Дни тянулись медленно. Алексей обратил внимание на резкую перемену в обращении к себе со стороны Мизгиря и деревенских бандитов. Давно приметил, как тот белый увалень глубоко переживал свое заключение. Тихонько подсмеивался над ним:

— Как там тебя навеличивают? Федот, кажется?

— Не-е… Прошка… Я же сказывал. Прошка Фетисов…

— Тьфу, черт, и правда. Старею, что ли? — Алексей засмеялся. — Ты, парень, на кровавого бандита не похож.

— А я и не кровавый… Я ни одной души не загубил! Вот ей-богу, — он истово перекрестился.

— Не загубил — не попал бы…

— Из-за девки…

— Не поделили?

— Не поделили, — тяжело вздохнул Прошка. — За активиста вышла… Тут «батька» нагрянул со своими парнями. Я спьяну-то и увязался за ними. Они меня тряпки сбыть послали на станцию в Анну… Вон с ним, — он кивнул головой в сторону чернявого.

— А ты поплачь… Может, полегчает, — зло стрельнул глазами тот. — Расквасилась, баба!

Прошка покраснел, буркнул про себя:

— Связался с кем… Гады! Им то что… кулачье проклятое. А вот тут… припухай…

— И увязался ты за куркулями? — поддразнивал Алексей.

— Шкура барабанная, — с ненавистью выдавил чернявый. — Дерьмо! Бил таких и бить буду!

— Отгулял свое, — спокойно бросил Прошка. — На Соловки пойдешь или к стенке поставят.

— Вместе пойдем… Там тебя запрягут в тачку…

— Ну и пусть. Не испужал. Привычный я. А вот тебя согнет она… тачка-то… Гы-ы! — Прошка доверчиво посмотрел на Алексея. — Правда ведь?

Алексей глаз в глаз чернявому, хитро подмигивая:

— Что ты скажешь, красавчик?

Тот сверкнул шалым глазом, пропел:

Мы работы не боимся, на работу не пойдем… Черти пусть горбатятся на ней…

Это уже явно налетное, тюремное. Чернявый старался подражать таким, как Мизгирь. Часто употреблял блатные словечки, значение которых едва ли понимал. Одно сочилось из его нутра натуральное, не наигранное: ненависть к советским порядкам, тоска по прежней вольготной жизни сына состоятельного хуторянина.

Прошке претило его показное ухарство. Он еще не верил, что простой деревенский парень может стать жуликом, отпетым уркаганом без роду, без племени.

Алексей понимал Прошку и в душе сочувствовал его страданиям. Но ему нужен был Шванов. Надо сблизиться с ним. Алексей делал вид, будто не замечал его в камере. Как-то далеко за полночь он тихо слез с нар и, сделав вид, будто чем-то озабочен, стал ходить по ка-мере.

Он видел, что чернявый не спит и наблюдает за ним. Алексей продолжал старательно вышагивать из угла в угол.

Где-то за окном, забранным решеткой, гудела вьюга. Тускло светила лампочка. От деревянной параши несло псиной. Было прохладно.

Неожиданно поднялся Шванов.

— Гуляет? — кивнул он на окно. — Сейчас милое дело в крытом овине, да с горилкой… Эх!

— Успеешь… Нагуляешься… Какие твои годы! — весело подмигнул ему Алексей.

Они присели на нижних нарах.

Хлопнув его дружески по коленке, Алексей озабоченно проговорил:

— Завидую тебе. Дело пустяшное. Открутишься и снова на волю.

— А у тебя?

Алексей махнул рукой. Вздохнул. Промолчал.

— Я знаю, — тихо прошептал чернявый. — Ты… Каин… Да?

Алексей резко вскинул голову, схватил парня за грудки, притянул к себе и жестко, сквозь зубы:

— Ты, пикнешь… Утоплю в параше! — Потом оттолкнул легонько от себя, приглушенно как-то рассмеялся. — Чокнулись в тюряге на этом Каине. Путаешь, парень.

— Нет, правда? — чернявый во все глаза смотрел на Алексея восхищенно, преданно.

— Заткнись… Услышат.

— Да они ж знают. И староста, и тот, халява деревенская…

— Говори, — г приказал Алексей.

— Когда тебя не было, из соседней камеры постучали… Староста слушал… Кружку подставил к стене и слушал.

— Ну?

