Когда Алексей проходил мимо здания горкома комсомола, вдруг захотел увидеть Наташу Ишутину. «Скажу, что еду в деревню. Может, наказ какой будет».

У кабинета Наташи толпилась молодежь. О чем-то спорили, тыча пальцами в газету. Разноголосно неслось:

— А если скажут, покажи, где у коровы молоко?

— И покажу! — отзывался задорный голос.

— На языке!

— Во сказанул! А в общем-то мудро!

— Я этой мудростью и стану крыть.

— Они, бородачи-то, так и разинут рты! Откуда, скажут, такой оракул взялся?

— Не оракул, а оратор!

Смеются. Небось собрались в деревню ехать агитбригадой.

Наташа, как всегда, дает энергичные указания, урезонивает, читает наставления.

— А, Алеша! Привет, ты кстати! — воскликнула она, увидев входившего Алексея, но тут же, кажется, и забыла о нем. Что-то стала подписывать, подбадривать, наказывать:

— Вы молодежи толкуйте. Молодежи! Со стариками партийные ячейки ведут работу. Надо говорить смело о новой светлой жизни. Но чтобы сделать этот смелый шаг к социализму, надо снять темную повязку с глаз — ликвидировать неграмотность!

— А что такое тяжи? — неуверенно спросила белокурая девушка и густо покраснела.

— Тяжи? А зачем тебе? — недоуменно подняла тугую бровь Наташа.

— Я слышала. Ходили на базаре дядьки и все жаловались, что не могут найти тяжей.

— Ну и пускай жалуются на здоровье! Тебе-то что?

— А вдруг это имеет какое-то отношение к нашей работе?

Наташа смущенно закусила губу и, встретившись с насмешливыми глазами Алексея, обрадованно воскликнула:

— Выручай, Леша! Ты, наверно, в курсе. Я что-то не припомню!

Все, кто был в кабинете Наташи, пытливо и выжидательно уставились на него. Алексей объяснил.

— Ну вот видите, — вздохнула с облегчением Наташа. — Все это просто… А теперь пошли в губпартком. Ты, Леша, тоже с нами.

— Я вообще-то… Понимаешь… — начал было Алексей и запнулся: стоит ли говорить в такой горячий момент об отпуске? Да и непонятно, что это такое — отпуск.

— Ты, конечно, поедешь, да? — думая о чем-то своем, спросила Наташа, закрывая дверь на внутренний замок и, как всегда, тут же заторопилась куда-то. — Я сейчас! Ты подожди меня. Ребята! — крикнула она выходившим из коридора парням и девчатам. — Идите в партком! Я доложу секретарю. Я мигом!

К Алеше подошла белокурая, в теплом свитере девушка.

— Спасибо вам… Честное слово… Я, кажется, насмешила, — виновато улыбнулась она.

— Да что там… Обыкновенно… Вы ж городская?

— Моя мама учительницей в гимназии была… Сейчас на рабфаке преподает русский язык и литературу. Я почти не была в деревне. Но я играю на скрипке… И вот… — пожала она плечиками.

— А что тут у вас происходит?

— Вы не знаете? Едем в какую-то деревню… Бригадой… Там будем ликпункт организовывать, культармейцев. Оборудуем читальню. Организуем библиотеку. Мы собрали в нашем центральном районе более тысячи книг. Выступим перед населением с концертами.

— Вот как! Да это здорово! — обрадованно воскликнул Алексей. — А в какую деревню?

— Я забыла… Вон Наташа… Она знает!

Наташа поморщила лобик и, видно, отгоняя деловые мысли, которых у нее, как понял Алексей, всегда была полна голова, ответила как по бумажке.

— Станция Трехсветская, деревня Красино… Эта деревня в девяти километрах от железной дороги на запад.

Лешку даже качнуло от радости.

— Да ведь тут рядом хутор Болтиновский. Полверсты, не больше! Это ж моя деревня… Родом я оттуда! — воскликнул он.

— Тебе везет, Леша, — подтолкнула его локтем Наташа. — Да, может, у тебя желания нет, так ты выкладывай, не стесняйся.

— Нет, почему же, я поеду, — торопливо проговорил Алексей. — Только какой же я учитель, — развел он руками, виновато улыбнулся.

— И никто из нас не был учителем, — сказала Наташа. — Но надо. Понимаешь: надо! Будем ликвидировать неграмотность. Мобилизуем всех малограмотных. Штаб культармейцев сколотим. Проснется деревня! Разбудим!

Большой зал губпарткома гудел, словно улей. Молодые парни и девушки заполнили до отказа все помещение. У сцены сидели прямо на полу, поджав под себя ноги. Наташа с Алексеем протиснулись вперед и зашли за кулисы. Тут Алексей сначала столкнулся с Русиным, секретарем комсомольской ячейки управления. Тот пригрозил ему пальцем.

