Деревню проскочили на галопе. За околицей вылетели на лысую сопочку, свернули в глубокую балку, поросшую кустарником. Всхрапывая, разгоряченные кони стали проваливаться в снег, пошли шагом. Прошка весело насвистывал что-то, помахивая концом повода, подшевеливал, поторапливая коня. Алексей с беспокойством оглядывался по сторонам и не видел даже признаков дороги. «По целине, что ли, едем? — думал он. — Кажется, никакого следа».

С верхней кромки оврага завивала белые кольца поземка. Ехали без остановки уже часа два.

Впереди что-то зачернело. «Лес, — догадался Алексей, изрядно упревший. — Там потише будет». Огибая одно деревр за другим, Прошка уверенно направлял коня. «Ну, черт глазастый, — подивился Алексей, в душе любуясь своим проводником. — Где он видит дорогу? Хоть бы тропочка!»

Неожиданно выехали на широкую поляну к огороженному стогу. «Значит, деревня недалеко», — мелькнула мысль.

— Тпрр! — долетело от Прошки. — Передохнем. Чижовка за лесом будет.

Они перекинули поводья на колья ограды и слезли с коней. Ноги в сапогах окоченели. Больно было идти.

— Костерок бы, — вздохнул Прошка. — Да некогда. Еще верст небось тридцать скакать. Я и то уж напрямки выгадываю.

— Заметил. Ни дороги, ни тропы. Умаем коней.

— Ничего. Они привышные. В милиции их гоняют напропалую.

Завидное было настроение у Прошки. Он, казалось, не замечал ни бурана, ни этого противного снега, который залеплял лицо, пробирался за воротник, ухитрялся залететь за пазуху.

Вот и сейчас Прошка перемахнул через изгородь, уселся спиной к стогу и замурлыкал какую-то песню.

— Валяй сюда, товарищ Сокол! — позвал он.

Но Алексею нужно было согреть окоченевшие ноги. Он стал бегать вокруг стога.

— Неужели не замерз? — крикнул он на бегу. Прошка в ответ рассмеялся.

— Да ты знаешь, товарищ Сокол… Или как там тебя… Жиган? Я б мог сейчас, наверно, босым бежать! Ей-богу! Места-то родные. Думал, и не увижу больше. А вишь, как оно получилось-то! Еще повоюем… Еще поработаем! А ты знаешь, что я надумал? — Он выждал, когда остановился Алексей. — Мы в Копысово не поедем…

— А как же с конями?

— Сдадим в надежные руки. Хочу судьбу испытать. — Прошка загадочно усмехнулся. — Как оно получится…

Он ушел в себя. Каким-то мыслям своим улыбался, хмыкал, что-то бормотал под нос, прикидывая в уме.

— Куда же?

— В Кленовые выселки завернем. Тут прямиком по Тряской балке — рукой подать.

— Смотри. Тебе виднее. Делай как лучше.

Прошка вздохнул.

— Да уж не знаю, лучше ли, хуже ли будет. Думаю: так надо.

«Что он задумал? — соображал не без тревоги Алексей. — Как бы не выкинул какой номер.

Они отправились снова в путь через лес, прямо вброд по целине, по глубоким балкам. Кони уже упрели. От них валил пар, когда совсем где-то рядом Алексей услышал петушиную побудку. Как он ни вглядывался, нигде никаких строений не видно было. «Хутор, видно, где-то в низинке», — подумал Алексей, пошевелил упревшего коня, чтобы не отстать от Прошки. Еще долго ехали молча по редколесью, наконец кони почувствовали под ногами твердый утоптанный наст и пошли веселее.

Уже почти рассвело, когда они спустились с горы и въехали на улицу завьюженной деревни. Из конца в конец, будто волны вешней воды, перекатывалось от подворья к подворью петушиное разноголосье.

Буран заметно стихал. Подмораживало. У березовой низкорослой рощицы Прохор уверенно свернул к пятистенному домику. Нагнулся с седла, открыл ворота и въехал во двор, махнув рукой Алексею, чтобы следовал за ним.

Едва они сошли с коней, как из-под навеса выскочил человек с железными вилами в руках. Он был в нагольном полушубке, валенках и без шапки. Волнистые волосы, запорошенные снегом, спадали низко, по самые брови.

Похоже, молодой хозяин задавал корм скотине, когда в ограду въехали непрошеные гости.

— Стой! — крикнул дрогнувшим голосом он и, взяв вилы наизготовку, пошел на Прошку.

Мгновение, и вилы летят в гостя. Прошка пригнулся, страшное оружие со свистом впивается рогами в ближний столб навеса. Упругим кошачьим прыжком решительный парень отскакивает в сторону и пытается снять с городьбы жердь.

— Ошалел дурень, — пробормотал, не теряя присутствия духа, Прошка и, выдернув вилы, бросил их на крышу пригона. — Ну чего ты осатанел-то? Знакомься вот, уполномоченный ГПУ. — И совершенно не обращая внимания на растерявшегося хозяина, взял обоих коней и повел под крышу, крикнув Алексею: — Ты, товарищ Сокол, иди в хату. Хозяин вишь какой супостат, с вилами на гостей бросился.

— Какой же ты гость? — провожая недовольным взглядом Прошку, зло проговорил хозяин. — Бандит ведь ты, а не гость. — И недоверчиво оглядел Алексея: — А вас, товарищ, попрошу документ.

— Уполномоченный ГПУ по борьбе с бандитизмом Семен Свиридов, — доставая липовый документ, сказал Алексей.

— Свиридов? — настороженно вскинул брови хозяин и впился острыми глазами в бумажку. — А почему ж он вас… Соколом называет?

Кровь бросилась Алексею в голову. Он кинул взгляд на растерявшегося Прошку, небрежно сплюнул:

— Так положено у нас. Вслух не называть действительных фамилий. Птичью кличку придумал для меня. Но я вижу, товарищ Фетисов вполне доверяет вам…

— А отчего ж ему не доверять… Сам, говорят, недавно тут за бандюками охоту учинил, — отозвался Прошка, обметая рукавицами сапоги.