— Васька Каин, говорят, у вас… Неопознанный.

— Тсс…

Чернявый испуганно посмотрел на «волчок» и продолжал шепотом:

— Скажите, говорит, ему, что его продала Красуля.

— Сука! — вырвалось у Алексея. Он вскочил. Но тут же хохотнул и сел обратно. — Да ты знаешь, кто такой Васька Каин?

— Слыхал…

— Слыхал! А я с ним не одну хазу завалил. С десяток нэпмачей по миру пустил… Он правой рукой Мишки Япончика был в Одессе… Ах, Одесса-мама!.. — И вздохнул: — Нету больше Васьки Каина… Шлепнули, гады. Нету и не будет. Культурный был человек. Джентльмен. А на пулю шел, как к марухе на свидание. Это о нем Максим Горький сказал: «Человек с большой буквы». Да-а… — И, словно спохватившись: — Как хоть нарекла тебя мама? Живем в одной горнице второй месяц, и не знаю… Ты мне нравишься, парень. Есть в тебе такая нашенская закваска.

Чернявый смутился. Глаза его вспыхнули.

— Колькой зовут. Шванов я по родителю. А родитель… Родитель-то, — он захлебнулся от волнения, тяжело задышал, ноздри его задрожали. — Четыре орловских жеребца… на выезд. Только один Буран чего стоил.

— Жеребец?

— Мгм. Начальник милиции ездит теперь.

— А отец?

— Известно… Сосланый…

— Как же ты?

— А я с поезда ушел… Слушай! — оживился вдруг Колька. — Люблю таких парней, которым сам черт не брат… Можно мне назваться… Ну будто Колька Мститель… а?

— Что будешь делать? Воровать?

«Мститель» поморщился.

— Не лежит душа. Мне бы головы на бок этим активистам или мильтонам сворачивать. Жечь, крушить-намертво всю эту сволочь!.. Потому как обиду незалечимую имею здесь, — он стукнул себя кулаком в грудь. — Лежу вот. Закрою глаза, а передо мной наш хутор у речки. Солнце. Цветы кругом. А тут Буран еще жеребенком был… Ластится ко мне. И как подумаю, что он в упряжке начальника милиции теперь — хоть на стену, ей-богу!

— Ничего. Потерпи. Может, удастся вырваться. Свидишься с тем начальничком. Потолкуешь по-своему.

— Ого! Еще как потолкую! — Колька свел тугие черные брови, на скулах забугрились желваки. — Разрисую так, что родная мать не признает.

«Этот разрисует… Сволочь отпетая… Интересно, поверил или нет, что я не Каин?»

Неожиданно спросил:

— Так, говоришь, выдала Красуля?

Чернявый недоуменно расширил глаза, кивнул головой.

«Пусть думает, что хоть и слушал его, не признал за собой Каина, а вот вдруг нечаянно проговорился. Пусть. Так лучше».

— Она… Так сообщили, — обрадованно кивнул Колька.

Алексей сделал равнодушное лицо. Зевнул и как можно спокойнее бросил, поднимаясь:

— Не по адресу… А впрочем, черт с ними. Давай спать…

Колька охотно согласился. Ложась, Алексей поймал на себе торжествующий взгляд «мстителя». «Нет, поверил. Этой Красулей выдал себя… Ну и отлично. Надо солидней держаться. За спиной такая слава бродит, а ты бы перед ним зеленым выложился!.. Усомниться мог. А так покрепче узелок будет. Отрицай и незаметно проговаривайся».

…Прошло еще дней десять. Дважды за это время Мизгиря вызывали к следователю, и всякий раз возвращался он в камеру беззаботным. Иногда приносил махорку. Угощал всех. Похоже, дело его шло так, как надо было — по мелочам. К Алексею лип, угодничал, юлил перед ним, цыкал сердито на «деревню», когда те затевали очередную свару между собой.

А «деревня» явно раскололась. Прошка тяжело переносил камеру. Страдал в открытую о воле, вслух клял себя за свою необдуманную горячность, толкнувшую очертя голову на преступление. В округлых плечах его, крутой груди чувствовалась большая физическая сила. Своего напарника, красивого, тонкого Кольку, мог согнуть в дугу. Но тот был горяч, смел, и Прошка побаивался его.

