест.

— Такая-то такая, — сказал Гранька. — Да ведь и попросить можно… Мы это первый раз на бахчи пошли. Шибко жрать хотели. Думаем, хоть ботвы какой поедим или, может, картошки.

— Верно, верно… — старик вздохнул, сложил скорбно на животе пальцы и пробормотал в раздумье: — Что стало! Что стало, а! Ну ладно. Вижу, непорченые еще. Ко мне пойдете жить?

Лешка совсем осмелел.

— А куда к вам? — спросил он.

— Да вон хоромы, аль не видали? — Старик махнул рукой. — Один я тут… Когда-то был хозяин у меня. Сыпухин фамилия. Бани городские его были. А я у него тут на хуторке егерем. Теперь хозяин где-то сгинул, может, за границу ушел. Отец его — тот раньше убег. Дом на Никитинской оставил присматривать тоже. И тут вот… Кордон этот думаю мужикам отдать. Тут десятин под тридцать сад. Пашни есть. Ну как, хлопцы?

…Ребята прошмыгнули во двор, опасливо поглядывая на собаку, зашли в дом. В нем было четыре комнаты. Всюду чистые половички. Столы, а на них — клеенки. На кухне дубовый шкаф с посудой всякой. В комнатах на стенах висели ружья.

— Ух ты! — поразился Лешка. И поинтересовался: — Заряженные?

— Зачем же? Когда на охоту, тогда и заряжать положено, — сказал старик.

Со двора, вытирая о фартук руки, вошла молодая красивая девушка. Две дымчатые косы с распущенными концами лежали на ее груди. Стройная, с пунцовыми щеками и озорно блестевшими огромными серыми глазами, она сковала Лешку. Он смотрел на нее как на диво-дивное и не мог отвести глаз. Босые ноги с открытыми загорелыми икрами, простенькое по-домашнему, ситцевое в крапинку платьице облегало ее фигурку.

— Ну что, не видел такой ни разу? — хихикнула она и сделала страшные глаза. — Съем!

Лешка опомнился, опустил голову, отвернулся.

— Вот, Машенька, привел, — сказал старик. — Помощников привел тебе…

— Да уж вижу, — надула она губки. — Где ты их, Егорыч, подобрал? Не у соляных ли амбаров?

— Да туда не дошел еще… А тоже сироты, — будто оправдываясь, говорил виновато старик.

— Бедненькие, — сказала жалостливо Маша, а глаза весело поблескивали. — Небось голодные, а?

— Накорми их кашей. Молока дай. Я прилягу немножко, поясница опять отстает… Дождь будет, наверно. А потом определим их.

Маша оглядела ребят с головы до пят и приказала:

— На крыльце рукомойник. Вымойте руки. — И скрылась.

Потом она сидела у стола, подперев руками подбородок, и, улыбаясь, смотрела, как уплетали ребята пшенную кашу с постным маслом.

— Небось сбежите и вы?

— А что, был уже кто? — спросил Лешка.

— Были… разные. И все сбегали. Отъедятся — ив город.

— А что делать-то? — спросил Гранька.

— Работы хватит. Те все на прополках были. Ну а вам придется корзины на базар волочить.

— Как это волочить?

— Ну таскать. Не так сказала, что ли?

— С чем корзины-то? — допытывался Гранька.

— С разным… С картошкой, с арбузами, дынями… А потом яблоки пойдут и груши. Я буду торговать, а вы таскать. — Она движением головы назад перебросила косы на спину.

— А деньги пополам? — пошутил Лешка.

— Фу, — брезгливо поморщилась Маша. — Что ими делать, деньгами — то? Егорыч мой говорит: народ отощал весь… Пусть едят люди да нас добром поминают. Он у меня добренький.

Ребята переглянулись. Им старик тоже показался таким.

— А ты тоже добрая? — неожиданно спросил Лешка.

— Я злая, — вздохнув, сказала спокойно Маша. — Хоть бы скорей все на место встало. В город пойду. На завод какой-нибудь устроюсь. Там ведь красиво… в го-роде-то. А тут что? Копайся и копайся в саду да в огороде. Ни к тебе никто, ни ты ни к кому.

— Книжки есть? — поинтересовался Гранька.

— Два шкафа пылятся. Господские еще остались. Грамотный? — с интересом посмотрела она на Граньку и, будто сейчас только заметив его худобу, всплеснула руками: — Господи, а худущий-то!

Гранька густо покраснел и уткнулся в чашку.

Лешка вышел из-за стола и стал разглядывать многочисленные фотографии в черных резных рамках, занимавшие полстены.

Какой-то молодой офицер с усиками сидит, развалясь в кресле. У ног его лежит не то волк, не то собака — не поймешь. За его спиной высокий кряжистый мужик с бородкой. В нем Лешка по пухлому носу признал Егорыча.

— Это хозяин Егорыча, — сказала Маша. — Вся эта Полубянка его поместьем была. В городе большой каменный дом имел. В нем теперь какой-то наробраз, сказывал Егорыч.

