Изрядно поношенный коричневый офицерский френч с многочисленными карманами Лешка перепоясал узеньким ремешком, трижды надставленным лоскутиками из разной кожи, сбил на светлые свои вихры замасленный картуз и весело рассмеялся:

— Теперь бы лаковые сапоги еще, а?

Гранька, работавший в столярке после обеда, собирался на рынок. В обеденный перерыв в слесарном цехе, куда определил в последнее время дядя Степа Лешку, появился высокий человек в кожаной куртке, форменной фуражке, с ремнями вперекрест на груди и спине. Правую щеку его пересекал глубокий красный шрам. Черные, строгие глаза, быстро пробежав по станкам, остановились на дяде Степе. Дернув черной лохматой бровью, человек со шрамом толкнул дощатую дверь, залапанную мазутом, и скрылся в боковушке.

Дядя Степа, торопливо обтирая руки паклей, озабоченно пошел за ним.

— Из железнодорожной ЧК, — вполголоса заговорили рабочие, — Бобров…

Лохматобровый чекист вместе с Чугуевым снова появился в цехе. Дошел до середины помещения, остановился и помахал рукой, требуя внимания.

— Леша, — сказал Чугуев, — зови всех деповских. Митинг будем проводить.

— Сегодня, товарищи, ночью в вашем депо какая-то сволочь обезоружила сразу две «овечки». Сняли всю важнейшую арматуру. До каких же пор вы будете сторонними наблюдателями этих бандитских действий? До каких, спрашиваю я вас, товарищи рабочие?

У Лешки заныло сердце. Ему казалось, что все смотрят на него. Это они с Гранькой кружили тут ночью вокруг депо, воображая, что находятся в карауле.

А товарищ Бобров говорит о гидре контрреволюции, которая поднимает свою гадючью голову.

— В стране, товарищи, враги пролетарской революции плетут сети заговоров, из-за угла убивают наших активистов. Антанта готовит новый поход, — резко бросал в толпу Бобров, стуча кулаком о железные прутья оградки, будто вколачивая гвозди. — В Москве показали свое истинное обличье левые эсеры. Десятки преданных товарищей из продотрядов уже сложили головы от бандитских пуль. Призываю вас усилить бдительность. Вчера органами ЧК арестован бывший деникинский офицер Неклюдов, который, маскируясь под мелкого спекулянта, продавал из-под полы соль.

— Соль? Это который в бабской кофте был? — воскликнул Лешка, пораженный словами чекиста.

Бобров отыскал глазами Лешку.

— Ты его знаешь? — спросил он.

— Сто раз видели с Гранькой… С моим другом, — краснея от всеобщего внимания, отозвался Лешка. — А знать… Кто ж его знает. Просто видели.

— И как солью торговал? — продолжал допытываться Бобров.

— Он же ее под видом картошки. Картошка самая настоящая, а разломи — там комок соли. Как раз облава была. Он мешок вскинул — и на выход, а одна картошка выпала. Гранька подобрал ее… Ну и там соль оказалась…

Потом выступил от имени партячейки Степан Чугуев. Он предложил создать для охраны отряд добровольцев.

— Государственное имущество — это наше кровное имущество, — сказал он. — И мы не позволим каким-то темным гадам растаскивать его.

Рабочие одобрительно загудели.

— Пиши, Степан, все пойдем!

«Неужели и среди деповских есть такие… ворюги?» — подумал Лешка. Но тут же эту мысль вытеснила другая, тревожная: возьмут ли в охрану? Доверят ли настоящее оружие?

…С последней высокой насыпи Лешка увидел свой вагон и радостно присвистнул: из железной трубы поднимался густой смоляной дым.

Добыча Граньки была сказочно богатой: ведра полтора картошки (она была в рубахе, воротник которой по-хозяйски стянул Гранька обрывком тонкой бечевки).

— Вот… на выбор… прямо с возу брал, — докладывал Гранька. — А это шмат сала.

Оно было желтым, будто покрыто ржавчиной.

— Жмот, видать, хозяин-то, — заметил Лешка, прикидывая в руке кусок. — Лет пять небось в кадке пролежало.

— А это, — развязывая узелок поменьше, продолжал торжественно Гранька, не слушая друга, — это… Видишь? Фунта два небось…

Гранька отстранился. На тряпке мелким золотым бисером рассыпалось пшено. Лешка запустил в него руку, пересыпая меж пальцев.

— Каша, — хмыкнул он. — Можно и в похлебку… Так на дольше хватит…

Лешка ткнул пальцем в следующий узел.

— А тут что?

