Много забот свалилось сразу в эти дни на Алексея. С утра он шел в тир, помогал организовывать стрельбы личного состава управления, посещал кружок.

— Таким должен быть настоящий чекист, — любил говорить Бобров, сам отлично стрелявший и хорошо знавший приемы джиу-джитсу, обращаясь к ученику.

К четырем часам Алексей шел к Граньке и «питал» его какой-нибудь новостью. Гранька стал заметно поправляться, хотя ходить ему еще не разрешали. У него бывал Бобров и сам Алексеев.

— Становись на ноги, — сказал он как-то, — а потом кати на курорт в Сочи. Там есть наш спецсанато-рий. Подремонтируешься капитально.

Но больше всех (и это Алексей быстро понял) Грань-ка ждал Машу, которая бывала у него почти каждый вечер. Маша стала какой-то таинственной, молчаливой в эти дни.

К вечеру Алексей готовился с особенной тщательностью. Придирчиво осматривал костюм, чистил до блеска ботинки и подолгу рассматривал свое лицо в зеркале. Лицо обычное, рядовое, с острым носом, глазами серыми, холодноватыми, на подбородке и на верхней губе — светлая золотистая поросль.

Маша тихонько посмеивалась.

— Ты б, Алеша, показал нам хоть разок свою учите л ку, а?

Алексей конфузливо отворачивался от зеркала.

— А чем ты угостишь?

— Фу! Да она что же, каких таких кровей-то у тебя? — смеялась Маша.

— Особых, особых, Машенька. Она интеллигент, — шутливо отвечал Алексей, а сам совсем не в шутку всегда тревожился за встречи со своей учительницей. Задания ее он получал робко, но быстро запоминал все орфограммы, которыми она беспощадно нагружала его. Старательно работал над упражнениями.

Это заметила и Ксения. Похвалила.

— Мама, у Алеши феноменальная память… Особенно зрительная, — похвасталась она как-то.

— Надо развивать все виды памяти, дети, — посоветовала Евдокия Петровна.

Ксения унаследовала от матери ровный, спокойный характер и глаза, такие чистые, с добрым блеском.

В доме Пархоменко была богатая библиотека. Ксения настойчиво добивалась от Алексея, чтоб он читал классику.

— Мы не должны пренебрегать Тургеневым, — говорила она, — только потому, что он был дворянином.

Все это было не совсем понятно для Алеши с точки зрения классовой борьбы, но он верил Ксении и запоем читал эту самую классику.

А куда все-таки ближе и как-то доступнее были вот хотя бы «Неделя», «Комиссары» Либединского. Или «Правонарушители» Сейфуллиной. Эти книжки и Ксении нравились.

— Когда-нибудь появятся книги и про Чапаева, Пархоменко и про Щорса, — мечтательно говорила она. — А ведь это, можно сказать, герои нашего уже с вами времени, Алеша!

Хорошо, интересно было с Ксенией. А она все волновалась за его знания и часто задавала то диктант, то сочинения. С диктантами Алексей справлялся, чаще, правда, на «уд.», реже на «хор.», а «оч. хор.» — это была заветная, но недосягаемая пока мечта.

Иногда Ксения играла на скрипке, а Евдокия Петровна подсаживалась к физгармонии. Обе преображались. Лица их становились неузнаваемыми. И в эти минуты Алексей испытывал страх за них. Они такие хрупкие, как вон та хрустальная ваза, что стоит у них на буфете. Как не сломали их бури, которые пронеслись на земле?