— Хотел вздуть тебя, браток, да узнал, что именинник. Ладно, в следующий раз не увернешься.

— За что?

— Во! Он еще спрашивает! А тир? Мы ж договорились: персонально за него отвечать!

— Правда, договорились, а меня на операцию…

— Ладно, прощаю. Комиссар вон какой приказ накатал. И благодарность, и отпуск. Счастливчик!

Цыган и цыган. Черный. Смоляные кудри. Зубы как у молодого жеребчика. Не поймешь: смеется или сердится.

— Слушай… Неужели ты бездельничать будешь столько дней? А? Вот и крутись в тире.

— А как же с этим делом? — Лешка кивнул в зал.

— Поедешь? Правильно! — хлопнул по спине Алексея беспокойный секретарь.

За стол президиума вышли из боковой двери Наташа, за ней Степан Иванович Чугуев, еще человек пять, которых Алексей не знал. И Русин пристроился к ним.

Общее собрание представителей городских комсомольских организаций открыла Наташа. Она взмахнула обеими руками и запела:

Зал подхватил боевую песню, выплеснул ее наружу. С карнизов высокого здания и соседних через улицу домов вспорхнули стаи голубей.

гремела, звала песня, приятно вздымая сердце.

Ребята пели вдохновенно… Лица их были серьезны, сосредоточенны. Песня клятвой жила в их глазах. Вот белокурая девушка в белом свитере. Она стояла в проходе вместе с другими, глядя прямо перед собой, и пела. Незаметная, скромная… Такие, кажется, никогда в жизни не соврут, не обманут… Приятно было с ней Алексею. И пробыли-то вместе минут десять там в горкоме, да пока шли сюда. Что-то взволновало его. Опалило непонятной радостью. И вот эта радость до сих пор пьяняще обносит голову. «Кто она? Как хоть ее звать-то?» — выстукивает сердце.

После выступления Степана Ивановича Чугуева ребята стали делиться на бригады.

Уже темнело, когда Сокол забежал в управление. Тут работа не прекращалась ни днем, ни ночью. Почти во всех окнах трехэтажного приземистого здания горел огонь. Алексей отыскал на втором этаже окна Боброва. «Ну, теперь, наверно, он совсем перестанет отдыхать, — подумал Сокол. — Не одна прядка седых волос появится».

Дежурный, узнав Алексея, поторопил его.

— У Сосновского собираются… Поторопись, Сокол, — бросил он озабоченно, оглядывая парня.

— Бобров там?

— Пока у себя.

— К нему забегу. Ведь я в отпуске!

— Счастливчик!

И чего это они все, будто сговорились: счастливчик, счастливчик… Подумаешь — отпуск! И тут понял: работают все на износ. И Наташа, и Мироныч, и Чугуев… А уж тут в управлении, и говорить не приходится.

— А вот не нужен мне этот отпуск! — проговорил он вслух, подходя к кабинету Боброва. — Не изработался!

Перед глазами мелькнула дощечка, строгие буквы: «Нач. КРО». Не заметил, как открыл дверь и последние слова, оказалось, произнес на пороге. И тут только сообразил, что не постучался. Остановился в двери, стоит. Бобров вскинул брови на него, устало бросил:

— Ну чего стоишь? Раз уж такой смелый стал, что врываешься в любое время суток, давай надоедай, мешай…

— Я не хотел, Виктор Петрович, просто так получилось. Отказываюсь я от отпуска, — прошел он к окну, сел на стул.

— Здорово! Как же ты можешь нарушить приказ начальника? Что бывает за нарушение приказа командира в армии?

— Всяко. Может и трибунал, — опешил Алексей.

— Ну вот. А ты у нас теперь в штате. Это значит, что уже имеешь право носить отличие и полное обмундирование. Кстати, сходишь завтра к начхозу и закажешь все по себе. Ну, что еще?

— Хотел ехать в деревню с комсомольскими бригадами. А потом дядя Степа посоветовал согласовать. И вообще… раздумал я… Время не то.

Бобров прошелся по кабинету. И, приняв решение, требовательно сказал:

— Вот что… Сколько, Алексей, у тебя классов и коридоров было?

— У меня-то? Классов, пожалуй, поменьше, а коридоров побольше, — усмехнулся Алексей, опуская голову и теребя газету. — Четыре с горем пополам…

— Ну это еще терпимо. Можешь найти репетитора, чтобы он тебя на рабфак подготовил?

Алексей растерянно посмотрел на своего начальника. Пожал плечами.

