Посадили их в баню. Внутри сплошная копоть и сесть негде. Дыра вместо окошка заткнута снаружи тряпкой. Деревянное корыто, каменка. Развязывать не стали. Сунули, подперли дверь колом и словно забыли.

Только на другой день заглянул к ним долговязый бандит и, ни слова не говоря, начал избивать их плетью.

— Ты что же, гад, делаешь, а? — кричал Алексей, увертываясь от ударов. — За что честных людей избиваешь?

— А за то, чтоб знали, что у атамана Болгова верные люди в контрразведке служат.

— Дерьмо ты, а не контрразведчик! — шумел Алексей. — Я же тебя, гада, исполосую финкой, дай только бог освободиться. Нет, смотри, Прохор, за что он, падаль проклятая, мордует нас, а?

Гачев был пьян. От него разило тошнотворным запахом самогона.

Он махал направо и налево плетью и с выдохом, будто колол дрова, хрипел:

— Это мои заметочки, мои… Вы их запомните… вы, вашблагородие, верите им, а я все же меточки свои поставлю. Вот так. Да посмотрю еще денька два!

— Да за что уродуете, а? — морщась от боли, извивался Прошка. — Столько пережили страхов и еще тут… За что лютуешь над своими людьми?

— А чтоб знали — из контрразведки так не уходят.

Выбившись из сил, Гачев сплюнул и, тяжело дыша, вышел, не забыв припереть дверь колом. Кому-то приказал:

— Смотри, головой отвечаешь! Понял?

— Да толи впервой? — отозвался глухо Ефим. — Прошку-то за что же?

— Не твое дело! Упустишь — шкуру спущу! — пригрозил Гачев, и бормоча ругательства, удалился.

…Ночью слышно было, как охрана Болгова спешно оседлала коней и умчалась куда-то.

— Куда это они?

— Известно, — пробурчал Прохор. — Налет…

— Как думаешь, Болгов с ними?

— Может, и дома отсиживается. У Христиньи. За него все больше налетами руководил Сапун. Теперь, может, этот зверюга Гачев.

— А пулемет… Как ты думаешь… оставляют?

— Тот, станковый, всегда волокут за собой, а этот — на охране штаба. А что?

Алексей промолчал. Смелая, отчаянная мысль пришла ему в голову.

— Ты бы посмотрел, Прохор на мой узел. Нельзя ли зубами… Может, приловчишься?..

— А ну, повернись, — приказал тот, — встань на коленки, неудобно. Вот так. Попробую…

Он долго рвал зубами тугой узел. Тонкая бечевка все срывалась, не удавалось ее ухватить. Наконец Прохор расслабил узел и вытянул конец бечевки.

— Крути руками-то, крути…

Алексей стал дергать кистями рук. Он скрипел зубами от боли, казалось — кожа слезала с рук. И вдруг боль отошла.

— Готово! — прошептал Прохор. — Упрел как черт!

Алексей вскочил, размял руки. Потом освободил от веревки Прохора.

— Теперь душить буду извергов! Глотки рвать! — прошипел тот.

— Погоди рвать. Надо нам решиться на что-то. Тсс!

Идут. Если этот… Гачев… Действуй, как я!

— Ясно!

Кто-то потоптался у двери. Кол, чиркнув по ней, упал на землю, и дверь тихо открылась. Кто-то несмело протиснулся в нее. Зашептал:

— Землячок! Иде ты?

— Я здесь, Ефим! — обрадовался Прохор.

— Ты про Маланью не сбрехал, а? Скажи по-божески, правду? — торопливым просящим голосом проговорил тот.

— Фу ты, господи! — возмущенно отозвался Прошка.

— Ревела, говоришь? — допытывался Ефим.

— Ревела.

— А декрет в самом деле?

— Самолично не читал. Маланья сказывала про него.

— Что же сам? Пошел бы и повинился. Крови на тебе нет.

— Нет, так не будет, — с яростью прошипел Прошка. — Мне без Насти не жить. Ее благоверному Косте — кровь спущу.

Ефим тяжело вздохнул.

— Куда парни уехали? — спросил Алексей.

— О том они только знают. Но, слышно, изловить хотели того председателя, который стукнул Сапуна.

— Кто остался?

— Сам остался.

Алексей выглянул за дверь. Темно. Легкий морозец сковал капели. На крыше сарая поблескивал ледок.

«Значит, в Ветловку подались. Вот и не упредили», — думал Алексей.

— Слушай, Ефим. А где вся охрана живет? — спросил Алексей.

— Известно… в казарме. Вон там за сараем домишко. Там нары поделаны. Живут кучей, только командиры поврозь. Гачев и сам атаман…

— Тесновато же вам там.