— Так это вы?

Хозяин нахмурился. Вернул документ.

— Костя Дубравин он, — подсказал Прошка. — Старые мы дружки. А теперь зазнался. Как же — секретарь комсомола тут. Даже до хаты не зовет.

— Входите, — хмуро бросил Костя. — Только в други не набивайся, — сказал он Прошке. — У меня с нечистыми один разговор…

— Пуля? — подсказал добродушно Прошка.

— Верно. Или тюрьма, — согласился Костя. — Не пойму, какая у вас дружба с бандюками, товарищ уполномоченный?

— Это он на меня телегу катит, товарищ Свиридов…

— На кого ж? — загорелся Костя. — Иль ты не в болговской шайке?

— Не будем кричать во дворе, товарищ Дубравин, — сказал Алексей. — Он давно не болговец.

Костя с недоумением смотрел то на Прошку, то на этого непонятного уполномоченного Свиридова-Сокола и не знал, как это все понять.

— Вот так-то, — назидательно сказал Прошка. — А ты с вилами. Не остерегись я — что было б? Смертельное убийство, да? А кто отвечать стал бы? То-то, Костя… Веди ж ты нас в хату, а то с боем возьмем!

Поняв наконец, что ему ничего не угрожает, молодой хозяин открыл двери в сенцы и пригласил в дом.

— Проходите, — сказал он, стряхивая с головы снег. Заподозрив неладное, Прошка махнул рукой.

— Идите… Я счас! — и направился под навес, где оставил коней. — Разнуздаю лошадок-то… Совсем из ума…

Когда Прошка вошел в хату, молодая хозяйка бросала дрова в печку. Статная, круглолицая, она выпрямилась на стук двери и ахнула.

— Здравствуй, Настасья Петровна! Не ждала?.. Извиняй, пожалуйста. Захотелось вот узнать, как живете-поживаете…

Хозяйка вспыхнула. Красивые глаза ее сверкнули раздражением и гневом.

— Ну, мы, конечным делом, страшно обрадованы тем, что вы не забыли нас, — с издевкой выпалила она. — Небось счеты сводить заехал? Так мы не из пужливых.

— Да брось ты, Настасья, — тяжело вздохнул Прошка. — Какие-то счеты… Не до вас нам… Вот отогреемся и — ходу. Чайком угостишь — спасибо скажем.

Хозяин сидел в переднем углу, в том месте, где возвышалась в углу пустая божница. Он был смущен открыто враждебным отношением жены к ранним гостям, да и сам он, по правде говоря, был не в своей тарелке. Подозрения явно угнетали его, и он не знал, о чем говорить с гостями.

Кто он, этот Свиридов-Сокол? Иль действительно из ГПУ, иль подложным документом козыряет… А этот Прошка? Выходит, он и не бандит вовсе?

Все это легко прочел Алексей на Костином лице.

— Вот что: ссориться нам ни к чему, — сказал мирно Алексей, переобуваясь. — Все, что надо, вы узнаете о нас позднее. А пока попрошу вас накормить лошадей и сдать их в сельский Совет. Сегодня вечером или завтра утром их возьмут. И еще… Если вам известно, уточните местопребывание Болгова.

— Кто ж вам это уточнит? — усмехнулся скептически хозяин. — Ты, Настя, не знаешь часом, где сейчас его благородие кровавый штабс-капитан обитает?

— Как же? Мне он только вчера докладывал… — иронически отозвалась Настя. — Сижу, говорит, я, Настасья Петровна, на Гнилых выселках, лакаю самогон, жру сало, на мирных селян нападаю…

— Во дает, а? — расхохотался Прошка. — Значит, порядок, товарищ Свиридов. Видно, топать нам придется в гости к господину штабс-капитану. Может, он поласковей примет…

Поднялся и Алексей.

— Погрелись. Спасибо. Нужда будет — не откажи, хозяин. Время у вас тут трудное, опасное. О нас еще услышите… Присмиревшие хозяева молча проводили ранних гостей. Долго еще в утренней морозной дымке маячил у своих ворот Костя, а потом было видно, как он решительно зашагал к центру деревни.

— В Совет подался, — сказал Прохор и свернул в густой ольшаник. — Теперь надо быстрее уходить. Через десяток минут запыхавшийся, обтирая лицо ладонью, он покачал головой, усмехнулся…

— И что это тебя понесло к нему? Наскочил бы на вилы… — недовольно проговорил Алексей.

— Судьбу спытал, Лексей… Ведь эта Настя — она самая и есть та дивчина.

— Вот черт, и не сказал, а?

— Да что там говорить, — вздохнул Прошка.

— Строгая девица…

— Куда строже… Небось так за бандита и считает.

— Не мог ты ей сказать хоть намеком.

— Как же я мог? Рассекретить?

— Это, конечно, — после короткого раздумья произнес Алексей. — Пошли, пошли… — поторапливал он. — Как бы погоня не увязалась.

— Не увяжется, — уверенно сказал Прошка. Не таковский тут председатель, чтобы за бандюками шастать…

— Как это не таковский? — удивился Алексей. — Игнатов говорил: всюду тут старые большевики, с гражданской войны.

— Был. Это точно. Кравченко такой. Строгий старик. Да ведь его чахотка, другая ли какая болезнь свалила. Может, умер уже. А заместо его Дударенко поставлен. У этого два дальних родича в банде. От жены его. Может, Игнатов и не знает об этом.

— Да ты что? — вскрикнул будто от хлыста Алексей и схватил за плечо своего беззаботного спутника. — Ты что молчал об этом Дударенко?

— А что о нем кричать? — удивился тревоге Алексея Прошка. У меня никто про него не спрашивал.

Алексей выхватил наган и, бледнея, поднял его на уровень лица Прошки.

— Ты что меня под пули бандюков ведешь, провокатор? Почему не в Копысово поехали? Руки! Руки на затылок!

Прошка, растерянно хлопая огромными глазищами, испуганно отступил назад и поднял руки.