«Молодец, Прошка, — приглядывался к деревенскому парню Алексей. — А какой брезгливости полно его отношение к Мизгирю… Да и ко мне, пожалуй, не лучше. Только козырь мой повыше, чем у Мизгиря. Побаивается. А из него будет еще человек. Это точно… Мизгирь уже капнул на меня и доволен. Не догадывается, мразь, что над ним уже виснет черная туча страшных неопровержимых улик».

Как-то, придя с очередного «допроса», Алексей сделал вид, что ужасно расстроен. Он ходил по камере, не замечая соседей своих, пил воду, а потом залез на нары, упал ничком на жесткую подушку и замер.

Мизгирь за видимой озабоченностью едва скрывал свое торжество.

Вот и сейчас Алексей расслышал его булькающий шепот:

— Накрыли, гады… не иначе… Ишь, переживает…

А у него дел — не расхлебать одной жизнею…

Утром Алексей отказался от баланды.

— Подавитесь вы ею сами! — крикнул он запальчиво дежурному по коридору.

— Но, но! — грозно отозвался тот. — В кандей захотел? Живо доложу!

— Докладывай, шкура! Плевать я на вас всех хотел, подонки!

Вскоре появился дежурный по корпусу. Тыча пальцем в сторону Алексея, коридорный докладывал:

— Вон он, товарищ дежурный… Кричит, оскорбляет… Баланду чуть не в лицо плеснул.

— Ты чего разбушевался? — шагнул в камеру дежурный.

— А пошли вы к…

— Выходи! — приказал дежурный, потрясая огромной связкой ключей. — Погреешься в карцере на ветерке, отойдешь.

…Когда свернули за угол коридора, хлопнул Алексея по плечу, мирно спросил:

— К Боброву?

— Ага.

— А у нас в городе… такое дело… — Дежурный замялся, тряхнул ключами.

У Алексея упало сердце.

— Что случилось?

— А вон посмотри в окно, — он отдернул тяжелую темную штору, и Алексей увидел заснеженную площадь, а на ней народ.

— Комсомолку тут… секретаршу… Может, знаешь — Наташу…

— Что-о?

— Убили бандюки в поезде… Понимаешь, возвращалась с ребятами из деревни…

Алексей больше не слушал его. Он бросился по коридору вперед.

— Стой! Погодь! Задержат ведь тебя там! Слышь, что ли, — тяжело, с придышкой кричал дежурный, с трудом поспевая за Алексеем.

Алексей остановился, припал спиной к холодной стене.

«Да, да… Но ты-то знаешь, какая она, эта Наташа! Неужели?!» — зажмурился, скрипнул зубами Алексей.

— Погоди, позвоню товарищу Боброву! — дежурный торопливо протопал мимо и скрылся в комнате.

Алексей подбежал к окну и вдавился лицом в закуржавевшее стекло.

— Наташа… Как же это, а? Как же ты? — выстукивало в горячих висках. — Нет, мне надо обязательно увидеть тебя, Наташа… Я не могу. Я хочу спросить тебя… Как же ты, а?

Тугой комок перехватил горло. Алексей плакал, не замечая слез. Взгляд его упал на форточку. Он вскочил на подоконник и рванул ее на себя.

«Я за любовь, но не за мещанскую… А вы вот, молодой человек, волосы отрастили, а перхоть — будто известь со стены сыплется…»

Это там, на диспуте… Где-то здесь же Ксения…

А еще раньше, в депо: «Нам распущенных в комсомоле не надо. Мы — смена большевиков. Мы новая, здоровая поросль, рожденная революцией…»

Ах, Наташа. Спросить бы тебя. Что вышло? Почему — ты?

Кто-то теребит за ноги. Дежурный задрал голову.

— Слазь… Слазь, Алексей… К телефону Виктор Петрович кличет. Прихлопни… Прихлопни форточку-то, а то нагорит мне.

В телефоне совсем чужой, незнакомый голос — строгий, металлический. А может, это медь оркестра ударяет в голову?

— Я думал к вам, Виктор Петрович…

— Думал и раздумал? — жестко, холодно.

— Все перепуталось… Наташа вот…

— Что Наташа? Что! И ты?.. А ну марш на место! Ты где находишься, Сокол? Где, я тебя спрашиваю? На боевом задании!?

— Так точно!

