Перед отправкой Алексея в банду Болгова на оперативном совещании у Алексеева была разработана его легенда.

— Значит, ты, Алексей, с сего дня нерасколовшийся Васька Каин, — сказал председатель и, устало улыбнувшись, добавил: — С чем и поздравляю тебя. — Он подал руку Алеше, тот, смущаясь, пожал ее.

— А похож я хоть на того… Каина? — спросил он.

— Роста одного, — сказал Бобров. — Лицо худощавое, остроносое. Мокрушник такой же мускулистый, как ты, только у того хронический насморк был, в карцерах, видно, схватил за время отсидки. Так что придется тебе почаще швыркать носом.

— Это не страшно. Где он?

— По решению особой комиссии приказал долго жить.

— В бозе почил, — присовокупил Сосновский, копаясь в каких-то бумагах.

Его слова не понял Алексей. Спросил, исключена ли опасность встречи с его друзьями или с теми, кто знал его в лицо.

— Все предусмотрено. В камере будет местный вор-карманник Яшка Щербатый и двое из банды Болговаг задержанные при сбыте награбленного имущества.

— Коммерсантов Болгова доставили к нам, — пояснил Бобров, — со станции Анна Панинского района. Твоя главная задача — войти к ним в доверие. Продумай, как будешь вести себя в камере. Со следственным делом карманника Мизгиря познакомлю. Есть предположение, что он не только карманник. Вот почему он и проходит не по милиции.

— Присмотрюсь, — загорелся Сокол.

— Итак, — подытожил Алексеев, — первая твоя задача — завоевывать доверие посланников Болгова. Ясно? Это обычные хуторские парни, сбитые с панталыку Болговым. На легкую наживу потянуло.

— Ясно.

— Пути дальнейшего вашего следования сходятся. Все вы и бандиты Болгова в одно прекрасное время этапируетесь в Панинский район для очных ставок. Дорогой вы бежите… С вами будут двое сопровождающих. Сделать надо так, чтоб никто из них не пострадал. Панов немедленно выезжает туда и живет там сапожником. Связь через него. Он же и дополнительный инструктаж дает.

Алексея в тот день не пустили домой. Его попросту переодели в поношенное матросское обмундирование, отвели во внутреннюю тюрьму. Вечером пришел к нему Панов.

— Вот что, Леша… Пришел подрисовать тебя, — «сказал он.

— То есть как это? — не понял Сокол.

— Одна, видишь ли, деталька есть, оказывается. Понимаешь?

Алексей отрицательно качнул головой.

— Не понимаю.

— У того Каина во всю грудь — орел с женщиной в когтях… Татуировка. — Панов, сочувственно вздохнув, закурил. Достал из кармана какую-то коробочку, раскрыл ее и вытащил две иглы и небольшой пузырек с тушью.

— Знаешь, — резко обернулся Алексей — я, наверное, не смогу… Мне противно. Ну как это я при народе… вдруг в бане, на речке… Нет, нет! Черт с ней, рисковать буду без этой наколки! Ведь на всю жизнь, ты только подумай, Паша! А потом… потом, я все же комсомолец…

— Ты, братец мой, очень щепетилен… Правда, не очень приятная штука, но зато против тебя меньше улик «будет у этих уголовников, — сказал Панов. — Между прочим, я тебе слабую концентрацию туши подготовил. Но понимаешь — надо это, надо!

Алексей, нервно покусывая губы, прошелся по камере.

— Ладно. Черт с ним. Орел так орел, — махнул рукой и стал раздеваться.

Часа полтора провозились они с этой хищной птицей. Петом Панов отошел на шаг, полюбовался своим произведением.

— Как живой! И она, его жертва, будто только сейчас с пляжа! — похохатывал он.

Но Алексею было не до шуток.