— Я ж Настю хотел увидеть… Ты шо?.. Ты шо?.. — пробормотал он, облизывая сухие толстые губы. — Ты ж видел… А председатель… Кто же знал…

Алексей с сердцем плюнул под ноги и опустил оружие.

— Ты подумай только, что натворил! Приедут из отдела, раздадут листовки: ищите таких-то, а сами на ухо тому же председателю скажут, чтоб не принимал никаких мер, что это наши, свои хлопцы… Понимаешь, в чем дело? А этот председатель твой немедленно даст знать Болгову, что за птицы мы с тобой!

Прошка сел на подвернувшийся пень и виновато опустил голову.

— Стой! — встрепенулся вдруг он. — Да убери ты ради бога свою пушку…

— Ну? — нетерпеливо подстегнул его Алексей, пряча оружие.

— Надумал.

— Говори!

— Мы зараз вернемся и заарестуем того председателя до приезда милиции.

— Да какое ж на это у нас право?

— Есть право! Того «немого» забыл, что ли?

— При чем тут… этот, — растерянно развел руками Алексей.

— При том… Он ему чуть не племянником приходится, его бабе, — с раздражением воскликнул Прошка и вскочил. — Ты копни в его сундуках, там небось чужого добра попрятано! Вот так!

Алексей задумался. Если все это правда, то почему ж он, как представитель органов, не имеет права на задержание и временное изолирование этого председателя? Тем более, что обстановка складывается не в их пользу.

— Натворил ты, Прошка, со своим свиданием, — с досадой произнес Алексей, не зная еще, на что решиться.

— Так вот… Кто думал-то, — произнес тот со вздохом.

Стояло раннее утро. Буран свернулся где-то под сугробами в балках. Бабы затопили печи. Столбы дыма устремились к розоватому морозному небу. Скрипели ворота. По узким тропам тянулся к прорубям скот. Не торопясь, мужики начинали новый день.

— Вон гляди! — показал рукой Прошка на большой дом у церкви. — Фдажок над крыльцом…

— Вижу. Там Совет?

— Да. А вон человек… Потоптался у крыльца и пошел напрямки через огороды к речке…

— Ну?

— Так это Костя. Прямиком по снегу к председателевой хате направился. Сейчас позовет председателя к себе домой и покажет ему коней.

— Ну что ж… Молодец. Так и надо. Ты вот скажи: здесь телефон есть?

— Нету. В Копысово есть.

Копысово, оказывается, совсем рядом, верст восемь, не больше.

— Мы же обошли его под бором, — пояснил Прошка.

— Все ясно. Будем действовать, — решил Алексей. — Слушай задачу…

…В сеннике было тепло. Пахло лугом. Алексей уже стал дремать, как вдруг услышал резкий женский голос.

— Да он что, непутевый, скотина до сих пор не поена, по сельсоветам шляется!

Брякнуло ведро. Ласковый голос хозяйки позвал:

— Красуля, Красулечка!

Корова тихо промычала.

— Заморил вас хозяин-то… Попей теплого пойла… Попей.

Настя… Молодая строгая хозяйка. Как бы чего не приметила. Хорошо ли там укрылся Прошка? Не выдал бы себя раньше времени.

Вот ударили тугие струи молока о подойник. Вжик-вжик.

— Да стой ты, милая!..

И снова: вжик-вжик-вжик…

Долго доила Настя корову. Молочные струи все глуше и глуше. «Ведерница, что ли, у нее Красуля? — устав от напряжения, подумал Алексей. — Ну, кажется, закончила дойку». Встала и ушла, а через некоторое время раздался снова ее голос:

— Вот они, явились… Ты что же думаешь, Костя? Скот непоеный стоит, а он по гостям ходит… — И уже другим, почтительным тоном: — Здравствуйте, Игнат Потапыч!.. Да как же не ругать-то…

В ответ с хрипотцой донеслось:

— Ты его не трожь. Дело политическое… А ну, кажи богатство, Константин… Где те коняки бандюковские?

Алексей скинул с себя сено, соскочил с сенника. Прошка, отряхиваясь, уже стоял у дверей. В руке его наган. Он подмигнул Алексею и, приподнимая дверь коровника, чтоб не скрипнула, широко распахнул ее.

Костя в это время входил с гостем под навес, где похрустывая сеном, стояли нерасседланные кони. Повернувшись спиной к коровнику и ничего не подозревая, плюгавый мужичонка, с козлиной бородой, в лохматой желтой шапке из собачьих лап, похлопал по-хозяйски по седлу, оценил:

— Кавалерийские… Знатные седелки. — И вдруг как ужаленный вскочил: — Ты шо, а? Шо?

— Ни с места! Руки вверх! — крикнул Алексей — и Прошке: — Обыскать! Веди его в хату… Да смотри, отвечаешь мне за него головой.

— Ясно!

— Ты останься! — сказал Алексей Косте. Тот выжидательно смотрел на него. — Срочное тебе задание.

Костя недоверчиво прищурился. Алексей вспылил.

— Хватит тебе играть в бдителя! — резко бросил он и спрятал оружие. — Как секретарю комсомольской организации доверяю тебе срочное ц очень важное дело.

— Интересно… Какое? — И снова эта ехидная улыбочка на губах. Не доверяет, черт!.. Алексея взбесило, но он сдержался.

— Знаешь что? Ты брось. За бандюгу стоишь этого, да?

— Какого? — посерьезнел Костя.

— Такого. Все узнаешь в свое время. А сейчас напои коней, бери любого из них и скачи в Копысово. Понял? Да чтоб аллюр три креста!

— Потом? — уже заинтересованнее и доверчивее спросил Костя.

— Срочно позвонишь уполномоченному ОГПУ Игнатову. Скажешь: пусть немедленно забирает опергруппу и скачет сюда… Понял?

— Это правда… Значит, вы… — обрадованно проговорил Костя. — А председатель как же?

— Потом! Тебе задание ясно?

— Ясно, товарищ уполномоченный! — вытянулся по-военному Костя и бросился к коням. Когда он выезжал со двора, Алексей движением руки остановил его.