— Какого ж ты… дьявола, а? — и что-то уже хрустнуло, надломилось в тоне Боброва, он хочет выпрямить прежний тон й не может. Тяжело дышит, сипло, с присвистом. И совсем уже мягко, расслабленно: — Ну чего тебе?.. А впрочем, я сам видеть тебя хотел.

В кабинете чуть вздрагивают стекла. Гремит совсем рядом где-то тяжело, надрывно оркестр. Они стоят вдвоем и смотрят молча на бесконечный поток траурной процессии.

Потом Бобров нервно ходит из угла в угол. Похрустывает ковер под каблуками его сапог.

Шуршит ладонь по небритым скулам. Под конец одно за другим с его губ падают два слова — обветренных, жестких.

— Не уберегли.

— Как это все… Виктор Петрович?

— Да как! Ехали в поезде. На самом повороте к станции — гора из шпал на рельсах. А из перелеска, стреляя из обрезов по вагонам, скачет банда. Наташа подняла ребят. Забаррикадировали двери. Сами стенкой уперлись. У нее был браунинг. Двух сняла, — Бобров устало опустился на стул. — Ив висок… навылет…

— Где это… случилось?

— У станции Анна… Банда Болгова.

— Мироныч, — вырвалось невольно у Алексея. — Как он теперь, старик?

— В одну ночь стал как лунь.

Бобров взял со стола газетку, развернул ее и подал Алексею.

— Почитай стихи… Твой друг пишет. От сердца оторвал.

— Гранька?

Над стихом жирной линейкой отбито: «Евграф Калинкин».

Ниже: «Здравствуй, Наташа!» А через две колонки черным шрифтом: «Памяти Наташи Ишутиной».

— Почему «Здравствуй, Наташа!»? — прошептал Алексей.

— Поэту видней… А вообще — верно. Пойми суть!

— Понимаю. Наташа должна быть в строю… всегда с нами…

— Наверное, так.

— Виктор Петрович, я не смогу видеть эти рожи в камере… Этого красавчика чернявого прибил бы парашей! Он настоящий вражина! За Наташу вырву ему горло!

— Ну, ну… Успокойся… Не делай глупостей, — поднял руку Бобров.

— Да как же!.. — крикнул Алексей, махнул рукой и отвернулся к окну.

Горло его перехватывали спазмы.

— Вот что, Алеша, — мирно произнес Бобров. — Я тебя понимаю. Мы, чекисты, — тоже человеки. И все у нас прочее — как у всех. И селезенка, и почки… Но сердцем мы обязаны повелевать сами. Понимаешь? Обязаны! — И вдруг совсем будничным, деловым тоном: — Поедете вместе на станцию Анна… У всех у вас одна версия: вы не опознаны. Там — очная ставка со свидетелями и пострадавшими. На этой станции кем-то убит сотрудник милиции. Мы подозреваем тебя.

— Меня?! Ну да… Понятно.

— Во время этапирования вы все трое сбегаете… Будь осторожен. Конвоиров мы предупредили, но чтоб ни одной жертвы. Кстати, винтовки будут не заряжены.

— Ясно.

— Подготовь к побегу обоих — Фетисова и Шва-нова.

— Все ясно, Виктор Петрович… Но этот Прошка…

— Какой Прошка?

— Фетисов.

— Что там?

— Он не бандит.

— Кто же он?

— Фетисов мог не говорить всего на следствии, но он случайный человек в банде.

— Посмотрим. У тебя есть что-нибудь существенное?

— Существенное? — на миг растерялся Алексей. — Нет, ничего существенного… Но он не бандит. Это точно!

Бобров усмехнулся. Закурил свои «Сухумские».

— Ты тоже поэт!

— Нет, Виктор Петрович. Этот человек действительно запутался. Он безвредный сейчас, честное слово!

— Хорошо. Посмотрим.

А за окном по-прежнему тяжело всхлипывала флейта, ухали басы. Молодой город молчаливо вливался в процессию, запрудил всю площадь, все прилегавшие к ней улицы и проулки.

«Может, и Гранька с ними?» — толкнулась мысль. Он спросил об этом Боброва. Тот отрицательно качнул головой.

— От койки до койки пока его дорога. Очень слаб. Провожая, Бобров сообщил о Мизгире:

— Признал тебя за Каина. Сам заявление сделал.

— Я ожидал этого. Значит, предал? — улыбнулся Алексей.