— А теперь по делу, Алеша. Ты едешь к Болгову… Это сильный по натуре человек. Хитрый и жестокий. Отец его раньше имел под Курском хутор. Держал ямщицкий двор. В гражданскую его стукнули наши — хлеб прятал, а потом в городе через подставных лиц спекулировал им. Болгов-младший у Маркова служил… Офицер, каратель. Ты, Леша, идешь как неопознанный бандит-мокрушник Васька Каин. Так? Из двух болговцев приглядись к Шванову. Он мне кажется наиболее опасным. В Панино у него квартирка. Есть подозрение, что хозяин этой квартиры держит связь с Болговым… Банда рассеяна по десять — пятнадцать человек, что делает ее неуловимой. Да и связи у бандитов в каждом селе. Крестьяне боятся выдавать их. Подожгут или; убьют. Занимаются в основном грабежом. Есть два случая нападения на пассажирские поезда. Вчера обстреляли поезд на перегоне. Кажется, есть жертвы.

— Моя главная задача?

— Предупреждать органы о планируемых налетах. Ну и, если ловко придется…

— Понял. Только как я с тобой буду держать связь?

— Сложно это, — признался Панов. — Эту связь придется тебе самому налаживать. В каждом селе, конечно, есть надежные люди. И коммунисты, и комсомольцы. Только тут недолго провалиться. Каждый твои поступок, каждая твоя встреча могут дойти до Болгова. Есть надежные места: часовенки. Они у каждого села. Кирпич сломанный или камень у крылечка — это уже примета для наших людей. Под ними — берестянка или разорванная пачка из-под папирос. На ней короткая запись отвлеченная. Например: «Ну что за прелесть наши ярмарки: чего только нет на них!» Это значит — налет на ярмарку. Запись химическим карандашом. Наши люди ежедневно будут посещать эти часовни. Уразумел?

— Уразумел.

— Теперь бери карандаш и пиши алфавит вот на этой бумажке.

— Зачем?

— Пиши: а, б, в, г…

Пожимая плечами, Алеша стал записывать алфавит русской азбуки.

— Теперь запоминай…

Павел взял карандаш и стал им стучать по столу.

— Слушай, Леха: «а» — один удар, интервал, второй удар, «б» — один удар и два быстрых через короткий интервал. Слушай. Тук, тук-тук. — Два последних удара почти сливаются. — Это «б». А вот как «в» — слушай. — И снова: тук-тук, тук, тук.

— Чего ты мне голову морочишь? — возмутился Алексей, потирая грудь, которая горела у него от наколки.

— Надо, Леха, надо, — спокойно, но твердо сказал Павел. — Ты же бандюга, отсидевший в общей сложности уже лет 12.

— Да ну?

— Вот тебе и ну. Каин, конечно, знает эту тюремную азбуку. Кстати, дня через три мы постучим в вашу камеру и сообщим, что у вас сидит неопознанный Васька Каин. Привет ему от Карзубова. А Карзубова весь блатной мир знает в Воронеже.

Эту первую свою «арестантскую* ночь провел Алексей беспокойно. В груди будто действительно торчали когти пернатого хищника. И таскал он его по поднебесью, то плавно паря, то стремительно падая вниз, и тогда Алеша хватал его за крылья и, тяжело дыша, вскидывался на койке и просыпался.

Утром пришел тюремный фельдшер. Он обследовал «работу» Панова, усмехнулся в свои усики и смазал чем-то грудь.

— Припух немного. Беспокоит?

— Всю ночь не давал уснуть, — буркнул Алексей…

— Хищник, — хохотнул медик, пожав плечами. На ходу бросил: — К вечеру успокоится. Мы ему подрезали когти.

Потом снова приходил Павел. Они по очереди выстукивали всю азбуку. До самого отбоя Алексей тренировался сам. Кажется, получалось. На следующий день Панов забрался в соседнюю камеру и постучал Алексею. Сначала тот растерялся. Пропустил несколько знаков, ничего не понял. Взял карандаш и чиркнул им по стене: «Стой». И выстукал: «Повтори снова». Тут-тук-тук.

«Орел, жив?»