— Скажешь еще Игнатову: Сокол ждет в Кленовых выселках до вечера. Пусть поторопится.

— Есть! — отозвался Костя и погнал коней к реке.

Алексей дождался его во дворе. Они вошли вместе в дом. Костю не узнать. Он был весел, энергичен, быстр в движениях и как-то приподнято решителен.

— Корми людей, Настя, — приказал он, входя. — Все ладно, Настя, все в порядке!

Потом отозвал ее в горенку, сказал что-то, быстро собрался и вышел.

Настю будто подменили. Она захлопотала у печки. Алексей снял полушубок. Повесил его. Поправил на ремне кобуру с наганом, передвинул за спину. Настя нет-нет да бросала осторожно изучающие взгляды на парней, и Алексей понимал ее.

Дударенко вскочил с голбца, где сидел с Прошкой, тот усадил его обратно легким движением руки.

— Вы что ж, не знаю, как вас и назвать-то, вы что ж это охальничать с властью задумали, а? Куда отослал Костю? Кто вы такие?

— Кто мы такие — узнаешь. А куда послал Костю — это он, Костя, знает, — бросил небрежно Алексей. — Не волнуйтесь.

— Как же это — не волнуйтесь? — затряс бородой Дударенко. — Хорошее дело — не волнуйтесь. У меня служба. Ко мне люди придут. Пойдемте в Совет, коли что… Напали, извиняюсь, как разбойники, и задержали. По какому такому праву? Может, вы оттуда? — многозначительно кивнул в сторону Дударенко.

— Может, и оттуда, — безразлично произнес Алексей.

Старик воспрял духом. Радостно вздохнув, он стал усиленно мигать Алексею, показывая на дверь, ведущую в горенку.

— Пошли, обскажу…

Понял Алексей: не хочет, чтобы хозяйка знала. Он выразительно посмотрел на Прошку.

— Того узнаешь?

Дударенко всмотрелся в лицо Прошки.

— И правда, оттуда… Ты же Матрены, вдовы из Гремячьего, сын?

— Угадал.

— Фетисов?

— Он самый.

— Ну вот, — хихикнул Дударенко, совсем воспрявший духом. И стал маячить на горенку:

— Хорошо. Проходите. Я, думаю, хозяюшка не будет возражать. Мы в горенке посекретничаем.

Хозяйка неопределенно передернула плечами: мол, черт с вами. Командуйте в чужом доме. Привыкать вам, что ли!

Появились они через несколько минут. Дударенко сияющий, довольный. Он победно взглянул на Прошку и, теребя бородку, сказал:

— Вот так-то… Все и выяснилось. — Уже не садясь к своему сторожу, обратился к Алексею: — Я, значит, пойду? Дела, дела, — и он стал напяливать на голову рыжую лохматую шапку.

— Да, да. Все выяснили, — сказал Алексей. — Все расписал как на ладони.

Прошка привстал с голбца.

— Я же говорил: бандитский сподручный. И племянник жены в банде.

Сокол кивнул утвердительно.

— Он в нас посланцев Болгова признал. Вот и выложил как на духу…

Во время этого разговора Дударенко попятился к двери. В страхе, расширив глаза, он смотрел на молодых людей, голова его затряслась. Он пытался что-то сказать и не мог повернуть закостеневший язык.

— Веди его, Фетисов, в баню. Сам в предбаннике побудь. Я сменю тебя. Да смотри! — поднял предостерегающе руку Алексей.

— Понятно! — с готовностью вскочил Прошка.

— А ну! — грозно скомандовал он. — Пошли, дядя!.. Руки назад!

Дударенко сник. В глазах его метался ужас. Он судорожно глотал слюну, голова его тряслась. Вдруг он упал на колени:

— Товарищи! Не губите! Не повинен я… Страх попутал! Страх! — залепетал он, хватая Лешку за ноги.

— Фу, черт! — воскликнул Алексей. — Да веди ты его за ради бога!

Прошка схватил Дударенко за шиворот, встряхнул, поставил на ноги и толкнул в дверь.

— Давай, давай. Раскиселился! Топай теперь на свое законное место.

А Настя долго еще не могла успокоиться и все кивала головой, все восклицала:

— Подумать только, а? И на Костю небось наговорил, а? Вот так придут бандюки и выдаст с головой, а?

— Теперь не выдаст, — произнес Алексей весело. — Теперь его дело ждать в кутузке друзей своих!

Настя поставила жаровню с картошкой на стол:

— Угощайтесь… Сейчас молочка принесу. Как вас величают-то? Небось еще и не женаты… а? — она виновато улыбнулась, вытирая фартучком глаза.

Алексей задохнулся от вкусного запаха. Едва сдержал себя, чтобы не броситься лютым тигром на шипящую жаровню. Назвал себя и, не выказывая своего нетерпения, подсел степенно к столу.

После застолья Алексея потянуло на сон.

— Да вы прилягте вон на кровать… Прилягте… Разморило вас, — предложила хозяйка.

— Ничего. Как-нибудь. Надо еще Прохора сменить. Он ведь тоже голоден как волк.

— Прошка-то дюжей, может, вас… Я снесу ему. Он там поснедает. Теперь Прошка может неделю не спать.

— Почему вы так думаете?

— А потому… Я все поняла… Оступился он, а когда человек снова находит правильную дорогу, он вдвойне сильней… Я вот ему еще наговорю сто чертей… Ишь ты — обиделся! Ну обижайся на девку, а при чем тут наша власть?

— Уж ты не расстраивай его, Настасья Петровна. Он говорил мне…

— Ишь бессовестный. Проняло, значит? Не-ет, я ему дремоту разгоню. Пусть окончательно поумнеет.

— Ты скажи, Настасья Петровна, что о нас утром подумала?

— Плохо подумала. Вот что…

— А Костя?

— Костя с другим прицелом человек, — потеплев в голосе, сказала Настя. — Политический он весь, общественный. — Она понизила голос: — Готовится в ком-вуз поступать. Как, говорит, примут в партию — попрошусь в тот комвуз. Такой он у меня, Костя…

— А что, за этим Дударенко он ничего так и не примечал?

