Лешка лежал на койке прямо поверх одеяла и тупо смотрел в потолок, заклеенный обоечной бумагой, густо засиженной мухами. Голова его была перевязана мокрым полотенцем. Его мутило. Раза четыре он уже вскакивал и присаживался у таза. Вывернуло, кажется, уже всего наизнанку, а тошнота все не проходила. И выпил-то всего две малюсенькие рюмочки этого клопиного настоя, который называют коньяком. В тумане плыли пьяные фигуры. Липкая, неприятная, оголенная по плечи рука Глашки, ее влажный рот…
— Фу, — морщился Лешка от омерзения. О чем он говорил? Кажется, того самого Сологуба пробовал читать. Глашка визжала и сжимала под столом его колени. Романовская, почему-то картавя чуть-чуть, кричала: «Бгаво! Бгаво!»
Потом, кажется, граммофон завели. Топтались вокруг стола, будто кони на току.
Никакой дьявол тут не следил, кто какой рукой ел да как… Сама Романовская, раскрасневшаяся, падала у стола на стул, будто тумба, и ковыряла ножом в закусках.
— Мон шер! Что это такое? — прошелестел губами Лешка. — Черт его знает. Мон шер и мон шер…
И не догадывался Лешка в тот трудный вечер, что это «мон шер» соединится в одно слово и станет его прозвищем. Об этом уже напомнил через час Панов. Он позвонил Лешке.
— Как настроение, Моншер? — спросил он, смеясь. — Ав общем, должен тебе сказать, что начальство довольно тобой. Хорошо ты там разыграл эту встречу с Катькой. Молодец.
Лешка почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Он осторожно повернул голову и увидел стоявшего у лестницы Авсенева. Громко, как рапорт, прокричал в трубку:
— Слушаюсь, товарищ начальник! Нет, никаких происшествий! Все в порядке!
— Ясно! — отозвался Панов, положил трубку и дал отбой.
— Кто? — прошептал Авсенев.
— Начальник милиции. Каждый день требует докладывать, — зевая, сказал Лешка.
— Ничего не замечаешь? Не усилили надзор?
— Обыкновенно… Всегда так: «Не видно ли подозрительных людей около магазина? Не следят ли за тобой».
Авсенев озабоченно вздохнул. Алексей успокоил его.
— Жулья боятся.
— Пошли, — кивнул в сторону комнатушки Авсенев. Там Лешка рассказал о посещении Романовской. Как она обрадовалась вести, которую принес ей.
— Это хорошо, — потер ладонь о ладонь Авсенев. — Ну а дело когда?
— О деле она мне ничего не говорила. А какое дело?
— Дело? — помялся Авсенев. — Какое там… просьба небось какая-нибудь.
Авсенев что-то еще пробормотал, Лешка так и не понял его. Видно, не хотел или не мог говорить всего, что затевает там эта Романовская. Однако, будто спохватившись, добавил:
— Там тебе причитается за услуги, это она говорила. Можешь триста рублей взять себе. Есть еще деньги?
— Да, может, триста наберется.
— Это твои. — И, заметив растерянность на лице Алексея, подмигнул дружески: — Вроде презентует. У нее так: за услуги платит.
Кровь бросилась Лешке в голову. Он с ненавистью посмотрел на Авсенева. «Ах, как бы я тебе врезал в поганую твою рожу, сука!» Стиснув зубы, отвернулся. «Презентует!» Его состояние Авсенев по своему понял. Он похлопал его по плечу.
— Она, видать, не жадная на деньги. В следующий раз отвалит побольше.
— И ты… И тебе презентует? Наверное, подороже?
Авсенев поморщился.
— Не будем об этом говорить, Сокол. Не расстраивайся, — и, кивнув, с кислой улыбкой вышел.
— Идейный, Сволочь, — прошептал Алексей, провожая его взглядом. — Презентует. Ха! Ничего, пригодятся государству. Позвонить Боброву.
Но пока он мудрил над завтраком, Виктор Петрович позвонил сам.
А минут через двадцать Алексей уже сидел в его кабинете. Тут же были Панов и начальник особого отдела Сосновский.
— Ты, Алексей, первым долгом, как только вернешься к себе, напиши заявление заведующему магазином Яковлеву. Причем постарайся при Авсеневе подать его, — начал «оперативку» Бобров.
— О чем заявление-то? — не понял Алексей.
— Об отпуске. На два дня. Сочини там про рабфак, что ли. Поступать, мол, решил.
— Правда? Открывают рабфак? — обрадовался Алексей.
— Правда. Только у тебя пока другой будет рабфак. Пойдешь на операцию с Пановым.
— Ну что ж… и это неплохо, — он бросил взгляд на сияющего Панова. Тот подмигнул ему. — Небось «гости» приезжают?
— Гости, — кивнул Бобров. — Твоя задача неотрывно следить за Романовской. За каждым ее движением.
— Ясно, Виктор Петрович.
— Романовская может и не знать в лицо своих «гостей». Мы предполагаем, что их будет сопровождать хорошо знакомый ей человек, — сказал Сосновский. Бобров пристально посмотрел на Алексея.
— Понял свою задачу? — спросил он.
— Понял. Установить сопровождающего. Запомнить «го внешность.
— Договорились, — хлопнул ладонью об стол Бобров. — Ну, а по службе тебя заменит милиционер.
— А если Яковлев вдруг, — начал было Алексей, но его перебил, поднимаясь со стула, Панов.
— Пошли. Яковлеву все уже известно, дорогой мой Сокол. Ты доволен?