— Будешь знать наперед, с кем дружбу водить…

— А что о нем нового?

— Амба. Полная картотека. И у белогвардейцев верой-правдой служил, и в бандах побывал. Мелкая кража — инсценировка. Почуял крах. За ним по пятам и ростовские товарищи шли, и из Курска подбирались. В общем, как говорят охотники, огортапили, обложили бандюгу.

— Одним гадом на белом свете меньше будет, — с ненавистью произнес Алексей.

Возвращался Алексей в камеру на третьи сутки. До этого в комнате отдыха они встретились еще раз с Пановым, Тот рассказал, как хоронил город Наташу.

— Отца знаешь ее? Мироныча? — спросил Алексей.

— Знаю. Чугуев Степан Иванович не отпускал его от себя. Окаменел старик…

— Если б ты знал ее, — выдавил со стоном Алексей. — У нее и с отцом, как с товарищем, отношения были. Все просто, все ясно… Такая Наташа…

— Мы на войне, Алеша, — посерьезнев, сказал Панов.

— Боюсь я теперь за себя. Могу стукнуть этого в камере.

— Не шали. Я отправляюсь в Анну завтра. Буду сапожничать там на рынке в райцентре Панино. «Скорый ремонт» открываю.

— Слышал.

— При первой же возможности держись моей связи.

— Понял.

— Если от тебя человек будет, запомни пароль: «Ане согласитесь ли вы пошить мне хромовые сапоги?» Отзыв: «Только из материала заказчика».

— Запомнил.

— Ну, а теперь до побачения, как говорят запорожцы.

Они обнялись.

Мизгиря Алексей не застал в камере.

— Сегодня ночью вызвали с вещами, — рассказал Шванов, настороженно всматриваясь в лицо Алексея. — Распрощался весело, даже пайку свою Прошке отдал. Лагерная, говорит, с довеском будет. В суд, что ли, его?

— Может, и в суд, — устало произнес Алексей, забираясь на нары, — дело-то кажется, у него плевое…

Шванов обеспокоенно захлопотал:

— Не сердись, браток, заболтался. А ты ведь жрать небось — как та порося, которая от матки отбилась. Там ведь, в карцере, триста граммов!

Он достал из своего мешочка пайку ржаного хлеба.

— На, сэкономили мы тут с Прошкой… Ешь. Ешь.

— Правда, ешь, — поднялся на локте Прошка. И, расширив телячьи свои глаза, с затаенным страхом: — А что, это правда, что в том самом карцере, черт бы его батька, холодное поддувало устроено? А может, брешут?

— Брешут, — отозвался, вздыхая, Алексей. Взял пайку. — А за это спасибо.

— Ну я же говорю! — воскликнул Шванов, бросив насмешливый взгляд на Прошку. — Какая им выгода чахоточных плодить!

— Тут этот Мизгирь рассказывал, как ему довелось и в трубе какой-то стоять, — продолжал, успокоившись, Прошка. — Стоишь, говорит, на решетке, а из нее ветродуй холодный так и шпарит. А труба такая: туда шаг и сюда шаг, а потолка совсем нету.

Шванов выжидательно посмотрел на Алексея. С губ его вот-вот готово было сорваться презрительное «Тоже скажет!», но вместо этого:

— А ты что, нашкодишь против власти и христово яичко просишь к празднику?

Шванов смутился. Прошка же победно посмотрел на него.

— Значит, есть. А что? И верно! И пусть!

Алексей подлил масла в огонь:

— Власть-то она, может, и действительно народная… Да народ-то разве дурак? Он завоевывает, крови своей не жалеет за новую жизнь, а ты рушишь все… Покою не даешь ему. Да нас таких…

— Ну и черт с ним! — вспыхнул Шванов, и бешеные искры заметались в его глазах. — Я тоже хотел жизни настоящей, а мне не дали ее… Пусть хоть труба, хоть петля — все равно пойду! Мне теперь без останова идти.

Прошло еще несколько суток. Вдруг стало известно, что всех троих заключенных отправляют на станцию Анна на доследование и очные ставки.

Ночью Шванов признался:

— Тебе того милиционера зря мажут, Каин. Я шлепнул его, приму на себя.

Алексей усмехнулся.

— Не знаю, о каком ты милиционере калякаешь, и это очень мило с твоей стороны, но тот, что я шлепнул, — он мой…

— Так значит…

— В том и дело. Не в ту хазу попал. Он руку под подушку, его и… Давнишнее дело раскопали.

