Полномочный представительства Харьковского ГПУ в шифровке для Воронежа охарактеризовал действия Сокола в высшей степени решительными и смелыми. «Алексей Сокол, — писал он, — нашел единственный, пожалуй, ключ к разоблачению матерого анархиста из террористической контрреволюционной организации. Выдав себя за оскорбленного безответственностью в таком деле «снабженцев и шефов», поставляющих бездействующие взрыватели, Сокол вынудил Розанова (он же Дямин, он же Тямин) невольно поверить ему. Может быть, только на какой-то миг раскрыться перед ним, но этого мгновения оказалось достаточно Соколу, чтобы понять преступника. Тонкую, опасную психологическую разведку провел молодой чекист Алексей Сокол. Мы считаем, что он достоен поощрения. Со своей стороны от лица службы прошу передать ему нашу благодарность».

Дальше он сообщал о том, что по списку, найденному у Розанова при обыске, произведено уже несколько арестов. Но многие разыскиваются, в частности, бывший штабротмистр Болгов, поручик царской армий Иванцов, петлюровец Онищенко, шкуровец Свирчевский.

Изучив рапорты Сорокина и Сокола, а также шифровку из Харькова, Алексеев вызвал к себе Боброва.

— Каков, а? Так развил операцию… Я очень рад за него. У него, по-моему, большое будущее. — Алексеев: придвинул ему рапорт Сокола.

— Если не нарвется на такого же решительного и смекалистого врага, — сказал Бобров, быстро читая рапорт.

— И это говоришь ты? — усмехнулся Алексеев. — Так я тебе и поверил.

— Инструктировал-то не я.

— Но разве я мог все предвидеть?

— Естественно, — согласно кивнул головой Бобров. — Да, он смел, решителен. Знаете что: отдайте его в мой отдел, а?

— Угробишь.

— Ну да! Буду воспитывать.

— Знаю я тебя, воспитателя. На первую же операцию за собой потащишь.

— На чем же учить-то?

— Хорошо. О дальнейшей его судьбе позднее, Виктор Петрович. Пишу приказ. Объявляю ему благо́дарность за блестящее выполнение задания. Премирую его недельным отпуском. Пойдет?

— Еще бы.

— Решили. Приказ зачитать ему лично при всех своих сотрудниках.

— Ясно.

— А теперь о самом важном… — Алексеев вытащил из стола пачку «Сафо». Закурил. — Докладывай, Виктор Петрович. Как идет локализация кулацких банд?

— Этот маневр удается. Они и сами не думают объединяться. Им так удобнее — жалить со всех сторон Советскую власть. За минувшие три дня убито восемнадцать советских активистов и четыре милиционера. Замечено появление новых формирований.

— Кто такие? — быстро спросил Алексеев и придвинул к себе блокнот.

— Болгов.

— Не о нем ли упоминают харьковчане?

— Ничего удивительного. Казачий офицер.

— Еще?

— Уразов появился. Пока не знаем, кто такой. Выясняем.

— Итого?

— Восемь банд. И помельче есть. Просто бандиты, просто конокрады. Просто выстрелы из-за угла по коммунистам даже сельского масштаба, не говоря об уполномоченных райкомов, которые ходят по раскаленным углям.

— Между тем, как говорят факты, сами и разжигают некоторые из них эти самые угли, — вставил Алексеев.

— Нельзя такими методами работать с крестьянами, — недовольно заключил Бобров. — Разве это агитация за коллективное хозяйство, когда берут крестьянина за шкирку со всеми потрохами и волокут на общий двор? Это агитация против Советской власти. Вы б, Николай Николаевич, ставили там в губпарткоме поострее как-то вопрос обо всем этом.

— Что ж, по-твоему члены бюро в молчанку играют? — свел недовольно брови Алексеев.

— Я б кое-кого за лихой патриотизм из местного начальства привлек к ответственности, — буркнул сердито Бобров.

— Ах, Виктор Петрович, — покачал головой Алексеев. — Ты думаешь этими мерами повысить их политическое сознание? Низок уровень общей образованности, а политическое направление чутьем ими угадывается. И в общем-то это неплохо. Народ преданный, но… перегибы налицо. В губпарткоме встревожены обстановкой. Объявлена партийная мобилизация. В районах действуют против банд вместе с милицейскими формированиями добровольцы из крестьян. Надо активизировать работу и нам. У тебя, Виктор Петрович, будут предложения?

— Будут, Николай Николаевич. Проклевывается, план одной операции.

— Хорошо. Продумайте все в деталях…

Бобров у себя в отделе как раз уже не первый день ломал голову над этими самыми деталями, от которых часто выигрывала или проваливалась задуманная операция.