— Известно, — вздохнул Ефим. — Оно б ничего, да клопы… Ужасть! Будто воробьи.

— Ты и сегодня в карауле?

— Известно. Люди на дело ушли, мы с Семкой на карауле. У него грыжа вылезла, а у меня рези в животе какой день уж не проходят. Вот вас в казарму отправят — баньку закатим мировую.

— А отправят? — подал голос Прохор.

— Известно. Карантин это прозывается. Карантин Гачева, — он усмехнулся. — Кара лютая. Тебя, Пронь-ка, еще пытать будет: не продался ли дескать чекистам.

Уже перед рассветом раздался топот копыт. Оживленный говор. Фырканье коней. А еще через некоторое время где-то рядом — звуки балалайки и пьяные песни.

— С удачей, видно, сволочи, — проговорил Алексей, чутко прислушиваясь к звукам.

Вдруг совсем рядом — хруст льдинок, шаги. Дверь бани рывком отлетела к стене.

— Эй, вы! — раздался голос. — Ловите нового пассажира.

Человека с силой толкнули в спину, он ударился головой о притолоку и упал у каменки.

— Ефим! — скомандовал тот же голос. — Становись тут! И смотри у меня!

— Да что ж… Становлюсь, — покорно проговорил Ефим.

— То-то же!

«Помыкают им, как дураком, — подумал Алексей. — А что он тут будет — это может пригодиться».

Дверь захлопнулась. Нащупав в темноте новичка, Алексей тихо спросил:

— Кто вы? Откуда?

Тот приподнялся, сел, тихо простонав, выругался.

— А бис его знает, кто я теперь, — насмешливо проговорил он. — Был, помнится, человек, а теперь, может, уже смердячий труп.

Голос его показался знакомым. И вдруг Алексея пронзила догадка:

— Вы… не Карпухин? — спросил он.

— Может, и Карпухин, — отмахнулся тот.

— Вы, Петр Гурьяныч… Я узнал вас! — обрадованно прошептал Алексей.

— Алеша? Не может такого быть! — воскликнул Карпухин.

— Тише… Как это вы, а?

— А·вы? Господи, вот судьба!

Они помолчали.

— Понимаю, — сказал тихо Карпухин. — Нам нужно попытаться уйти. Бандюки еле на ногах держатся. Штабс-капитан уже морды бил кой-кому.

— Вы его знаете?

— Узнали друг друга. Когда привели, он стал внимательно приглядываться ко мне. Я тоже увидел знакомое лицо. Вспомнил: мой командир батареи… Вместе три года на германской вшей кормили. Я его спас от пленения. Георгия первого получил. Вот он подходит ко мне. «Карпухин?» — говорит. «Так точно, — отвечаю, — ваше благородие!» — «Полный Георгиевский кавалер, — хлопнул он себя по лбу ладошкой. — Ну, здравствуй!.. Это что ж, недоразумение?» — «Никакого, — отвечаю, — недоразумения нет. Схватили вот ваши людишки и приволокли. Говорят, на казнь. А за что — не ведаю!» — «Как же ты, Петр Карпухин, мог в моих ребят стрелять?» — «А, — кажу, — воны не мечены, ваше благородие. Бандюки и все… А в таких стрелять треба». — «А ты, герой отчизны, за коммунистов?» — «За жизню, — говорю, — ваше благородие!» Он заходил так по хате. Ходит, лопочет про себя что-то. Потом спрашивает: «Будешь у меня так же верой-правдой служить? За Родину бороться?» — «За яку таку Родину? — спрашиваю. — За ту, шо була: с барами, та с помещиками?» — «За демократическую республику, за веру христианску», — отвечает. «Такую, — говорю, — не знаю… У меня вже Родина есть… За ее й стою!» «Ну подумай, каже, Петр Карпухин… Подумай. А потом скажешь». И приказал отвести. Тут же наказал: «Чтоб волос с его головы не упал!» Во как! Матери твоей черт!

После тягостного раздумья стали обсуждать различные варианта своего освобождения. Наиболее реальный, хоть и очень рискованный, предложил Алексей.

— Что ты скажешь о Ефиме, Прохор?

— Если удачно начать да припугнуть его — поддержит, думаю. У него сейчас в голове… знаешь сам…

Прохор подошел к двери. Забарабанил в нее.

— Там кто? — испуганный голос караульного. — Вы… Не стучать! Я на часах! — Он подбадривал себя голосом.

— То я, землячок… я… Прохор!

— A-а… Ну, шо?