— Подозрения были. Костя не раз хватался за голову, все спрашивал себя: «Кто он? Кулацкий прихвостень или просто дурень?»

— Да как же он в председатели попал?

— Да так и попал, где-то там вроде в буденновской армии служил… Ранение получил от беляков… Скажите на милость, заслуга какая! Только где это его Гапка каждый раз по воскресеньям новые полушалки да кофточки берет? Из каких это богатств? Теперь вот все и прояснилось.

— Приедет Игнатов, разберется, — сказал Алексей и, откинувшись к стене, задремал.

Игнатов прискакал с оперативной группой в потемках.

— Ну, братцы, большое дело вы сделали, — сказал Игнатов. — Немой-то «раскололся»… Указал на связь с Дударенко. Спасибо!

Игнатов тут же дал команду своему помощнику явиться в дом Дударенко и от имени хозяина поселиться там.

— Дударенко, скажешь, как активиста и бывшего буденновца мобилизовали на борьбу с бандами. Разведай там у хозяйки, как и что… Присмотрись к барахлишку. Двое вас будет в этой засаде. Может, набредут на явку.

Тут же в горенке провел совещание с комсомольцами. (Их всего пять человек с Костей было.) Выдал им листовки.

— Разбросать во всех хуторах и ближних деревнях. И ни слова ни полслова никому. Ясно?

Ребята поклялись, что будут хранить тайну.

— Ну, до встречи! Удачи вам! — попрощался он с Алексеем и Прохором, крепко пожал руку Косте. — Спасибо тебе, Костя! Так держать!

— Есть так держать! — весело отозвался Костя и пошел провожать его.

Игнатов, прихватив Дударенко, уехал в ночь, посоветовав Алексею с Прошкой «пожировать» у молодого хозяина сутки-двое, пока листовки не дойдут по адресу.

Перед уходом в лес Алексей договорился с Костей о связи.

— Значит, запомни… — уже который раз напоминал он ему пароль с Пановым.

— Да я ж сразу запомнил. Не беспокойтесь. Память у меня на такое дело острая, — говорил Костя, гордый в душе настоящим боевым поручением.

В свою очередь он советовал приглядеться к Оксане Мельченко, что живет со старухой матерью в Бобровском хуторке.

— Смелая и решительная девушка. А вот мать-старуха пропащая, — рассказывал Костя. — Залилась самогонкой. Оксана всем хозяйством и управляет. Правда, от большого когда-то хозяйства одна корова да лошаденка остались. Отец ее на германской погиб. Один брат где-то не то в Орле, не то в Белгороде, фабричный человек. А середний в белой армии погиб. Этот, говорят, зверюга был. Чин какой-то имел у Маркова. Не то вахмистра, не то подхорунжего. Болговцы старуху не трогают. Самогон им варит. Кое-что и ей, видно, перепадает. С ней какой разговор… А вот на Оксану положиться можно. Ненавидит она их. Не раз палкой отбивалась от нахальников.

— Хорошо, — согласился Алексей. — Надо иметь в виду эту Оксану. Ты видел ее? — обратился он к Прохору.

— Не раз, — как-то нехотя отозвался тот. — Время-то у меня было такое, что не приглядывался к девкам. — Он как-то болезненно ухмыльнулся. — А так вроде ладная… И собой хороша.

В тот вечер, как уйти ребятам, приехало из Панино районное начальство. Костю вызвали в сельский Совет. Так и не дождались они его. Уже много дней спустя узнали, что назначили его председателем Совета. Порадовались за него. Еще стало известно, что в доме Дударенко задержали через несколько дней еще одного болговца.

Запомнилась встреча с Оксаной. Поздним вечером они с Прошкой, уставшие и порядочно продрогшие, добрели до мельничихинского двора. Алексей оглядел местность. Рядом за двором — большое поле. Потом, покуда хватал глаз, чернел мелкий кустарник, сквозь который даже ночью при лунном свете блестели зеркальца воды — топь. За ней — черной стеной бор.

— Там! — махнул рукой в направлении бора Прошка, стуча в ставню дома.

— Что там? — не понял Алексей.

— Черновские хуторки или Гнилые выселки называют их… Там Болгов.

Двор был обнесен плетнем. Вдруг из-под навеса выскочила целая свора собак.

Прошка выстрелил в воздух. И тут дверь, скрипнув, открылась и на крыльцо вышла, кутаясь в теплую шаль, высокая стройная дивчина.

— Что вам надо? — спросила она, подозрительно оглядывая пришельцев, тут же прикрикнула на собак: — Дозор, на место!

Дозор — огромный лохматый пес — недовольно опустил голову, тявкнул раза два и повел свою собачью ораву обратно.

— Мы из ГПУ, — сказал Алексей. — Пускай, Оксана, на ночевку.

Как показалось Алексею, лицо девушки преобразилось:

— А не врете?

— Не врем. Нам Костя о тебе сказывал. Вот и не таимся…

— Заходите, — проговорила она уже с теплинкой в голосе и, открыв дверь, посторонилась.

— Вам привет от Кости Дубравина из Кленовых выселок.

— Ну як там? Чулы, спиктакли якись-то ставят хлопцы та дивчата. Та вы заходьте, заходьте! Сичас каганец запалю!

— Посторонние есть?

— Никого нема.

Она проскользнула в дом и мигом разожгла на шестке лучины. Потом достала плошку, подожгла фитиль. Слабый неверный свет выхватил из полумрака большой стол под божничкой, широкую лавку возле стены, деревянную кровать с горой подушек и половички, слева — створчатую дверь в горницу.

— Ну, насчет спектаклей — не знаю… А так ничего, весело живут… Ликпункт организовали. Грамоте обучают народ. Клуб хотят открыть в кулацком доме.

Оксана всплеснула руками. Села за стол, пригорюнилась.

— Не тужи, Оксана. Придет время, и вы в село подадитесь. Что за жизнь на хуторах? — сказал участливо Алексей.