— А ты сходи в горком комсомола… Мы посмотрим тоже, вроде шефства. Может, закрепят за тобой грамотного человека. Он поможет поступить на вечерний курс. Днем будешь помогать следователям, вечером учиться. Так посоветовало начальство. Не согнет тебя от такой нагрузки?

— Да что вы, Виктор Петрович! — обрадовался Сокол. — Хоть в пять рабфаков зараз!

— Ну, ну, прыткий какой… А ты знаешь, что такое суффиксы? — Бобров хитро блеснул глазами, повеселел вроде.

— Не знаю, — сознался Алексей.

— Тот-то и оно… Как дойдешь до них да поплаваешь, будто в днепровских плавнях, тогда поймешь, что такое грамота… Они у меня в печенке второй год сидят, эти суффиксы. — Он сел за стол. Закурил. Мирно сознался: — Грызу их ночами, когда время позволяет…

— Ну и я буду, Виктор Петрович! Небось не вырвутся эти суффиксы. Поймаю.

— Давай, давай. Вот в эти свободные дни нажми. Понял?

— Понял! — бодро вскочил Алексей и, козырнув, вышел из кабинета.

В этот же вечер Алексей по пути забежал к Ишутиным. Мироныч ковырялся со старым валенком, «присобачивая», как он выразился, кожаные заплаты на задники. Узнав Алексеев голос, Наташа позвала его из горницы:

— Заходи… У меня завал писанины. Может, поможешь? А завтра к 12-00 на вокзал и по селам.

Алексей рассказал о цели своего прихода.

— Приказ, Наташа… Сама знаешь.

— Да что ты, оправдываешься, что ли? Приказ — значит приказ. Так, стало быть, надо… А жаль. Правда, Лешка, жаль. Вместе бы… И весело, и вообще. Знаешь! — она тряхнула стриженым горшочком и на минуту задумалась. — А учиться — это хорошо. Я б сама могла помочь тебе, но занята по горло. Хотя стоп! Есть девочка! У нее как раз мать приболела, учительница с рабфака. Да ты видел ее, — продолжала Наташа. — Белокурая такая. Ксеня Пархоменко. — И значительно: — У нее дядя знаменитым командиром был на Украине, Махно громил… Александр Пархоменко. Отец ее учитель, кажется, социал-демократом был. Одним словом, наш человек. В революции участвовал.

— А… Она разве не едет с вами? — Алексей придержал дыхание: «Может, еще не та…»

— Она собралась ехать, но вот я подумала сейчас: с кем же она мать оставляет? Она у нас, знаешь, такая: надо так. надо. И хоть трава не расти. Хорошая.

Алексей небрежно спросил:

— А эта девушка учится или уже работает?

— Девятилетку кончила. Думала в Москву ехать, в консерваторию, но сорвалось. Трудновато с финансами. Сейчас работает в канцелярии губпарткома. Ну садись, садись вот на стул — чего стоишь? Хватит небось расти-то. Бери ручку и пиши.

— А без нее нельзя?

— Нельзя, браток, нельзя. Списки бригад губком комсомола требует к утру и информацию о собрании надо.

Резкая, грубоватая манера Наташи пугала Алексея. Он робел перед ней, терялся, слушался. Большая сила была в ней. Вспомнил, как о любви говорила на одном из диспутов. «Совсем непонятная стала. Может, такой и должна быть настоящая советская девушка? И все же… Вот Ксеня…» Алексей бросил испуганный взгляд на Наташу: не слыхала его мыслей?

Та уткнулась в тетрадку и быстро писала информацию.

Заглянул было Мироныч, но она, увидев его в зеркале, бесцеремонно сказала:

— Батя, не мешай. Потом, потом… Завал!

Тот крякнул, недовольно отступил за порог, с трудом прикрыл за собой половинки дверей.

— А где твой друг? Не видно что-то… И у нас не бывает, — не отрываясь от писанины, спросила Наташа.

Алексей подумал: «Сказать? Раскричится. Ругаться начнет, почему не сообщил раньше… Лучше совру". И соврал, сказав, что Гранька на операции.

— Смелая у вас работа, — заметила Наташа. — Счастливые вы парни! Если б не избрали в горком — туда пошла бы. Честное слово!

Муторная это работа — канцелярия. Кое-как к полуночи свалили ее все-таки. Наташа встала, потянулась, тряхнула головой и крикнула на кухню:

— Батя! Ты спишь?

— С тобой уснешь — жди, — раздался недовольный голос Мироныча. — Закончили?

— Иди сюда! Скоро ведь тебе на паровоз.

— Прямо так — разбежался… — Дверь, однако, тут же распахнулась. — Ну?

— Садись. — Она ногой придвинула ему стул.

— Ну сел, а дальше?

— Споем в честь завершения работы!