В эти дни и бессонные ночи он думал о заброске своего человека в банду Болгова. Варианты складывались один за другим, но ни один из них не удовлетворял его. Было известно, что Болгов лично отбирал головорезов. Тут были и бывшие каратели-контрразведчики, и сбежавшие с этапа раскулаченные из близлежащих сел и хуторов. Каждое новое лицо вызывало в банде подозрение. Болгов даже свою контрразведку завел.

Действовал он умно и хитро. Всюду у него были свои люди. Банда казалась неуловимой и действовала: совсем недалеко от города.

* * *

Лешка почти не уходил от Боброва. Тот возмущался, что Алексей не использует «шанс» на отдых.　

— Ну поезжай ты в деревню, на рыбалку, что ли! — увещевал он парня.　

— Пока не увижу Граньку — никуда не поеду. — твердил тот упрямо.　

Наконец на четвертые сутки его вынужденного безделья Бобров добился разрешения от врачей на посещение больного.　

— Пойдет на поправку твой Гранька, — сообщил он. любуясь в душе настойчивостью молодого человека. — Валяй… пропустят…

Алексей рванулся к двери.

— Постой! — остановил его Бобров. — Человек с тобой пойдет. Спаситель его.

Он позвонил куда-то и бросил в трубку:

— Там у вас Карпухин… Как? Да, да, Петр Гурьянович. Пусть ко мне поднимется.

Виктор Петрович уже нашел кандидатуру того контрразведчика, который пойдет в банду Болгова. Но он выжидал чего-то, взвешивая шансы и за и против. Он знал: не хватало опять-таки главного — железной легенды. Почти все придуманные им зависели от удачи. А разве в таком случае можно бросать человека, не веря в благоприятный исход операции?

Каким-то шестым чувством он угадывал контуры близкого верного хода, но пока не находил его. А он вроде бы совсем где-то рядом, этот ход, и, как всегда, наверное, очень прост, но самый верный и надежный.

Вчера привезли со станции из Панинского района двух парней, сбывавших на базаре несколько пар хомутов из выделанных кож. А за неделю до этого в одном из сел района неизвестной бандой был начисто ограблен магазин сельпо.

— Почему неизвестной? — просматривая материалы предварительного следствия, удивился Бобров. — Там же оперирует банда Болгова! Разве еще есть какая?

— Связи с Болговым категорически отрицают, — доложил следователь.

— Хорошо. Займусь ими, — твердо решил Бобров.

На третьей встрече один из парней — Прохор Фетисов, высокий здоровяк, наиболее остро переживавший свой арест, — сознался, что их послали сбыть товар болговские.

Он-то и дал мысль о настоящей легенде.

В кабинете Боброва появился мужчина лет сорока с небольшим, в кожушке, кубанке, при бороде, по-военному откозырял Боброву.

— Вот это и есть Петр Гурьянович, — представил вошедшего Бобров. — Знакомьтесь, Петр Гурьянович. Это наш сотрудник Алексей Сокол.

Тот посмотрел на Лешку своими блестящими глянцевитыми глазами, улыбнулся в усы и протянул руку.

— Значит, будем знакомы, — сказал он. — Про вас мне Евграф много рассказывал.

— Так вы вместе?

— Вместе… чудом… Ну, наверно, поехали? — обернулся он к Боброву.

Петр Карпухин понравился Соколу. Был он открытым, веселым.

— А я вашу фамилию вроде слышал раньше, — сказал Алексей, когда Карпухин поймал на улице извозчика, первым вскочил в пролетку и сильной рукой усадил с собой Лешку.

Карпухин блеснул глазами:

— А ну, вспоминай!

Сокол наморщил лоб.

— Вспоминаю, вспоминаю и… ничего не вырисовывается.

— Помогу. В Ветловке был с отрядом?

— В Ветловке? — Сокол быстро взглянул на своего соседа. — Вспомнил! — хлопнул он по своей коленке. — Елена… Анфиса… Неужели?

— Он самый… Большая история с дурнем.

— С каким? — не понял Алексей.

— Ну вот с этим самым Петром Гурьянычем, который сидит рядом с тобой. Георгиевского кавалера, видишь ли, обидела Советская власть.

— Расскажите! — загорелся Алексей. — И как с Гранькой встретились, в какой операции участвовали. Ладно?

— Теперь это уже не секрет, — согласился Петр. — В свободное время можно будет… Подъезжаем.

Извозчик остановил коня у больших каменных ворот. Где-то в глубине большого двора за голыми сучьями тополей белело длинное двухэтажное здание.

— Больница, — сказал Петр и первый торопливо соскочил на землю. Алексей поспешил за ним, чувствуя, как гулко стучит сердце.

В длинном светлом коридоре навстречу им вышла высокая худощавая женщина в очках и белоснежном халате.