— Подашься тут, — сердито отозвалась девушка. — Она вон тут хочет кости оставить… Мать-то. — Оксана указала глазами на дверь. — А вокруг смута… И тут же спохватилась: — Раздевайтесь… Давайте портянки, я их в печке посушу. И чаю согрею…

Не спалось. Мучили сомнения. Ну а если таким, как эта честная девушка, не доверять, тогда кому же? Костя знает ее. А вдруг?

Оксана вернулась со двора с охапкой дров и растопила железную печку.

— Не спите? Сейчас я вас чаем согрею…

Алексей поднялся на локте.

— Оксана, — позвал он. — Иди на минутку. Мне надо тебе сказать важное.

Оксана поставила у кровати табуретку, села.

— Говорите.

— Матери, кто мы, — ни слова. Пусть за бандюков считает. Ты листовки не находила на усадьбе?

— Находила… Вон на божничке. Пять штук.

— Нам Костя тебя советовал взять в свои помощники.

— Туда?

— Нет. Ты будешь здесь. Когда нужно что передать Косте — срочно передашь. Мы тебе верим.

Оксана улыбнулась и подала руку. Алексей задержал ее в своей.

— А если разоблачат тебя?

— Пусть, — решительно сказала Оксана. Лицо ее вытянулось, стало строгим.

— Они такое не прощают.

— Знаю.

— Спасибо, Оксана, — сказал Алексей. — Будем бдительны.

И все же… А вдруг не сумеет? Вдруг в трудный момент дрогнет? Старуха не вышла на шум. Неужели так крепко спит? А может, следит? Прошка держался все время в тени. Чтоб не признала его Оксана? Возможны лишние объяснения. Они могут вызвать подозрение и недоверие Оксаны. В полуосвещенной комнате ходят по стенам длинные уродливые тени. Скрипит половица.

— Да он совсем молоденький… Ах, господи, — слышит Алексей приглушенный голос.

Он осторожно переворачивается на бок и видит у печи высокую худую старуху в ночном чепце. Она из ковша пьет воду.

Где-то с печи раздается буйный храп Прохора. Пахнет самогонным перегаром. Потом старуха осторожно будит дочь, которая спала на голбце.

— Оксана, Оксана…

— Ну что тебе?

— Ты корову-то не забыла подоить?

— О господи!

— И свинью накормила?

— А то нет! Да идите вы ради бога… Напьются и полуношничают! — она тянет на себя одеяло.

— Ох-хо, — вздыхает старуха. — А что за хлопцы? Из лесу?

— Оттуда.

— За самогонкой небось иль по другим надобностям?

— По другим, по другим, — шепчет торопливо Оксана. — На задание ходили… Идите спать!

Старуха крестится и уходит снова к шестку, около которого на лавке стояли ведра с водой.

За окном в белой морозной дымке неторопливо плывет ночь. Старуха возвращается к голбцу.

— Оксана, слышь, — раздается ее свистящий полушепот.

— Ну что? — откидывает одеяло Оксана.

— Я пойду туда, в подвал. Может, понадобится к утру… А у меня всего полчетверти осталось… Так я пошла, а ты бы в горенку перебралась. Чего тут-то?

— Я озябла. А там холодно.

— Тулуп. Бери тулуп и иди. Какой подарок-то от Ивана Даниловича… Вечный…

— Ладно… Ладно…

«Кто такой Иван Данилович? — соображает Алексей, провожая старуху взглядом. — Может, Болгов? Да, да, это он… Где-то снял с человека и подарил старухе за самогон. Она теперь в долгу себя чувствует. Где-нибудь подальше от этих мест добыл. Вообще эта банда в месте расположения никого не трогала. Не хотела вызывать против себя гнев народный и получается так: я тебя не трогаю — ты меня не знаешь… А налет на Ветловку? Может, потому, что там первыми в районе артельное хозяйство стали сколачивать? Это возможно. Ну а теперь — коса на камень… Там Болгов потерял своего любимого помощника. Не простит этого Болгов. Надо бы подкрепить сельский актив. Ветловка… Там же Лена. Интересно, как встретили Петра Карпухина. А может, Елены уж и нет в селе. Она хотела в город вернуться. Трудно, правда, в городе с работой. Хотя сейчас уже проще».

Долго еще разные мысли кружили голову. А потом подумал Алексей о завтрашнем дне так: пусть будет как задумано. Найти бы только этого Болгова, чтобы не блукать по хуторкам. Небось Оксана знает, скажет.

Оксана действительно знала.

— Идите смело к Христинье в Гнилые выселки. Он там. Правда, ночует то у одних, то у других, а к ней заходит…

— Жена?

— Какой там, — презрительно сказала Оксана. — Так разодета! А на руках обеих кольца с камнями.

— Что они тут делали?

— Сказывали, гостя встречали на разъезде.

— И гость этот был тоже здесь?

— Был. Седой такой. Сердитый. Не пил. Все вареники жрал и хвалил, хвалил. Мамке руку целовал и говорил: «Боже мой, столько лет уже, как не ел я из русской кухни!.. Что за прелесть хрен или редька с квасом! Ах, вам не понять, господа, не понять!»

— Он сейчас у Болгова?

— Не знаю.

— Ладно. Спасибо, Оксана!

— А знаете, вам лучше все же напиться бы… ну хоть немного.

— Как это?

— Да просто пьяными. Мамка свежий самогон высидела.

Прошка встал. Его тут же признала старуха, которая уже была под хмельком.

— Она правду говорит, — посоветовал Прохор. — Это будет как-то в масть той братии…

Старуха набросилась на Прошку, расспрашивала, где он был, что не заходил к ним.

— В командировке, — отшутился Прохор.

«Чем же старухе подсластить?» — соображал Алексей и решил отдать ей полушубок в обмен на какой-нибудь кожушок. Полушубок новый. Оксана может носить его.

Старуха была рада. А Оксана обиделась.

