Поздним вечером в щелястый товарный вагон, гремя тяжелой дверью, поднимались трое.

Лешка, закутавшись в лохмотья, дремал у дышавшей теплом круглой печки. Он испуганно качнулся вперед и больно стукнулся лбом о чугунный рубец заслонки.

— Эй, хозяева! Чего плохо встречаете? — добродушным баском проговорил один из вошедших.

В призрачном ночном свете Лешка разглядел Степана Ивановича Чугуева, слесаря из депо, молодого столяра Коновалова и помощника машиниста Зарубина. Они подтянули за собой мешок, набитый под завязку.

Степан Иванович был высокого роста, говорил басом, чем и выделялся среди деповских. А для Лешки он был после смерти отца еще и благодетелем — масленщиком в депо пристроил.

— Походи пока с масленкой. Небось не в тягость. Ά потом в свой цех возьму слесарить, — пообещал дядя £тепа.

Гости осторожно ходили по отчаянно скрипевшим половицам и восхищенно переговаривались.

— Да это ж светлица!

— Ну как ее еще назовешь? Краше девичьей! — оглядевшись, пропел Зарубин.

Лешка уже знал, что за черноту лица машинисты звали Зарубина Турком.

Дядя Степа имел привычку потирать ладонь о ладонь. Прошуршав ими над печуркой, он сквозь смех прогудел:

— Гарно, хлопцы. Гарно! И буржуйку уже сгондобили.

Лешка, смущенно улыбаясь, незаметно ткнул в бок спавшего на лежанке Граньку.

— А? — вскочил тот, ошалело тараща глаза на гостей.

Был Гранька тех же лет, что и Лешка. Вместе последнее время кусочничали, пробиваясь случайными заработками, пока не пристроились к рабочему классу. Гранька был начитанным парнем и впечатлительным. Он, оказывается, пас в своей деревне поповских гусей, и попадья снабжала его разными книгами из своей библиотеки. И теперь Гранька просвещал Лешку: «Ты графа Салиаса не читал? О, слушай… Есть у него «Москва-самокрутка» или «Француз» — пальчики оближешь! Хочешь расскажу?» И рассказывал. И про Робин Гуда какого-то. И про Робинзона Крузо…

И вот он сидит сейчас на топчане и таращит глаза на неожиданных гостей.

— Эх, бедолаги, — сказал дядя Степа, присаживаясь осторожно на топчан. — И когда это все направит-ся-то, а? Чего ты так скребешься? На коже, поди, живого места нет?

— Не-е, еще дюжит, — выдавил Гранька.

Мужики весело расхохотались.

— Ну вот что, хлопцы, — ударил по коленке широкой своей ладонью дядя Степа. — Не положено так вот, со всякой вшивотой якшаться революционному пролетариату. Мы вот тут кое-что принесли вам из одежды, из обувки. Зима ить наступает. А завтра попробуем заштопать вашу светелку. — Он еще раз критически осмотрел вагончик. Потом сунул руку в карман, вытащил какие-то бумажки и протянул их Лешке. — А это на баню… Бери, бери. А ну, Демьяныч, — кивнул дядя Степа Зарубину, — вытряхивай гостинцы!

Парни переоделись в залатанные, но чистые рубахи, такие же штаны. Правда, рубахи были широковаты, сразу видно — с чужого плеча.

— Ничего, ничего, братцы. Будем жить. Еще как!

Помолчал. Подумал и, собираясь уходить, притянул к себе Лешку.

— Вы тут, ребята, приглядывайтесь к людям, которые шастают по путям.

— А что? — насторожился Лешка.

— Паровозы какая-то сволочь курочит. Будем, наверное, свою охрану ставить.

Лешка взглянул на черные силуэты паровозов. Сцепленные друг с другом, они походили на отдыхавшее стадо каких-то сказочных животных. Стоят, дремлют, ожидая своей очереди попасть в депо. Не раз с радостью провожал Лешка из депо ожившую машину. Он вскакивал на железные ступеньки тендера и отчаянно кричал чумазому машинисту:

— Давай, нажваривай!

— Ду-ду-у! — откликнется тот густым красивым баском сигнала и, высунувшись из окна, бросит в его сторону пучок промасленной пакли.

— Эх, на паровоз бы!

Когда мужики ушли, сияющий Гранька прошелся по вагону, оттянул пальцами и без того широкие галифе и пустился в пляс.

Решили сходить в депо, посмотреть.