— Слушай! — загорелся Шванов. — А что, если дорогой попытаться…

— Тсс… Прошке — молчок.

— Верно. Продаст, шкура. Скурвился он, по-моему. Значит…

— Я давно хотел предложить тебе.

— Все. Зарубил, — твердо бросил Шванов.

— Лучше это сделать в поезде, — предложил Алексей. — Смотря сколько конвоиров будет… Думаю, не больше двух.

— Из тюремного вагона не уйти, — усомнился Шванов.

— На таком расстоянии отдельных вагонов не цепляют. Это твердо.

— А если пехом, да впереди и сзади — конные?

— Далековато пехом-то. Да и не безопасно. Места-то ваши. Так ведь?

— Наши! — загорелся Шванов. — Могли бы и отбить. Вот бы здорово!

«Во вражина! — подивился его ненависти ко всему советскому Алексей. — Этот пойдет… Лютый волк… лютый. А все же побаивается».

— Ладно, — примиряюще сказал Алексей. — Дай-ка воды!

Шванов подал ему глиняный бокал. Рука его вздрагивала. Алексей глотнул воды и, отдавая бокал, весело подмигнул:

— Что, скребет?

— А-а, мне все едино! — отмахнулся Шванов.

— Не-нет, видно, заскребли кошки, — засмеялся Алексей. — А ведь липу сказал я тогда про это поддувало и прочие казни.

— Я ж знал, не может такого! — повеселел Шванов. — Это ж не ранешние палачи.

«Подлая тварь. Знает. Надеется на хорошее к себе отношение, — проплыла мысль. — Ас ним нелегко будет. Как-то, интересно, поведет себя Прошка? Они, кажется, так и не примирились. Может, не тревожить его? Как бы не помешал… Не сорвал операцию».

Поздней ночью в камеру вошел молодой коридорный надзиратель. За дверью стояло еще три таких же молодых человека.

Шванов приподнялся и сел на нарах.

— Ты из банды Болгова? — тихо спросил коридорный.

Алексей приоткрыл глаза, узнал одного из комсомольцев охраны. «Что ему надо?» — подумал он.

А тот уже скомандовал.

_— Выходи!

— С вещами? — насторожился Шванов.

— Так выходи!..

За ними закрылась дверь.

Алексей рванулся к ней. Прижался ухом. Сначала он расслышал тяжелые вздохи. Так обычно человек колет дрова — с придыхом, потом приглушенные грубые голоса: «Ты болговец, гад?» — «Да?» — «Хотя бы…» — «Ах ты, сволочь!»

«Что они задумали, идиоты!» — возмутился Алексей и забарабанил кулаком в дверь. Звякнула щеколда, и в камеру, будто куль муки, полетел прямо с порога Шванов.

— Ты еще получишь свое за Наташу, бандюга!

«Дураки, какие ж дураки! — схватился за голову Алексей. — Так ведь и срок заработать недолго. Тьфу, идиоты… Вот потребует прокурора, скажет, угрожали расправой и — крышка. Перед законом ведь все равны».

Шванов тяжело сел на полу. Отплевывался молча. О чем-то думал. В глазах напряжение. Неожиданно спросил:

— Какая такая Наташа? Кто она есть?

Алексей пожал плечами. Потом, будто спохватившись:

— Ну уж, наверно, не из притона. Активистка, может. — Безразличный тон с трудом давался Алексею. Где-то на сердце билось злое, мстительное.

— Ну, за ребят своих и пострадать не страшно, — задышливо пробормотал Шванов, пытаясь улыбнуться. — Может, стукнули ту активистку? Одной сукой меньше. Ничего! Дождемся и мы своего праздника! Дождемся!..

— Но ты-то здесь при чем? — подал голос Прошка.

— За дело, — огрызнулся Шванов. — Я — болговец. Не тебя же стащили с нар, куль вонючий.

— Я б на месте этих парней не выдержал — дал бы тебе припарочку, — презрительно усмехнулся Прошка. — Век бы не забыл. До девчонок добрались, герои! Тьфу!

— Ну-ну, — зло метнул глазами Шванов. — Видно, заслужила. Не крутись под рукой!..

Алексей смочил в воде платок и подал его Шванову.