— Тьфу. Шалопут ты, Наталья, да и только! — рассердился вроде старик, но в голосе не было ни раздражения, ни злости.

— Споем, бать, споем! — кинулась к нему Наташа и обняла за плечи. — Ты у меня добренький и самый, самый кристальный большевик!

— Завела… Да ведь полночь. Соседей перепугаем, скажут пьянствуют…

— А наплевать. Пусть думают. Какую? Любимую мамину…

Мироныч подмигнул Алексею. А тот не знал, что и подумать… Что это ей взбрело в голову?

Обняв отца, чуть покачиваясь, она неожиданно красивым низким голосом запела:

Мироныч, слегка прищурясь, уставился куда-то в угол горнички, подтянул густым, очень приятным басом:

И пошла песня, дивная, сказочная птица, гулять от сердца к сердцу. И что за чудо, эти песни! Задушевные, искрящиеся большим чувством и какой-то колдовскою ласкою, они идут от сердца одного поколения к сердцу другого, не теряя своей дивной задушевной вязи, своей пленительной ласки…

Алексей растроганно слушал этот полуночной дуэт, и куда ушла усталость, как ветром сдуло заботы… И главное, Наташа удивила: из непонятной и, казалось, почти недоступной она стала обычной, простой, как эта задушевная песня.

Ушла песня куда-то, будто оборвав свои звучные струны, растаяла где-то в небытии, и в наступившей тишине вновь проступили и углы чистой горенки, и девичья койка, заправленная простым солдатским одеялом, и вышитые рушники у портрета Ленина, и потемневшее стекло семилинейной лампы.

— Хорошо, — вырвалось у Алексея.

— Обычно, — сказала буднично Наташа, и снова озабоченность отразилась на ее хорошеньком лице с черным пятнышком — родинкой на правой щеке.

— Ну что, батя, пора снаряжать тебя на работу?

— Пора, кажись, пора, — согласился тот и пошел на кухню.

Алексей тоже встал, засобирался уходить.

— А ты куда? Ну отец на паровоз, а ты? Вон ложись на батину кровать…

— Чего ты, Алеха, будешь тревожить Капу в глубокую ночь? — сказал Мироныч. — Вон видишь, какая у меня перина от матери осталась? Ложись и отдыхай. Наталья та матрац купила. Не признает перин.

— Да что вы, — растерянно пробормотал Алексей, не зная, как это все понять. Он даже вспотел, прятал глаза, застегивал и расстегивал свое пальто.

Наташа засмеялась.

— Нет, ты посмотри на этого парня, батя! Посмотри. Как девица красная застеснялся. — И вдруг строго и официально, как всегда: — Без глупостей, Алеша. Ложись и спи. А может, чаю вскипятим?

Алексей отказался.

Мироныч оделся по-дорожному, взял свой железный ящичек — непременный спутник всех железнодорожных машинистов и наказал дочери, чтоб ключ не забыла положить в условленное место.

— Ладно, батя… Счастливо! Приедешь из рейса — не скучай тут без меня.

— Да уж ладно, — добродушно усмехнулся тот. — Как-нибудь, поди, перебьюсь. Вон Алексей станет заглядывать…

Тот пообещал заходить.

Проводив старика, Наташа унесла лампу в горенку, наказав:

— Спи!

«Она со мной, как с мальчишкой, — думал Алексей, забравшись под одеяло. — И все же интересная эта Наташа. С отцом, будто с товарищем по общежитию. Он у нее простой, без всяких предубеждений. Она сама новые традиции заводит, — думал Алексей, нервно вздрагивая при первом же шорохе в горничке. — Какая б девица оставила парня ночевать? Вот пойду утром отсюда, а что соседи скажут? Осрамить могут ее, а ей как с гуся вода. Она стоит выше всех этих пересудов. И отец ведь… Этот старый большевик… Он считает нормальным ее решения. Может, привык и прощает ей все, считая чудачеством единственной дочери? А может, так и должно быть в сознательной семье? Нет, ни на одну девчонку не похожа Наташа. С ней, наверно, легко будет тому, за кого она пойдет замуж!»

Неожиданно всплыл образ Ксении. Теплом пахнуло на Алексея, нежностью. «Вот она, наверно, совсем-совсем не такая… Надо ли ей быть другою, вот, например, как Наташа? Она, наверное, тогда не походила б на себя… Ей бы пришлось играть роль. Даже хорошо заученная, она б не подошла ей».

Чем больше думал Алексей о Ксении, тем недоступней она становилась. «Очень она светлая какая-то, может, как та музыка, в которую она влюблена и без которой не может. И вся она будто светится в улыбке, в разговоре, а в глазах светлая, светлая росинка… Утренняя росинка с алого цветка».