Храбрился Лешка, а у самого мурашки ползали по спине, когда, хоронясь в тени вагонов, они крались к паровозному парку. Непривычно тихо вокруг. Справа темнел, отсвечивая при луне бельмами огромных окон, вокзал — Воронеж-1. Оттуда доносился неясный людской гомон. «Ждут поезда, — подумал Лешка. — И куда это все едут? Целыми деревнями подались на другие земли. А где они, эти счастливые земли? Говорят, в Сибири белые калачи даже в самом бедняцком доме едят. Да где она, эта самая Сибирь? Небось тыщи да тыщи верст… А поездов-то тю-тю… Один-два за сутки — и нету. Пока туда доберешься, семь раз околеть можно».

— Леш, — прошептал Гранька, — долго мы тут будем?

— Не выспишься, что ли? — недовольно буркнул Лешка.

— Никого же нету… А пока сыты — уснуть бы…

— Обойдем уж кругом… Просил же дядя Степа.

Не глядя на товарища, Лешка решительно шагнул из тени.

— И' чего мы прячемся? — вдруг громко произнес он. — Мы охрана. И пусть все ворюги знают, что мы не боимся их. И он запел:

Смело мы в бой пойдем За власть Советов…

Он стучал железкой по буферам, по ржавым лесенкам паровозов и всем своим видом показывал, как презирает опасность. Осмелел и Гранька. Нервно посмеиваясь, он стал подтягивать Лешке:

Ничего подозрительного не обнаружив, ребята возвращались в вагон.

Вдруг у насыпи послышался какой-то осторожный хруст, будто шел кто-то, крадучись по шлаковым осыпям… А их за выходной стрелкой — целые горы. Деповские проторили через них дорожки, чтобы сократить путь к дому.

— Тсс! — присел Лешка и полез под вагон. В блеклом лунном свете он сразу же увидел согнувшегося под тяжестью мешка человека.

— Эй! — не растерялся Лешка. — Ты кто такой? Чего тут ходишь?

Человек выпрямился. Мешок скользнул к ноге.

— Это ты, Лешка? — раздался спокойный голос. Гранька сразу признал его.

— Турок…

— Мы это… мы, — отозвался Лешка. — Вот обходим…

— Молодцы, ребята… А я у тещи был. Да решил прямиком топать. Там у депо в стене дыра есть… Так ближе.

— Ну как обновки? Уже примерили?

— Примерили, — сказал Лешка. — Спасибо.

— Не за что… По-божески делиться надо…

«Но ты-то, говорят, не бедствуешь, — подумал Лешка. — Опять вон от тещи поживу прешь…»

Когда Зарубин, прощаясь, поднял мешок, Лешке показалось, будто в нем что-то звякнуло. Мало ли что? Может, и самогоном разжился человек. Сунул в мешок банку-две и прет.

Придя в вагон, Лешка пошуровал в печурке и с сознанием исполненного долга быстро скомандовал:

— А теперь — спать!

Гранька долго ворочался.

А на Лешку нахлынули воспоминания.

Деревня Болтиновка. Вся в розовато-белой пене от цветущих яблонь. Лешка бежит босоногий по лугу. В руках удочка с самодельным крючком. Табунок гусей важно шествует к речке. Впереди огромный серый вожак. Он низко наклоняет голову и, разинув красный клюв, шипит и бесстрашно загораживает дорогу. Лешка оторопело пятится назад, замахивается удилищем. И тут слышится смех. С легкой хворостинкой в руке выходит из кустов в белом нарядном фартучке незнакомая девочка. Две светлые косички мечутся из стороны в сторону.

— Напугался, да? — сквозь смех кричит она.

Лешка смущенно смотрит на нее. Видать, городская. В Болтиновке таких нет. К кому-то в гости, наверно, приехала. Он посмотрел на гусей. У попа вроде все белые… У кабатчика Акулова… У того утки. Вот, пожалуй, у барина…

— Подумаешь, — фыркнул Лешка. — И угрожающе замахнулся удилищем. — Хочешь, всех разгоню?

— Не надо, мальчик, — испуганно подняла руки девочка. — Ты же ведь не злой, правда?

Лешка посопел сердито, спросил примирительно:

— А ты к барину приехала?

— К барину? К какому? Ах да, — засмеялась она. — Аристарха Ивановича в вашей деревне все барином зовут. Да, он мой дядя. Адвокат… Тут его дача. Я буду гостить у него все-все лето! Мне у вас очень нравится.

Она подошла совсем близко.

— Хочешь, будем дружить? — И протянула руку. — Меня зовут Олей. А тебя как?

— Ленька, — пояснил он.

Потом на крутом берегу читали они про какого-то графа Монте-Кристо… Ничего, вроде отчаянный парень. Лешка прозвал Ольгу графиней. Да так и называл ее: ничего, не обижалась. Где-то она? Небось с буржуями драпанула. Сколько уж прошло-то? Небось лет пять…