— Прикладывай ко лбу, полегчает. Струхнул ведь? — насмешливо бросил он и подмигнул Прошке. Тот откровенно рассмеялся. Шванов швырнул платок к порогу, сбычась, молча полез на нары.

Наташа… Перед глазами Лешки — столярный цех депо. Посредине — на кирпичном пьедестале — огромная железная печка. Ребят собралось со всех цехов — не протолкнешься. Сидели на скамьях. Некоторые забрались на подоконники. Сидят бьют пятками о стену. Семечки лузгают. Лешка протиснулся вперед. Присел на одно колено. Прямо перед ним — стол, накрытый красной материей. За ним — стриженная в кружок, в комсомольской юнгштурмовке девушка.

— Ишутина Наташа, — сказал сосед справа. — Дочка машиниста Ишутина. Из горкома она, комсомольского.

— Откуда знаешь? — усомнился Лешка.

Мальчишка тряхнул чубом. Небрежно бросил:

— Говорю, значит знаю…

И вдруг заинтересованно:

— А тебе Чугуев — сродственник?

— Почему ты так решил?

— Да так. Он ведь вас с корешем в депо приволок откуда-то, да?

— Ну и что?

— Да ништо. Хороший он. Добрый. Меня тоже он… Всем он нам, выходит, большая родня.

— А ты кто?

— Санька Орлов. Слесарем буду. — И добавил небрежно: — Я уже тут штатный.

Саньке на вид лет двенадцать. Маленький, щуплый. А в глазах — мужское достоинство и степенство. Рядом с Санькой — толстогубый с презрительной усмешкой в глазах пухлощекий парень. Он сплевывал шелуху прямо под ноги, поглядывая независимо вокруг.

С Наташей примостился на край скамьи высокий худой парень в студенческой куртке и очках. Он что-то шепнул Наташе. Та улыбнулась. Поднявшись, оглядела собравшихся и, подняв руку, звонко сказала:

— А ну, порядочек, парни! Тихо! Прекратите щелкать семечки. На собрание пришли, а не на вечерку. Вон ты, тебя не касается? — обратилась она к губастому.

Санька бесцеремонно ткнул его локтем.

— Ты, губан! А ну, закрой рот! — прошипел он.

— Полегше, — огрызнулся тот.

— Я вот тебе как двину по соплям… Расплевался тут, — взъерошился Санька.

«Смел, чертенок. А в чем только душа держится», — подумал Лешка с уважением.

— Тише! Разрешите первое молодежное собрание считать открытым!

Студент ударил в ладоши. Все захлопали.

Потом избрали президиум. Все как у взрослых. Как положено.

&то всем понравилось. Каждый почувствовал себя причастным к какому-то большому и серьезному делу. И уже никак не думал Лешка да и сосед Санька Орлов, что им придется вести ответственное собрание.

Когда они не совсем уверенно прошли к столу, Наташа серьезно сказала:

— Ну, вот, товарищи, вам доверено вести собрание. Кто-то из вас должен писать протокол.

— Я не смогу, — категорически и твердо сказал Санька.

— Почему? Это ж просто, — сказал студент.

— Для вас, может, и просто, а для меня — мука, — решительно тряхнул чубом Санька, хмурясь, будто всю свою жизнь безуспешно пытался вести эти протоколы. И пояснил: — Почерк никудышный. Сам еле разбираюсь в своей писанине.

— А ты, Сань, печатными шпарь, — выкрикнул кто-то озорно из зала. Смех, будто стая воробьев, взметнулся к потолку.

— Чего зубы скалите? Правда. Пишу вроде по-русски, а перечитывать стану — так черт те что получается. На каком языке и не поймешь.

Наташа положила руку на плечо Лешке, прошептала:

— Садись. Вот тебе тетрадка. Пиши…

Студент горячо говорил о роли молодежи в строительстве новой жизни. О значении Российского Коммунистического Союза Молодежи. После его выступления Наташа тут же открыла запись в комсомол. Желающих стать комсомольцами горячо обсуждали.

Наташа строго экзаменовала.

— Кем работаешь? Есть в родне нэпманы, белые офицеры, дворяне, священнослужители?

Ребята охотно потянулись в комсомол.

Какая-то новая живительная струя будто подстегнула жизнь заводской молодежи. Отвоевали классный вагон. Отремонтировали его. На открытие молодежного клуба снова приходила вездесущая Наташа. Хор организовала. Пели все вместе.