— Нет, ты бери, бери, — настоял Алексей. — Полушубок что надо. На мне глаза будет колоть бандюкам. Могут и конфисковать, а? — Он посмотрел на Прохора.

— Свободно! Понравится той же Христинье…

— Вот видишь? Пусть будет у тебя, Оксана.

Он обрядился в залатанный кожушок. Старуха принесла солдатскую баклажку самогона.

— Перегон. Самому Ивану Даниловичу в собственные руки передай, — наказала она. — Оксана, принеси им на дорогу шмат сала да хлеба буханку.

Они выпили «для храбрости». Оксана проводила их до согры, которая огибала с двух сторон бор. Ей, казалось, не было ни конца ни края. Стояло теплое мартовское утро. Уже полысели кочки.

— Вот по ним и прыгайте, — сказала Оксана, — они пока твердые.

— Скоро развезет и не пройдешь, — обронил в раздумье Алексей.

— Да, — кивнула Оксана.

— А если мне нужна будет связь?

— Если я потребуюсь, поставь на том берегу у этой тропы палку… Будто хотел перейти и не смог, вернулся.

— Хорошо. А дальше?

— Я пройду ночью вкружную и заберу ту палку.

— У меня есть огрызок химического карандаша… Но ты ведь читать не можешь!

Оксана смутилась. Вспыхнула.

— Две зимы ходила в школу. Поди, разберу что к чему.

Алексей обрадовался и пожал ей на прощание руку.

Прохор уже прыгал где-то впереди с кочки на кочку. Алексей догнал его на другом берегу. Они остановились на твердой земле и помахали Оксане.

Начался густой бор. По едва заметной тропе они углубились в него. «Значит, со стороны Панинского района и думать нечего брать их», — сообразил Алексей.

— А как с противоположной стороны? — спросил он у Прошки.

— Лес и лес. Много верст, — сказал Прошка. Их выкуривать либо какой хитростью, либо изнутри взорвать. Вот ты это и сделай, Леха, со своим напарником. Вам доверили. Из рассказов Прохора Алексей знал, что с Болговым в охране неотлучно находятся десятка два головорезов.

— Эти за него в огонь и в воду, — говорит Прохор. — Прожженные бандиты… Терять им нечего.

Впереди показалась елань. За ней — городьба.

— Поскотина, — сказал Прошка. Лицо его стало напряженным. — Ворота. А около них должен быть караул.

Алексей толкнул его в бок и запел:

— Эх, во поле березонька…

Прошка подхватил.

В воротах показался лохматый пес. Он хрипло залаял. За ним откуда-то сбоку вышел человек с обрезом в руках. Он был обросшим, в домотканом коричневом зипуне.

Алексей с Прошкой шли в обнимку, заметно пошатываясь.

— Во, видал ты его, куркуля! — вскрикнул Алексей. — С пушкой встречает!

Мужик прокашлялся в кулак и поднял обрез.

— Стой! Не подходи на двадцать сажень!

— На сколько? — спросил Алексей.

— На двадцать…

— А где мы сажень-то возьмем, а? Дурья твоя голова!

— Не подходь, говорю, а то буду предупредительный выстрел давать!

— Ну давай, а мы послухаем. Правда, Прошка? Пущай пуляет предупредительный, а мы вот сядем на пенечек да чем бог послал… Они свернули влево и уселись на колодину. Алексей вытащил из-за пазухи баклажку с первачом. Поднял, взболтал.

— Эх, святая водичка, выручалочка!.. Давай сала, Прошка, нехай себе пуляет!

— Кто такие? — раздалось от ворот.

— Убогие страннички, дорожные доброхоты, святые отцы, ловкие до ночной охоты, — ответил Алексей. — Давай сала, хлеб… Гульнем напоследок, — кричал Алексей. И часовому: — Эй ты, дядя! Чего предупреди-тельный-то не даешь? Люблю посидеть под звуки канонады! — и приложился к баклажке, не раскупоривая ее. — Ух, злая, шельма!

Караульный потоптался на месте у ворот, огляделся и двинулся к непрошеным гостям. Он уже подходил, когда Прошка вдруг вскочил и бросился к нему:

— Ефим! Землячок!

Тот вгляделся и расслабился:

— Прошка! Так это вы… Это про вас?

— Что такое? — посерьезнел Алексей.

— Да тут писанина всякая…

— А-а, про то мы наслышаны, земляк, — пробасил Прохор, — в Зыряновке, в твоей родной деревне, чуть богу душу не отдали!

— Что так? — замер на мгновение Ефим, испуганно вскинув бровями. — И чего это вас в Зыряновку занесло?

— Небось занесет, — сплюнул зло Прошка.

— Оно, конечно, — озабоченно поскреб бородку Ефим, косясь на баклажку.

— Глотнешь? — заметил его взгляд Прошка.

— Не могу, — решительно покачал головой Ефим. — Ранешное бы время… Живот не принимает. Потому и оставлен при штабе, с комендантским взводом.

— Ну, как хочешь. Тебе виднее. Начальство дома?

— У себя. Ты б про Зыряновку рассказал, что там и как…

— А чего там? Шумят. Всей деревней в колхоз вошли. Скот весь возвратили. Тягл только общим — стал да плуги, бороны у которых были.

Прошка встал. Одернул на себе кожушок и сердито буркнул:

— Ты свою Маланью про то пытай… Ее бригадиром бабской садоводческой бригады назначили… Она-то нас кочергой и встретила. Да кое-как успокоили.

— Так это его баба? — сделал удивленное лицо Сокол. («Молодец, Прошка, молодец!») — Ей бы атаманом быть.

Ефим блеснул глазами. Но тут же недоверчиво хмыкнул:

— Ну и брехун ты, Прошка.

— Да ты что? Вот провалиться мне на этом месте! Тебя во всю громила. Потом плакала. Про декрет правительственный сказала.

— Какой такой декрет?

— А-а, — махнул рукой Прошка. — Прощение, если добровольно с оружием к властям явишься.

— Заманивают, — хихикнул неискренне Ефим.