«Пошел к черту». Тут-тук, тук… тук…

«Привет!»

«Привет!»

Еще через двое суток Алексей принимал эту «азбуку декабристов» на слух.

Наконец на восьмые сутки ночью его отвезли в городскую тюрьму… Первое, что ощутил, — это запах: кисловатый, прелый…

Сдали строго. Сам начальник тюрьмы с тремя конвоирами свел в полутемный нижний коридор. Что-то тихо передал коридорному. Тот метнул любопытный взгляд на Алексея и с угрозой проговорил:

— У меня не забалует… У нас средствов много для бешеных. Успокоим! А ну, подыми руки! — приказал он Алексею.

Тот повиновался.

Коридорный тщательно обшарил его.

— Проходи.

У камеры под номером тридцать остановил его. Открыл дверь, крикнул:

— Староста, принимай пополнение! — и бесцеремонно толкнул Алексея через порожек.

В камере было душно. Пахло парашей. Алексей поморщился, с независимым видом бросил бушлат на нары и оглядел обитателей камеры.

Вот с нар слез плюгавый парень лет двадцати двух. Он зевнул и, потирая одутловатое лицо ладонью, произнес тоном добродушного гостеприимного хозяина:

— Гостю завсегда рады.

Алексей смерил его презрительно-уставшим взглядом с головы до пят, криво ухмыльнулся:

— Гостю передний угол.

— А это мы еще посмотрим, — подхватил староста и бросил быстрый взгляд на своих двух соседей.

— Видали его, братцы? Передний! Хо-хо! А может, задний? — кивнул он на парашу. Узкие глазки его, близко поставленные к переносице, косили. — Подарочки есть? Что-то я, братцы мои, и сидорка у морячка не вижу, а?

— Подарочек? — переспросил Алексей. — Подарочек есть, как же! Держи! — и быстрым движением ударил старосту в челюсть. Тот, пискнув, улетел далеко в угол. Два его соседа соскочили с нар, Алексей поднял руку и спокойно предупредил их: — Без музыки… Думаю, что представление на сегодня окончено. Я хочу спать. — Он залез на нары, сел и стал снимать сапоги. Это были добрые сапоги. Яловые, на спиртовой подошве. Он старался не глядеть на старосту, но сердце его учащенно билось. Голову сверлила мысль: «А ну, если все кинутся?»

Староста поднялся, отплевываясь, грязно ругаясь, подскочил к нарам:

— Ты… сука, на кого руку… а? — взвизгнул он, стискивая кулаки.

— Отойди, дура! — оттолкнул его ногой Алексей.

Он снял сапоги, швырнул их под нары и, положив под голову бушлат, лег. Наутро почувствовал Алексей, что эти двое из банды озадачены и не полезут в перепалку. Староста сыпал, матерясь, угрозы. Он хорохорился, как петух.

— Ты постучи дежурному, — посоветовал ему Алексей, судорожно зевая. — Там тебя пожалеют, приголубят и что-нибудь в сидорок сунут…

Потирая пухлую щеку, староста сплюнул:

— Слыхали вы, братцы, этого психа? Он еще и честью моею торгует, а?

Выступил чернявый. Правая бровь его вздыбилась. Ноздри вздрагивали:

— Ты что бросаешься на людей?

— Адвокат? — усмехнулся Алексей, приподнявшись на локте.

— А хотя бы! — распаляясь, сверкнул нагловатыми глазами тот.

Алексей рывком приподнялся, неожиданно закричал:

— Адвокат должен знать кого он защищает! А этот… Кто? — повел он рукой в сторону старосты. — Спроси воров… они его адреса ищут… Может, эта встреча состоится здесь? Вот тогда ты попробуй защитить его…

Староста ошалело глядел на Алексея. Казалось, его вот-вот хватит удар. «Значит, я в точку попал? Ворюги народ подлый и продажный. Этот рыжик наверняка не безгрешен перед своей «малиной», — подумал Алексей, видя растерянность старосты.