— Да открой ты, за ради бога! Невмоготу стало. До зетру бы пустил, а?

Ефим в нерешительности потоптался, бормоча что-то про себя, потом решился. Отвалил в сторону кол. Показалась в проеме его лохматая папаха.

— Ну проходь, да быстро!

— Я мигом!

Прошка, выходя, задернул Ефима в баню.

— Ты шо?.. — пискнул жалобно Ефим, тут же обезоруженный и придавленный Алексеем.

— Если жить хочешь, Ефим — слушай сюда, — сдавленным голосом проговорил Алексей, зажав ему рот ладонью.

— Ммм, — промычал Ефим, усердно кивая.

— Ты должен помочь нам обезглавить банду. Советская власть простит тебе твои грехи. Где банда?

— В уметах на Светлом ключике, — с готовностью прохрипел Ефим.

— Далеко отсюда?

— Напрямик верст пять. Я знаю, — ответил за земляка своего незадачливого Прошка.

— В казарме вашей — шум. Пьют. Можешь оседлать коня и сгонять в Копысово? — Ефим сел и ошалело посмотрел на Сокола, потом перевел взгляд на Прошку. Он, видно, стал догадываться, что за хлопцы были перед ним. Страх и надежда отразились на его лице.

— С-смогу, — едва слышно проговорил он.

— Смотри! — поднес к его лицу огромный кулак Прошка. — Подведешь, струсишь — первая пуля тебе будет.

— Ты понял? — допытывался Сокол.

— Что делать в Копысово?

— На телефон. Дозвониться до уполномоченного ОГПУ Игнатова. Доложить: «Звоню по поручению Сокола. Он с товарищем Фетисовым гостит у Болгова. С ним Карпухин. Постарается ликвидировать штаб. Пусть с оперотрядом атакует уметы на Светлом ключике». Все. Повтори!

Пока собирался с мыслями трусоватый Ефим, послышались не совсем твердые шаги. Хруст порушенного ледка. Фетисов с Петром Карпухиным схоронились по приказу Алексея за углом бани, прикрыв дверь и приставив к ней кол. Вскоре, сытно икая и пошатываясь, подошел Гачев. Он отшвырнул ногой кол. Заметив вышедшего из-за угла караульного, выругался:

— Чего ховаешься? — и, открыв дверь, властно прикрикнул: — Эй, Карпухин! Который тут? Выходи до его благородия! Где ты?

Подошедший сзади Прошка с силой ударил «начальника контрразведки» обрезом. Тот качнулся и без стона вытянулся у порога.

Алексей обыскал его. Снял оружие, осмотрел его и присвистнул:

— Парабеллум! Это я понимаю — вооружен! — но раздумывать было некогда. Он сунул за пазаху пистолет и подтолкнул локтем Карпухина:

— Петр Гурьяныч, ты по росту подходишь… Снимай с него барахло. Быстро! Быстро! Прохор, тащи веревку из бани! А ты, Ефим, тоже… Чего глаза пялишь? Помоги скрутить покрепче эту сволочь… Да заткните ему рот портянкой!..

Карпухин, сбросив свой кожушок, стянул с Гачева форсистый, отделанный мехом впереди и сзади, шубный пиджак, снял бурки, натянул на голову кубанку.

— Хоть на свадьбу, — притопнул он.

Алексей быстро оглядел его.

— Хорош. Значит план у меня такой, товарищи… — начал он и подозвал к себе поближе Ефима. — Ты понял, кто мы и в чем твое спасение?

— Вроде бы… да все не приду в себя, — сознался тот.

— А ты быстрее приходи, — посоветовал Алексей. — Хорошо скрутили, товарищ Фетисов?

— Не вырваться. Пятерым развязывать придется.

— Все! Действуем! Значит, ты, Петр Гурьяныч, за Гачева. С тобой впереди — Ефим. Как уберем часового у штаба, ты, Ефим, — за конем и в Копысово. Ясно? Вот так.

Чуть покачиваясь на узкой тропе, Карпухин шел впереди маленького отряда. Часовой еще издали признал в нем Гачева, не присматриваясь. Когда группа подошла к крыльцу, он спокойно отвернулся и сделал шаг к пулемету. Прошка в прыжке достиг его, рванул за шею назад, что-то хрустнуло в его руках. Часовой без крика упал навзничь. Его тут же затолкали под крыльцо.

Карпухин проверил пулемет и нацелил его на дверь.

— Все в порядке, — шепнул он Алексею и пошел к поскотине.

Алексей проверил обрез. Полная обойма.

Из дому слышалась музыка. Играл граммофон.

Вдруг у ворот поскотины раздался крик и тут же глухой выстрел.