— Вот что, товарищи, — сказала она строго. — Три минуты и не больше. Ничего, что могло бы расстроить больного, не говорите. Наденьте халаты.

Они вошли в небольшую палату. Стояла всего одна койка, на которой лежал человек, закутанный с головой в белое. Чернели одни глаза, глубоко запавшие, но веселые: Гранька!

— Ты что, Гранька, с ума спятил, а? — набросился на него Алексей, припадая на колено у койки друга. — Здорово! Зачем подставлял себя под бандитские пули?

Гранька поморгал ему одобрительно. «Давай, давай Лешка, крой как следует», — говорили его глаза.

Алексей передал приветы от тети Капы и Маши.

— Маша слезу пустила… Вот поправишься — приедет. Жених собачий. Не стоило б и ходить-то к тебе.

Гранька смеялся глазами. Потом посмотрел на Петра Карпухина, и в глазах промелькнула озабоченность. И Петр понял.

— Теперь поеду к своей Анфисе. Завтра же поеду. А ты тут поправляйся, — сказал Карпухин. — Не сумлевайся. Поеду. Обрадую их…

Гранька одобрительно кивнул ему.

Дежурный врач подал знак: пора уходить.

— Я получил отпуск. Уже собрался в деревню махнуть, и вдруг узнаю о тебе… Ну ты держись, держись! — выпалил торопливо Алексей.

— Товарищи! — раздался укоризненный голос врача.

Алексей с Петром на цыпочках стали пятиться к дверям, махая приветственно руками.

Из рассказа Петра Карпухина

Деда помню: говорят, в молодости с конокрадами путался. Мать забыл, а вот бабка — та во всем доме комендантом была. И все любила что-нибудь строить. То закуток для поросят, то курятник. А как нечего было — заставляла мужиков баню перетаскивать в другой угол огорода… На моей мальчишеской памяти раза три сенцы переделывать приказывала. А баня — так та во всех углах огорода побывала и снова вернулась на старое место.

Дед коней любил. Меня на них лет с пяти ездить учил. Сильный был дед. И как-то по-сильному и умер-то. Приказал в середине недели баню истопить, а сам пошел под навес, где у него плотницкий струмент був, и давай тесать доски… Бачимо: домовыну робит. Гроб, значит. Бабка в голос. Мы тоже с сестренкой ревмя заревели. А он помывся в бане, пришел домой, лег на свою деревянную койку и стал со всеми прощаться.

Так и помер.

Не забыл я старого. Всю жизнь помню. А отец вроде бы и не жил. Тихий да богомольный был. Будто тень в саду, так и он в семье.

Ну, парень я, говорят, боевой был. Перед самой войной оженився. Гарно вроде бы зажили. Ленка подрастать стала. Сестрица моя. В город ушла.

Попал я на фронте в разведку. Злой как черт ходил. Двух ахвицеров вытащил с тылу. Один раз с другом целый взвод отбили у германца. Потом снова штабс-капитана от смерти спас. Вот и дали мне полный Георгиевский бант медалей и крестов. Ну, а когда заварушка началась, попал даже в солдатский комитет дивизии. Мы этих керенских агитаторов в прорубях крестили. Осточертело все. Сниматься стали с позиций.

Тут меня напоследок и зацепило осколком. Полбока, почитай, вырвало. Провалялся до самого аж мая мисяца одна тыща девятьсот восемнадцатого в городе Вятке. Скучные, комариные места. Извелся, почитай. Не чаял, как до дому добраться… Ну, добрался кое-как, где поездом, где на подводе, а где на своих двоих. Отдышался так недельки две. Огляделся. И в толк не возьму: вроде бы и совдеп есть, а власти две… Эта вторая-то власть, пожалуй, даже покрепче была. Под железными крышами ховалась.

Весна началась. Мать честная, а в закромах-то пуд-два не больше жита. Иду в совдеп. Нацепил все георгин. Там меня на смех.

— Герой! Чего ты их нацепил? За царя-батюшку живот клал, ну и ступай к нему! Он те краюху ситного отломит за геройство твое.

Ржут, будто жеребцы. А меня — в трясучку.

— Я царя того и в глаза не бачил! Россию от германца отбивал, — кричу им. — Чего регочете! Мабудь, тут как крысы по норам прятались, а теперь на фронтовиков зубы скалите?

С того дня и загулял я. Хожу, як та сатана, злой от одного подворья к другому и стучу кулаком по столам:

— За что проливали кровь-то? За что?

Тут меня и встретил как-то Пронька Латкин. Два брата их… Микола есть еще. А родни полдеревни. Отец хутор мае. Справные мужички были. Одних парных бричек имели небось штук по пять-шесть.

Встретил, значит, меня. В бричку завалил пьяного и к себе.