Чернявый в упор смотрел на него, ожидая, видно, опровержений. Но их не последовало, и тогда он, отвернувшись, полез на нары. За ним последовал и его спутник, молчаливый, угрюмый деревенский парень.

— Вот так-то, Мизгирь, — сказал Алексей. — Это тебе задаток просили передать с воли. Не обижайся.

Староста вздрогнул и, вдруг обмякнув, со страхом поднял глаза на Алексея. Мизгирь была его давнишняя кличка, и напоминание о прошлом не сулило ему ничего хорошего. Это знал Алексей из материалов следствия, о которых говорил ему Бобров.

Мизгирь, попавшийся на мелкой краже, и не предполагал, что вскоре он предстанет перед органами следствия и как активный участник банды Лобова.

— Ты кто? — хрипло спросил Мизгирь, идя на примирение.

— Человек.

— Вижу. Откуда знаешь про Мизгиря?

— Сорока на хвосте принесла.

— А ты не из этих… а? — он кивнул головой на дверь и выразительно поглядел в сторону чернявого с напарником.

— Во, разглядел-таки! Я старший следователь по особо важным делам. Дошло в твою коробку?

— Ладно, — скривился Мизгирь и сплюнул к параше. — Табак хоть есть?

— Дружу с медициной, — вздохнул Алексей. — А она, как известно, против этой отравы.

— Ну и хрен с ней, — мрачно процедил сквозь редкие свои зубы Мизгирь. — Нам с ней не целоваться, с медициной твоей. Бережешь здоровьице? — осклабился он презрительно.

— А как же… Думаю еще деток вырастить и на путь истинный их наставить, — отозвался весело Алексей.

— Ишь ты, — дернулся в гримасе Мизгирь и больше не приставал к Алексею.

А тот сделал вид, что засыпает. «Озадачил? Поскреби в мозгу, гад. Поскреби… Ты видишь, я тебя ни чуток не боюсь. Могу и всхрапнуть, и ты не полезешь. Потому что — ты трус и побоишься нового дела… А этот чернявый, горяч и смел — это видно. На него тоже подействовал мой «концерт» со старостой. Интересно, о чем они шепчутся со своим напарником?.. А вообще-то хорошо, что не ввязались… Могли бы трое-то и под нары загнать. Важно было обломать сразу рога этому блатному. Пусть теперь подумает, откуда мне известно его прошлое. Наверно, перебирает в уме прошлые свои встречи. Подумай, подумай. А мне, пожалуй, действительно вздремнуть не мешает…»

Алексей вздыхает и переворачивается на другой бок.

Мизгирь был явно удручен. Оплеуха озадачила рецидивиста. Он был ошарашен вестью о том, что кое-кому известно о самом страшном его злодеянии. Между тем, в отделе по борьбе с бандитизмом не было веских улик. Просто там догадывались о его участии в банде. «Ничего. Подумай. Помечи икру, староста… А я тебе ничего не скажу больше».

Мысль Алексея перекинулась на деревенских парней. «Тот белобровый курносый увалень, кажется, переживает больше, чем чернявый…»

Потом всплыли слова Панова:

«Оба они задержаны на станции Анна. Сбывали награбленное барахло. Категорически отрицают свое участие в банде Болгова. Более откровенным и раскаявшимся кажется Фетисов. Девку его сосватал за себя один комсомолец. Вот и взбеленился. Под пьяную лавочку спутался с бандюгами. Кровавых дел за ним не было. Одумался. Теперь переживает. А Шванов и раньше с городскими ворами дело имел. Несколько коней увел и замыкал куда-то. А когда напали на его след, махнул в банду…»

«Кто же из них Фетисов, а кто Шванов? — думал Алексей. — Шванов, похоже, этот, чернявый. А из того, курносого, так деревня и прет. Сильный, видать, парень, но трусоват. Обстановочка не в его пользу. Придавила парня».

В камере на потолке, опутанная проволокой, тусклая электрическая лампочка. Щелкнул «волчок».