И радостно и горько теперь вспоминать об этом.

…Заложив руки за голову, лежит Лешка на тюремных нарах и смотрит на грязную лампочку. А память уже другое подсовывает. И не видит он ни этой опутанной тенетами лампочки, ни обшарпанных стен, ни тяжелых вздохов Прошки, постанывавшего от трудных, не приносивших облегчения, снов. Сидел Лешка в чистенькой комнатке Ксении, а она, чуть покачиваясь из стороны в сторону, стояла перед ним и, полуприкрыв длинными своими ресницами глаза, играла какую-то пьесу то бурную ликующую и гордую, то тихую, мирно журчащую под ее бледными пальцами, как лесной ручей. Смычок то взлетает кверху, то падает вниз, и ткутся, тянутся за ним, будто шелковая паутинка, звуки, то гневные, бурные и тогда кажется вот-вот расколется небо и грянет гром, а то затрепещет, завьется крылышками, будто раненая птица на волне. Превратится в светлый тонюсенький лучик-паутинку и замрет, растает, оставаясь еще долго-долго на сердце волнующим отблеском, каким-то чудесным всплеском зари. «Она ведь и сама-то, как та утренняя зорька», — шепчет Лешка и, тяжело вздохнув, видит вдруг себя в кабинете Степана Чугуева.

— Ты что, будто чумной, а? — облапил он парня. — Смурый какой-то. Что стряслось-то?

— Я, дядя Степа, — свеличал его по-прежнему Лешка, — вроде б проститься пришел.

— Вот еще надумал! — воскликнул тот. — Как это проститься?

— То есть не совсем так выразился… Иду на дело. Так вот, захотелось повидать.

— Ну это другой сказ. Вроде благословления от старшего получить. За это не порицаю. Спасибо, Леша, за доверие. Так новое задание? Слыхал я о твоих делах. Молодец. Только учти — не всегда лихо берут сложные барьеры. Этак мы и лбы скоро порасшибаем себе. Пора и нам мудрости да хитрости набираться и в делах мирных, и в делах горячих, где порохом припахивает. Так что будь осторожен и не торопись в риске. Погибнуть ведь дважды два, а вот как после-то? Ведь все равно кому-то доделывать наши дела придется, так уж лучше мы сами. Вот и решай свою задачку так, чтобы ты жив остался, а враг — повержен.

«Что-то стал осторожным шибко дядя Степа», — усмехнулся про себя Лешка, слушая его. А Чугуев заметил. Вот ведь какой приметливый! Улыбнулся. Погладил усы.

— Сомневаешься?

— Да нет, почему же… все верно.

Степан Иваныч погрозил пальцем.

— У-у, хитрован! Говори, за чем пришел. С просьбой какой?

И уж не хотел говорить Лешка, что привело его к Чугуеву, да вырвалось как-то само собою.

— Тут семья есть. Нуждаются. Хорошие люди, — сказал и испуганно вскинул брови.

— Кто такие?

— Пархоменковы. Ксения, так она у вас… в канцелярии где-то.

— Знаю, знаю… Игрунья? На рояле, кажется.

— На скрипке, а мать ее на рояле может, — подхватил Лешка, — у них невозможная холодина в доме. А она больна. Мать-то. А Ксения… где ж ей дров раздобыть? Она такая… такая… Да чего там! — махнул Лешка рукой. — Ей и полена не расколоть…

Степан внимательно посмотрел на парня. «И что я наделал, — спохватился Лешка. — У Чугуева в губ-парткоме столько дел… ведь он тут и спит и днюет, а ты с дровами».

— Да ладно, дядя Степа… Это к слову. Разве до этого вам тут… Я уж пойду.

— Стой, стой! Ты что, нас бездушными чиновниками считаешь, а? А ну, говори!

— Да что вы! Просто… Нет же, действительно, у вас времени такими делами заниматься.

— У-у, бесенок… Погоди, погоди, а ты-то тут при чем, а? Уж не зазноба ли завелась, а?

Лешка вспыхнул.

— Да что вы, дядя Степа… Просто она меня готовит на рабфак. Хожу, занимаюсь. А писать действительно у них — хоть рукавицы надевай.

— Как ее?

— Ксеня, — вырвалось у Лешки.