— Мы героев не забываем. Сам хлебнул под Карпатами. Бери семян. Сколько тебе? Тридцать пудов хватит?

— Считай, — говорю, — на три десятины.

— Хватит.

— Чем, спрашиваю, отдавать-то?

— С урожая отдашь. А я не обеднею.

У меня даже похмелье выскочило от радости.

Ну посеяли мы с бабой. И уже перед самым петровым днем, когда стали сенокосы делить, опять того Проньку встретил. В этот раз на хутор к отцу увез. Пьем медовуху, а он все про совдепчиков разговор повертывает. Тут, надо сказать, вскоре после пасхи сошелся я как-то вечером у поскотины с председателем совдепа.

— Ты, — говорит, — не обижайся на моих помощников… На смех, слыхал я, подняли тебя. Сам-то я в отсутствии был.

— Хороши, — говорю, — у тебя помощнички, а еще небось коммунисты.

— Беспартийные они… А сила за ними тут в селе большая.

— Знаю, какая сила: хоть и бедняцкого слоя, а корыта кулацкие лижут.

Вздохнул тут председатель.

— Не от земли, — говорит, — я, фабричный. Вот и крутят меня… А ты зря отходишь. Человек ты боевой, авторитетный, мог бы и помочь.

Ну, озадачил он меня таким манером. Пожалел я его в душе. Рабочий человек, партией направлен в деревню. Трудно ему. Надо бы помочь.

И вот у Прошки слышу:

— Этому фабричному совсем тут у нас не климат. Разве Гавря Лапшин не пролетарий? Всю жизнь чертомелит в батраках, а в люди не выбьется. Еще хорошо, что батя мой помогает ему, а то б совсем труба… Избрали ведь его в помощь тому большаку. Так бесплатно кому охота трепаться в ночь-полночь.

— Это конечно, — соглашаюсь с Пронькой, а сам подумываю: «Куда он клонит?»

— Сенокос вот делить… Может такое напрясть тот совдепчик, что и не расхлебаешь…

Понял тебя, Проня, понял. А сердце тук-тук. Сенокос ведь! А ну согра достанется?

— Чего хочешь, — говорю, — Прокопий?

— Своих надо людей иметь там… Ну чем ты не хозяин? Герой войны. Полный кавалер.

— Тут, — говорю, — не моя воля, Прокопий. Как народ. За него и кровь проливал.

— Вот то-то и оно. Ты проливал, а кто в городе отсиживался. Отсиделся и к власти пришел.

Обкрутил собака. И так сделал, что в той сенокосной дележке я совсем и не участвовал. И достались мне пустошь да голимый кучугур. А Проньке и всей его родне лучшие наделы отошли. Хожу по деревне сам не свой и крою власть во все лопатки.

Надумал в город съездить. Управу найти. Тут попик ко мне.

— Ты, Петрушка, соколик мой, у Латкиных свой человек. По их просьбе зайди по этому адресочку. Там события, соколик мой, назревают огромные… Этот человек в оружии помощь окажет. Скажет что и когда.

Так вот с каким-то архиереем встретился на квартире богатого человека, у которого наша Ленка жила. Помощи я не добился от начальства. Говорят, у вас свой волсовет существует. Туда и обращайся…

Вот, брат, в какую кашу влип я со своей слепой яростью и гордыней. А когда в лесах появились бандюги, они совдепчика того прямо из бани вытащили и порубали. Вот когда просветлели у меня мозги.

Пока нас «разыскивали», мы отсиживались у оперуполномоченного ГПУ на квартире. Потом ночью скрылись, «украв» пару лошадей из конюшни райисполкома. Председатель и конюх были предупреждены.

Скобелев вскоре узнал о нас. Мы изловили на одном хуторе его связного и пристрелили. Записку прикололи: «Так будет с каждым из гепеушников, кто поднимет руку на Ваньку Бобра и его друзей».

— Это вы Бобром устроились? — улыбнулся Сокол.

— Бобром.

— Взяли Скобелева?

— С трудом. Месяца три водил за нос. Потом согласился на свидание. Пришлось связаться с военной группой. Когда те их потрепали до болятки, а мы в свою очередь тоже шлепнули человека три: «Не бери там, где берет Бобр», — он пошел к нам, в один из глухих хуторков. Там встретились. Скрутил я его… А вот Евграфу досталось. Служба…

— Что будешь делать, Петр Гурьянович, в селе?

— Коммуну помогу сбивать. Единолично не с руки жить. Много вредных червей в сердце заводит единоличная жизнь.

Сказал он это серьезно и распрощался.

— Ну, а если снова позовут… наши?

— Всегда готов! — козырнул он и добавил, улыбаясь: — Так ведь, кажется, юные пионеры отвечают?