— Староста! — послышался голос дежурного.

Мизгирь торопливо подошел к двери.

— Возьми бычок, — и протянул ему недокуренную папиросу.

— Спасибо, гражданин дежурный, — обрадовался Мизгирь и, схватив на лету «бычок», жадно затянулся им.

— И спать, спать! — сурово произнес дежурный, закрывая «волчок».

На локте приподнялся чернявый. Мизгирь бросил на него быстрый взгляд, подмигнул.

— Иди затянись.

Тот сорвался с нар.

В камере поплыл кисловатый запах махорки.

«А табачку бы можно прихватить им, — подумал Алексей. — Чернявый заядлый, видать, курильщик».

…Трое суток уже в камере Алексей. Больше молчит. Заметил: курносый всякий раз вскакивает и бледнеет, когда открывается камера. Зато молниеносно поедает баланду. Алексей прикинулся расстроенным и раза два уже отказывался от еды.

— Бери, — отдавал он свой паек курносому. — Как тебя кликали на воле-то?

— Прошка…

— Ешь. Наводи тело, Прошка.

На пятые сутки дежурный по корпусу вошел в камеру с листком бумаги. Закрыв за собой дверь, вполголоса прочитал:

— Степанов! Он же Горбатов, он же Спирин, он же Юдаков… — и презрительно усмехнулся. — Есть такой?

— Есть, — отозвался Алексей.

— К следователю!

Алексей стал неторопливо одеваться.

— Быстрей, быстрей! — поторапливал дежурный.

— А ты не кричи. А то вот пожалуюсь следователю, что грубишь. Куда мне торопиться? Добро бы на свадьбу, как сказал один знаменитый пахан из древней Греции.

— Давай. Давай…

…Пока Алексей отдыхал в одной из комнат Боброва и уплетал за обе щеки гуляш, Панов постучал в его камеру из соседней, откуда отправили заключенных в баню.

Он выстукал: «Где Васька Каин… Где Васька Каин?»

Староста ответил: «Такого нет».

«У вас третьи сутки неопознанный Васька Каин… Передай ему: его продала сука Валька Красуля…» Чирк, чирк по стене: все.

Мизгирь широко открытыми глазами посмотрел на притихших деревенских парней, присвистнул и соскочил с нар.

— Вот это птичка! Приветик!

— Что там? — не вытерпел чернявый.

— Каин… Понял? Деревня! — сквозь зубы цыркнул слюной Мизгирь, презрительно морщась. — Король одесских мокрушников. Ха! Да он твоего «батьку» обведет и выведет! Ха! Каин! Да это же на всю Россию!..

— Ух ты! — удивился белобрысый, и в его огромных телячьих глазах вспыхнул огонек.

— Ну вы! — посуровел Мизгирь. — Ни гу-гу. Ясно?

— Ясно, — с готовностью кивнул чернявый. — А ты б сказал все же… О нем-то… А?

— А слышал, по какой канве шагает Степанов… Горбатов… Он же Юдаков. Ха! Закрутил он мозги. Васька Каин… Человек. Большой человек… А как он меня, а? — Мизгирь умильно хихикнул. — Да боже ж мой, если б знать!..

Но как бы ни преклонялся он перед заслугами Каина в бандитском мире, воровская, продажная душонка его уязвлена была расправой с ним, и он решил отомстить Каину. В голове быстро созрел план: не говорить ничего Каину, а осторожно попроситься к следователю и продать его.

Мизгирь, бормоча что-то под нос, усмехаясь, ходил по камере и радостно потирал ладони. «Неопознанный… Ха! Ты еще узнаешь про Мизгиря… А уж как опознают — не выпустят… Вышка будет, Каин… Вышка!»

…Поздно ночью вернулся в камеру Алексей. Он казался разбитым, уставшим. Бросив Мизгирю, соскользнувшему с нар, осьмушку табака, молча залез на свое место, лег и вскоре захрапел…