— Удрал куда-нибудь? — спросил Лешка, небрежно кивнув на стенку.

— Он все по заграницам жил.

Потом Маша убрала со стола и стала критически рассматривать одежду на ребятах.

— Вот что… Пойдемте во двор. Покажу вам баню, — сказала она решительно. — К вечеру чтоб истопили ее и помылись. А жить будете в охотницкой.

Ребята натаскали воды в баню.

— Теперь берите корзины. Пойдем в огород, — скомандовала Маша и указала на две огромные плетеные корзины, висевшие на кольях.

Пока Егорыч отдыхал, они принесли одну корзину с дынями, а вторую — с картошкой…

Бобров внимательно слушал рассказ Лешки. Иногда что-то чиркал на бумаге.

— Ну и долго это продолжалось?

— До осени. Мы пасли коров. Кормили свиней. Караулили сад и огород. Утром возили на базар кавуны, картошку, лук, помидоры. Вечером с базара пустую тележку доставляли.

— Прижились?

— Спать все хотелось, — сознался Лешка.

Лешка вспоминал.

По воскресеньям Егорыч уходил в город и появлялся иногда в среду или четверг. Тогда на хуторе хозяйничали они втроем.

— За последнее время гости стали наведываться на хутор. А кто они такие, шут их знает.

— А как себя вела при гостях Маша?

Маша нравилась Лешке.

— Как? — задумался Лешка. — За ней ухаживали все. Однажды прилип к ней такой хлыщ в черном пиджаке с бабочкой. Мамзелью все называл. Мы лежали в охотницкой, слышу — взвизгнул кто-то, потом как закричит: «Валет!» А тот на цепи у будки. Я вскочил, она мне: «Отвяжи Валета!» Смотрю, тот с бабочкой обнять ее хочет. Она увертывается…

— Отвязал?

— Ага.

— Ну?

— Валет как бросится на него… Так штанину и располосовал.

— Кто он был?

— Маша его после называла глистой… Приказчик какой-то.

— Дальше…

— Дальше? А что дальше? Думали и зиму хоть в тепле прожить, да вдруг как-то вечером заявляется новый человек…

Он был в рваной, грязной шинели. Картуз помятый. А на картузе — звездочка. Заросший, сердитый, хозяином вошел во двор, и пес бросился к нему, повизгивая от радости. Маша вышла на крыльцо с подойником и вдруг замерла, попятилась назад, выронила из рук ведро. А гость сел на ступеньку крыльца и, обнимаясь с Валетом, бормотал ему что-то ласковое.

— Узнала, Машенька? Я, я… Вот завернул на день-другой… Прямо с эшелона… Хоть от паразитов избавиться. — И тут же шинель сбросил на перильца. — Топи, голубушка, баньку… Да поскорее! Где Егорыч?

Мы заходим в калитку. Старик что-то замешкался с неводом. Я вперед-то и выскочил с кошелкой… Потом назад. «Кто-то к тебе, Егорыч», — говорю ему. Он прошел. Потом слышу: «Митрич! Дорогой мой… А я думал, совсем сгинул!» — «Тише, тише, старик… Кто это у тебя? — оборвал тот его. «Да тут… сироты. Одному-то разве под силу?» — «Ну-ну, пусть не путаются под ногами…» Потом в дом ушли. Я прошел в охотницкую. Там при свече сидел Гранька и читал какую-то книжку. Следом вбежала Маша. Она задула свечу и зашипела:

— Быстрей, быстрей за водой! Баню будем топить. Я спросил, что за гость.

— Тсс, — приложила палец к губам Маша. — Это Петр Дмитриевич… Хозяин. Возвернулся… Говорит, ненадолго. В Красной Армии будто служит. Командиром.

Прошла неделя. А хозяин и не думал уходить. В город отлучается в пальто, при галстуке. Потом вызывает нас с Гранькой и говорит:

— Ну, хлопцы, пожили — и хватит… Шагом марш!

Вот так мы и «перезимовали» с Гранькой.

Бобров прошелся по кабинету. Потом остановился у стола и крутнул ручку телефона.

— Тимофей Васильевич? Это я… Есть дело по тому самому кордону Полубянскому. Да, да… Приезжать? Хорошо.

Положив трубку, Бобров мрлча прошел к вешалке и, быстро надев шинель, тихо произнес:

— Поедем в губчека.

Председатель губчека Тимофей Рындин, высокий, стройный, тридцати пяти лет мужчина, с худым, острым подбородком, быстро посмотрел на Лешку, показал на диван, уселся рядом.

Бобров придвинул к столу мягкий стул.

После Лешкиного рассказа Рындин некоторое время молчал, потом встрепенулся и обнял паренька.