— Тут целая булка аржанухи. Тяжелая. Еле дотащился! — суетился радостно Гранька. — И еще… еще пять огурцов малосольных. Знаешь, почти совсем выторговал еще крынку сметаны, так баба как завизжит: «Совсем разорил за свои дрянные ботинки… Да небось ворованные? Уходи. Ничего не получишь!» Ну я и на попятную… Ладно, говорю, пользуйтесь моей добротой. Берите, куркули проклятые!

— Погоди… погоди… так ты… а! — Лешка отстранил друга и посмотрел на его ноги: Гранька был в перевязанных ремешком старых глубоких галошах.

— Ботинки?

Гранька поморщился. Махнул беззаботно рукой.

— Ну что? Варить будем полевку?

— Давай… Только вот соли-то ни крошки.

— Ав сале-то, в сале! — воскликнул Гранька.

— И то, — обрадовался Лешка. — Давай!

За едой вспомнили о спекулянте в бабьей кофте. И тут Лешка спохватился и выложил все, что слышал на митинге.

— Тю-ю! Вот зараза, а! — поразился Гранька и в свою очередь поделился базарными новостями. — Бандюков объявилось в каждой волости. Налетают, грабят. Коммунистов и совдепчиков — к стенке, а то головы рубают, как курям.

— Зашевелились, шоршни, — угрюмо проговорил Лешка. — На митинге Бобров рассказывал: где-то Шкуро шастает. Нам бы, Гранька, в отряд какой податься. В Красную Армию.

— Не примут, — покачал головой Гранька.

— А что?

— Да просто скажут: молокососы еще.

— Ну да… В охрану же записали.

— Так то охрана, а там сражаться придется, — вздохнул Гранька.

Деревянная ложка с облезлыми красными цветочками по бокам была одна. Ели поочередно, не торопясь, с трудом отводя глаза от порции, которую добывал в котле напарник. Старались подольше держать кашу во рту, что было нелегким делом. Она предательски ускользала и катилась самовольно дальше, вызывая приятные спазмы в горле.

— Два паровоза снова обобрали, — сказал Лешка, сытно икая.

— Когда? — кинул на него полусонный взгляд Гранька, уже спокойно задержав у самого рта ложку с кашей.

— В наше дежурство.

— И ты говорил дяде Степе, что мы дежурили?

— Сказал.

— И про Турка?

— А что, по-твоему, Турок… мог? — насторожился Лешка.

— Да не-е… Я так. Просто встретили — и все.

На ветреной стенке вагона прыгали от печной дверки светлые зайчики. В теплом полумраке было уютно и по-домашнему хорошо.

— Леш, — раздался просящий голос Граньки, — ты не будешь ругаться?

Лешка, передернув плечами, взял ломик, подошел к двери и отбросил железную накидку.

— Что там еще?

— А я еще одну штуку купил…

— Какую?

— Генриха Сенкевича.

— Что? Что? — не понял Лешка.

Гранька запустил руку в изголовье и вытащил оттуда книгу.

— Вот что! Генрих Сенкевич. — Он наклонился к печке и прочитал: — «Камо грядеши?» называется.

— Библия, что ли? — усмехнулся Лешка и, с шумом приоткрыв дверь, опустил перед собой ломик. Опершись па него, спрыгнул на землю. Он разыскал старую полусгнившую шпалу и расщепал ее ломиком на дрова. Вернулся, деловито заметил: — Зима скоро, а ты про какого-то грядеши… Промышлять надо насчет топлива. Может, угля дадут в депо?

Гранька передернул плечами, промолчал, устраиваясь с книгой у печурки.

…Ни лампы, ни свечей у ребят не было. Гранька, приоткрыв дверцу печурки, садился у огня и читал. А читал Гранька с упоением и каким-то восторгом, будто утоляя нестерпимую жажду. Только торопился очень, глотал отдельные слова, невнятно произносил предложения. Лешку книга тоже заинтересовала, и он сердито одергивал друга:

— Ну чего ты тараторишь? Кто за тобой гонится?

Гранька сбавлял пыл и начинал читать медленнее.

Удивительная штука эта книжка… Иной, совсем иной мир. Но где бы раздобыть свечей? О лампе и думать не приходится, нет керосина. В деревне, говорят, за четверть этого горючего можно было выменять целого кабана.

Но вот в жизни ребят все изменилось.

Как-то на работе к Лешке подошел дядя Степа.

— Тебя Бобров хочет видеть.

— Зачем я ему понадобился?

— Зовет — значит дело имеет.

— Дело так дело, — буркнул Лешка. — Да, Грань-ка хорошую книжку раздобыл. Каждый вечер читаем. «Камо грядеши?» называется.

Дядя Степа устало улыбнулся.