— Приходят которые, — безразличным тоном сказал Прошка, — за которыми крови нет. А тебе — куда? Ведь ты душегуб, а?

— Ну, уж брякнул тоже — душегуб. Нету за мной душегубства. За справедливость встал. Ведь совсем было разорили! Даже курей всех под одну крышу… Душегуб! Сказал же!

— Ладно. Хватит лясы точить. Веди нас к атаману, Ефим.

— Выходь вперед! — взял наизготовку обрез караульный. У ворот поскотины — «Максим». — А я б мог в вас засмолить из пулемета, — сказал Ефим.

— Не пугай. Давно пуганы, — огрызнулся Алексей.

— Да-к я к примеру это. Пулемет — штука умственная. Ленту в него запустят, а он ее жреть, будто семечки щелкает, и тут же гильзы, как шелуху, сплевывает на сторону.

Пошли по узкой улочке. Пять домишек насчитал Алексей. Один большой, крестовый, под железной крышей. У крестового дома — человек. «Там, похоже, и штаб. На дорогу вышел. Наблюдает», — отметил про себя Алексей.

— Хорошее оружие, пулемет. Надежное, говорят, — сказал он вслух. — Еще есть?

— Есть. Только тот на костылях.

_— Как это?

— Ручной прозывается, а этот станковый. Тот у самого штаба. Вон, где Семка Гуляев стоит.

…У штаба стоял парень в папахе, казачьей куртке. Грудь обвили две ленты с патронами.

— Кто такие? — взяв наизготовку обрез, крикнул он повелительно.

— К атаману мы, — отозвался Алексей.

— Не велено. Его благородие заняты. Отходь в сторонку.

— Тю! Ты куда меня приволок? Это какие такие благородия завелись, а? — набросился на Прошку Алексей и подмигнул ему незаметно.

— Да-к… атаман же, — растерянно пробормотал Прохор.

— Какой же то атаман, когда «благородие»? Это я, Васька Жиган, урожденный гражданин одесской Молдаванки, где великий Япончик имел свою родненькую хату и золотое детство, должен идти под благородие? Да ты ще, в уме? Они тут, могить, за монархию борются, и чтоб я… Да ни в жисть!

На крыльцо дома вышла полная женщина в меховой кацавейке, за ней двое мужчин. Алексей сделал вид, что не заметил их, и продолжал шуметь. Часовой растерянно смотрел на него.

— Чего рот разинул?.. Да я вас… — Он выхватил баклажку и замахнулся ею. — Ложись! Бомба!

Часовой ткнулся в снег. Закрыл лицо папахой и выстрелил. На крыльце раздался визг, хлопнула дверь. Алексей с Прошкой прошмыгнули в ворота. Тут он расхохотался, хватаясь за живот. С шумом отворилась дверь и из нее вывалились несколько бандитов. Среди них широкоскулый, обрюзгший, невысокого роста человек в офицерском френче.

— Что за бедлам? Кто такие? — взвизгнул он, размахивая наганом.

Алексей, держа в руках баклажку, сквозь смех стал рассказывать. Он смекнул, что перед ним Болгов.

— Я, атаман, сознаюсь: французского генерала в Одессе освободил от лишнего обмундирования вот таким же манером. Только тогда не баклажка в руке была, а коробка, круглая такая, из-под монпансье. Поднял руку, а она блестит при фонаре… На самой Дерибасовской! Мусье, говорю, сопротивление — акт бесполезный. Эта бонбочка имеет удивительную способность разносить в клочья тех, кто имеет неосторожность находиться рядом и в окружности! Так вот, тихо, будто дипломаты, мы и разошлись как в море корабли…

— Брось трепаться! — оборвал его Болгов. — Кто такой?

Алексей сделал обиженное лицо. Ткнул в бок Прошку.

— Растолкуй их атаманскому благородию, с какой миссией я попал сюда по воле судьбы.

— Это Жиган… Мы вместе с ним бежали с поезда…

— Гепеушники! — вдруг хохотнул Болгов, хотя лицо его не дрогнуло. Оно было, как прежде, каменным, неприступным. — Есаул Гачев… твои, разберись!

— Тю!.. — презрительно сплюнул Алексей и, подняв баклажку, произнес безразличным тоном: — Это вам от старухи. Тут, за болотом живет. Ловите! Она мне ни к чему.

Алексей бросил баклажку. Ее перехватил в воздухе долговязый в офицерских галифе с казачьими лампасами Гачев. Алексей выхватил маузер и прибросил его в руке.

— Такой же, ваше атаманское благородие, как и у вас. Начальника охраны пришлось кокнуть. — Алексей отскочил в сторону. — И вы понимаете, конечно, бьет он безотказно и, между прочим, наповал…

— Ладно, — махнул рукой атаман, заполучив баклажку. Он сунул оружие в деревянную кобуру и махнул рукой. — Заходите. Разберемся. — Болгов вгляделся в Прошку. — Фетисов? Любопытно.

— Я! — отозвался живо Прошка. — Прибыл вот.

— Ну, что ж, Фетисов, доложить придется. Проходите!

— Уважаю интеллигентных людей, — отозвался Алексей.

Но едва он перешагнул порог, входя в просторную полутемную комнату, как с двух сторон на него навалились бандиты и скрутили руки.

— Провокация! — воскликнул Алексей. — Ну что ж, это так похоже на вас!

— Что-о? Повтори! — с угрозой произнес Болгов, и левая бровь его, вздыбленная старой раной, затрепетала.

— И повторю! — бесстрашно сказал Алексей. — И повторю: у нас на провокацию не способны…

— У кого это у вас?

— Ха! Будто и не догадываетесь! У нас: мокрушников, домушников, даже карманников, не говоря о… Во всем уголовном мире честное слово — закон.

Атаман брезгливо поморщился.

— Кажется, я тебе никакого слова не давал, это во-первых. Во-вторых, у меня ничего нет общего с уголовниками.

— Положено же так в благородном семействе!

Атаман махнул рукой Гачеву:

— Попытай-ка их в контрразведке. Может, по другому заговорят. Ведите!