— Вот что, Сокол, — заговорил он, подбирая слова. — В городе скапливается всякая нечисть: переодетое офицерье, авантюристы, бандиты. Может статься, что есть уже хорошо законспирированный заговор. Проверим еще раз хозяина Полубянки. Значит, Маша не очень-то обрадовалась его приходу?

— Да. Не очень.

— Мы тебе доверяем, Сокол. Парень ты наш, пролетарский. Должен помочь. Твой друг Гранька любит книги. Сыграйте на этом. Понял?

Лешка некоторое время соображал:

— Понял, — твердо сказал он. — Мы будем ходить за книжками и наблюдать.

— Правильно. — Рындин улыбнулся и протянул Лешке руку.

— Гранька говорит, что хозяин на Красавчика какого-то здорово смахивает.

— Так, так, — заинтересовался Рындин. Поднялся, задумчиво посмотрел в окно.

По стеклу торопливо сбегали дождевые потеки. Лешка невольно поежился.

— Ну хорошо, — произнес Рындин. — Пусть твой Гранька тоже зайдет ко мне. Порывшись в столе, протянул Лешке фотокарточку.

— Узнаешь?

На Лешку глянуло открытое веселое лицо молоденькой девушки.

— Это Маша, — сказал Лешка и вернул фотографию.

— Послушай, что я тебе расскажу.

Рындин не торопясь положил карточку в стол и закрыл на ключ…

…Маша Супрун действительно была родной племянницей Егорыча. О судьбе своих родителей она почти ничего не знала. А судьба их была страшной. Сын крупного воронежского богача Сыпухина Владимир Дмитриевич, повеса и лихач, страстный охотник и отличный стрелок, встретил как-то в лесной охотничьей сторожке Анюту, молодую, очень красивую девушку, которая прислуживала господам на охоте. А любил Анюту родной брат Егорыча Петр Супрун. Молодой Сыпухин стал ухаживать за Анютой. Тогда Петр предложил ей немедленно обвенчаться. Брату всячески содействовал Егорыч, который был лет на двенадцать старше его. «Может, тогда отвяжется этот идол», — решили они. Свадьбу сыграли скромную, незаметную. Остались жить в лесу. Петр, как и его старший брат, тоже работал егерем. Владимир Сыпухин, узнав о их женитьбе, привез Анюте дорогой подарок: золотое колье и серьги. Как-то осенью Анюта осталась одна в доме. Качая в зыбке дочь (у нее родилась Маша), она с беспокойством поглядывала на окна: вчера еще уехал Петр за припасами в город и все не возвращался. Молодая мать терзалась в догадках. Что могло случиться? Почему его долго нет?

В это время в сенцах скрипнула дверь.

— Наконец-то! — обрадовалась Анюта и бросилась к двери, но угодила в руки молодого Сыпухина. Стала отбиваться от него. В это время подъехал Петр. Поняв, в чем дело, он бросился на помощь.

— Барин, богом прошу тебя — отступись! — просил по-хорошему Петр.

Тот выхватил револьвер и застрелил его. Потом трусливо сбежал в город. Вызвали Егорыча, повинились ему, одарили хутором Полубянским с садом и землей. И Егорыч не стал доводить дело до суда. Брата все равно не вернешь, а тягаться с самим Сыпухиным — опасно. Перевез он Анюту на хутор вместе с ее дочкой, как мог успокаивал и скрашивал ее житье. Сам Захар Егорыч жил извечным бобылем. От души полюбил он Машу. Анюта стала пить, часто отлучаться в город. Сошлась там с продажными девицами и погибла. Маше в это время шел пятый год.

Рындин свернул из газеты косушку. Закурил.

— Ты понял, о чем речь? — спросил он и вприщур посмотрел на Лешку.

— Так точно! — сказал Лешка, вскакивая с дивана.

— Да садись, садись… Вот ей-богу солдат какой! — засмеялся Рындин. — Ну что ты понял?

— Маше надо все это рассказать, — выпалил Лешка и посмотрел на Боброва, который косил глаза то на Лешку, то на Рындина. В его взгляде Лешка прочел одобрение.

— Видал? — сказал Бобров.

— Да ты, братец, прирожденный разведчик, — подбодрил Лешку Рындин. — Верно. Сможешь так сделать?

— Смогу, — уверенно сказал Лешка, чувствуя, как горячая волна окатывает его.

— Хорошо, — согласился председатель губчека. — Надо подумать о ребятах, — кивнул он Боброву.

— Откровенно говоря, рассчитывал я на другое, Тимофей Васильевич, — сказал озабоченно Бобров. — Но тут вот такое дело с Полубянкой выплыло. Думаю, для губчека будет важно…

— Ну спасибо, — улыбнулся начальник. — Не местничаешь. Участочек-то у тебя тоже дай бог каждому. — И Лешке: — В проходной, товарищ Сокол, получишь пропуск. На себя и своего друга. Понял?

Лешка вытянулся:

— Так точно! Понял.

— Придете завтра. Часам к восьми вечера. Будем разбираться с этой самой Полубянкой.