— Ну, ну. Куда идешь, значит…

— Во, во… Интересная, — подхватил Лешка.

С работы шли вместе. С тревогой в голосе дядя Степа говорил:

— В степи на Дону генералы Шкуро и Мамонтов свирепствуют. А наша Чижовка, говорят, с атаманшей Маруськой связь имеет. Красавчик будто тоже объявился какой-то. Бандюга. Говорят, из Одессы.

— А кто у Маруськи-то?

— Всякая сволочь: и кадеты, и анархисты… Наш охранный отряд будет выходить на дежурство и в город.

— Вот здорово! — воскликнул Лешка. — Тогда и оружие дадут?

— Наверно. Только на многое нечего рассчитывать. Под Богучаром красная добровольческая дивизия формируется. У нас тоже чекистский дивизион будет.

— Эх, туда бы… а?

— Что ж… Может, еще и придется, Леша… Маловат ты, правда. Учиться бы вам с Гранькой надо. Да вишь, что творится.

— Успеем еще учиться, дядя Степа. Надо же кому-то гадов бить? И совсем я не мал. Нам с Гранькой уже по пятнадцать стукнуло.

— То-то и оно, что по пятнадцать, — сказал Чугуев и вдруг предложил создать в депо комсомольскую ячейку.

Лешка смутился. Он не представлял себе, как это можно сделать.

— Очень просто. Поговори с парнями. Так, мол, и так, на всех предприятиях такие ячейки сколачиваются. Плестись в хвосте несознательных деповским ребятам не к лицу.

Лешка слышал о комсомольцах.

— Что делать-то будем? — спросил он.

— Как что? — удивился Чугуев. — Организуем политучебу, клуб отвоюем. Выступать там с представлениями будете. Партячейка поможет. Возможно, и на задания ходить придется. Контру всякую и бандитов разоблачать и вылавливать.

«Вот это да!» — восхищенно думал Лешка.

Он распрощался с дядей Степой и, перескакивая через рельсы, побежал к тупику.

Гранька сидел у печки, вытянув перед собой руки. Вид его был угрюмым. Катастрофически быстро кончались запасы продовольствия, и к тому же нечего стало читать.

Лёшка рассказал о предложении дяди Степы. Гранька молча выслушал его и повеселел.

— Говорят, форма у комсомольцев будет, — соврал Лешка и тут же поверил сам. — А как же без формы… Правда?

— Конечно, — согласился Гранька. — А главное, знаешь, наверно, можно будет и у нас тут, при депо, библиотеку открыть. Верно?

— Если клуб отвоюем. Ясное дело, и библиотеку откроем… Заберем у буржуев все книги — и пожалуйста, — сказал Лешка и присел тоже у печки. — Что там у вас в токарном про бандюков говорят?

— Всяко. Красавчик, говорят, в городе шуровать начал.

— Ия слышал. Дядя Степа сказывал.

— А ты знаешь, я этого Красавчика видел.

— Врешь! — поразился Лешка.

— С места не сойти! — поклялся Гранька. — Он с Одессы. Усики такие стрелками носит. На пальцах — кольца. Фрак. Тросточка с позолоченным набалдашником. С виду куда там. А при мне той тростью насмерть забил одного карманника.

— Вот гад. Ну и что? Тут же небось полно людей было? Схватили его?

— Ага, возьмешь его, — нахмурился Гранька. — Красавчик выхватил из заднего кармана браунинг. Пальнул вверх — все врассыпную. А он, насвистывая, спокойно в город подался.

— Если бы везде создать комсомольские ячейки, — сказал Лешка, — таких бы красавчиков совсем повывели. — Узнал бы того бандюгу сейчас?

Гранька задумался.

— Ты знаешь, я все думаю и думаю о хозяине По-лубянки…

— Почему? — удивился Лешка.

— Чем-то смахивает… Правда, видел-то я Красавчика издали. Да и то несколько минут.

«Сказать ему или нет, что в транспортное ЧК вызывают?» — подумал Лешка. И решил, что пока не скажет. Узнает в чем дело, а потом уж видно будет.

— Сварим похлебку? — предложил Лешка. — Жиденькую такую. Немножко картошки и чуть-чуть пшена… а?

— Давай, — повеселел Гранька и деятельно принялся за работу.

— Интересно, — сказал задумчиво Лешка, — что там на Полубянке сейчас?

— А что им не жить… Всего полно, — отозвался Гранька. — А книг там сколько! — вздохнул он и стал мешать похлебку.

— Ты веришь, что хозяин Полубянского хутора в Красной Армии?

— Ничуть, — качнул головой Гранька. — Просто он глаза отводит. — Скрывается, наверно.

— И я так думаю.