Дверь дома — настежь. На крыльце, едва держась на ногах, появился атаман. Френч его был расстегнут. На груди — белая сорочка.

— Кто стрелял? Часовой — ко мне! Где Гачев? Почему стрельба!

Алексей бросился ему в ноги. Грузное тело атамана с грохотом полетело по ступеням. Подскочил Прохор и стукнул его прикладом по голове.

Дверь в комнату была открытой.

— Ваня! — раздался оттуда испуганный женский голос. — Ой, господи! Неужели разбился!

Она выскочила в сени. Тут в грудь ей уперлись два обреза.

— Ни с места! Молчать! — скомандовал Алексей. — А ну, назад!

Перепуганная насмерть Христинья отступила в комнату.

Алексей подтолкнул ее к дивану. Та замерла.

Уткнувшись в стол, спал один из помощников атамана.

— Вяжи! — приказал Алексей Фетисову, — а я приволоку Болгова.

Пока Прошка связывал обезумевшего от страха «штабиста», Алексей с подоспевшим Карпухиным приволокли атамана. Лицо штабс-капитана посинело. Изо рта сочилась кровь.

— Кажется, того, — проговорил Карпухин. — Ах, ваше благородие, пропала твоя демократия…

— Как «Максим?» — спросил Алексей.

— Пулемет в исправности… Пришлось стрелять в часового. Заподозрил что-то.

— На казарму?

— На казарму, браты! Там вроде утихомирились. И света нет. Предлагаю: из двух пулеметов — в окна и в двери… Я думаю так, а?

— Хорошо. Ты, Прохор, оставайся тут — наказал Алексей. Проверь все. Жив атаман?

— Не пойму, чи жив, чи помер! — виновато развел руками Прохор. — Вон жилка на виске бьется еще…

— Ладно. Пошли, Петр Гурьяныч! Да, а Ефим?

— Ускакал.

— Как думаешь, туда куда надо, а?

— Думаю, куда надо…

Минут через двадцать все было кончено. Бандитская казарма пылала в огне…

Запрягли сани. В них прикрыли тулупом связанного помощника атамана. Сам атаман не выдержал: не приходя в сознание, отдал богу душу.

Среди документов, захваченных у Болгова, был обнаружен список «личного состава» банды. Прочитав его, Игнатов привскочил от радости и обнял Алексея. И еще один документ заинтересовал обоих. Это была расписка в получении десяти парабеллумов, скрепленная подписями атамана и некоего «интенданта Р. Лееба».

— Это вези Виктору Петровичу. Он найдет концы, — посоветовал Игнатов. — Похоже, с Жербиловской летной школы что под Борисоглебском.

Из докладной Игнатова

…«Решение тов. Сокола было смелым и единственно правильным. Имея при себе двух пленных болговцев: Гачева — закоренелого белобандита-карателя и «нач-штаба» Власова, он отправил распропагандированного крестьянина из комендантского взвода охраны Ефима Пермитинова в Копысово, чтобы последний сообщил мне о захвате штаба Болгова. Сам же в это время с двумя пулеметами проследовал к хутору Светлые Ключи и в решительную минуту боя помог нашему оперотряду полностью ликвидировать банду. Убито из бандитов 12 человек, сдалось — 46 человек. Из бойцов отряда ранено 2 человека. Большую помощь Соколу оказали Прохор Фетисов и захваченный бандитами во время налета на Ветловку Петр Гурьянович Карпухин.

…В Воронеж возвращались вместе с Пановым. До станции проводил их Прошка.

— Поеду к Карпухину, в его артель. Новую жизнь добывать буду, — сказал Прохор.

— Будешь у него, передай привет Елене. Чудесный она человек. Ты присмотрись к ней, Прохор, — подмигнул весело Алексей. — Не пожалеешь!

Ударил в сердце пристанционный колокол.

— Ну, Алеша, прощайся с этими местами, — сказал Павел.

— Что так? — удивился Алексей. — А я, может, еще и на свадьбе Прохора погуляю.

— Едва ли… Есть приказ…

— Какой?

— Самого Менжинского. Бобров говорил… За тебя он, брат, пережил в эти дни. Ежедневно вызывал к телефону Игнатова.

— Что там за приказ такой?

— Вызывают тебя в Москву… А там, видно, другое назначение получишь.

Это известие омрачило настроение Алексея: уезжать, когда еще столько здесь дел?

— А могу я отказаться, Паша?

Тот пожал плечами.

— Я бы, кажется, не посмел. Ведь сам Вячеслав Рудольфович, можно сказать, шефствует над тобой…