— Спрашиваешь! — фыркнул Алексей. Уже в коридоре спросил про незваных гостей.
— Пиротехники. Подошло время делать бомбы. Вот так, друг Алеша. Птички, видать, стреляные. Не из пугливых. Ухо нам держать надо востро. Но ты не тушуйся, нас будут подстраховывать до самой квартиры. А каждый шаг их станет контролироваться потом. Уже утверждены люди. Подписан приказ.
Алексей, запыхавшись, заскочил в контору магазина.
— Товарищ Яковлев, — выпалил он с порога. — Читали в газете?
Авсенев, сидевший за бухгалтерскими книгами, вдруг испуганно отшатнулся.
— Что? Что там? — пробормотал он. Но Алексей, ^будто не замечая его, шагнул к столу заведующего и развернул перед ним газету.
— Вот, вот… Слушайте «Приглашение в рабфак». Открывается набор слушателей.
Яковлев пожевал губами, не дрогнув в лице, спокойно отвел рукой газету.
— Ну и что?
— Хочу оформляться. Дайте отпуск дня на два… А? Пока учебники. Документы… То да се…
Яковлев с минуту молча глядел, не мигая, на Алексея. «Ну откажет!» — мелькнуло в голове парня.
А тот спокойно вышел из-за стола, подошел к телефону, висевшему в простенке между окон, и вызвал начальника охраны. Рассказал о создавшемся положении.
— Не буду ж я еще и на ночь оставаться… Да, да. Хорошо!
И тут же Алексею:
— Пиши заявление.
Было морозно. Несмотря на ранний час, базар гудел разноголосицей. Скрипели на морозе сани подъезжавших из деревень. Таинственно ухали колокола церквей.
Идет парень. Из фабричных, похоже. Вышитая рубаха видна из-под мехового ворота. Беспечный вид. Светлый, лихо вздернутый чуб, сдвинут к затылку лаковый козырек картуза.
Всем праздник и ему тоже. Вот он подойдет к этому углу, у которого расселась с кулем жареных семечек расторопная бабенка из пригородных, и купит себе стакан, а то и два. Стакан-то ишь какой — маломерка.
— А ну, что за семя? — нагнулся Лешка над кулем.
— А что ж… Попробуй, хлопец, попробуй, — оживленно заговорила баба. — Смотри, язык не проглоти… Вкуснячие. Правда?
— Чего там… Протухли, вот и поджариваете небось, — покуражился Лешка, но тут же покровительственно: — Ладно… Какие уж есть. — И оттопырил брючный карман. — Сыпь два.
— Ох уж и привередливая публика городская. Не приведи бог, — затараторила беззлобно тетка. — Свеженький подсолнух-то. В амбаре всю зиму. Когда ж ему протухнуть? Ой, хлопец. Ой, хлопец. Такой гарный, а говоришь пустяки!
Лешка смущенно хмыкнул и пошел своей дорогой. Он шел к трем тополям. Завтра предстояла операция, в которой он будет уже не свидетелем, а прямым участником.
«…Гости доставлены на место. Деталь при встрече: Сокол обратил внимание на человека, который вышел с ними из вагона. Он прохаживался по перрону, совсем не обращая внимания на приезжих, но проявил интерес к Романовской. Сокол заметил, что и она не спускала с него глаз. «Уж очень напряженно было ее лицо, — уверяет Сокол. — Я ждал от пассажира какой-то реакции. Он не мог не видеть ее настороженности. Закурил и, бросая спичку под ноги, кивнул на гостей и прошел мимо. Романовская бросилась к приезжим и разыграла сцену гостеприимной хозяйки. Была возбуждена и весела, будто получила «добро» от высшего своего начальства. Зрительный портрет загадочного пассажира Сокол довольно четко рисует так: плотный крепкий старик лет под шестьдесят. Плоский нос (утиный). Живой острый взгляд из-под лохматых густых бровей. Борода клином. Усы спадают вниз по-украински. Серое клетчатое пальто. Шляпа фетровая коричневая. Брюки темные навыпуск. Прошел с небольшим чемоданчиком в вокзал. Очевидно, будет ждать поезда на Харьков. Оставил Сокола, сказав Ром., что так надо. Пусть проследит — нет ли за нами «хвоста».
Акция по ликвидации притонов, воровских шаек прошла успешно. Был взят и Юдин. Романовская всполошилась. И было чего опасаться: на Шурку она делала большую ставку. Как вскоре выяснилось, он должен был бросить бомбу в областном комитете партии, убить первого секретаря Варейкиса.
«Устоит Юдин или расколется? — мучили сомнения. — Может быть, скрыться, пока не поздно?»
Успокоил Панов. Он так комически изобразил поведение Шурки, что Ганна почти успокоилась.
— Упряжкин у меня есть из знакомых. Милиционер, как раз того округа, где Шурка живет. Взяли его в ту шумную ночь. Кирпичи с баржи переправлял какому-то спекулянту. И ведь надо же — в ту самую ночь!
Так представил ей дело Панов.
Не ждала еще беды Романовская.
Двое пиротехников, работавших в подвальном помещении жестянщика Гущина, были под неусыпным контролем чекистов. Это были те самые «гости», которых встречали на вокзале Панов и Сокол. Каждый шаг самой Романовской контролировался. И вот наступил день, когда все должно было решиться. Работникам угрозыска удалось разоблачить посланца эсеровской банды, орудовавшего в лесах Тамбова, который шел на связь с анархистами Воронежа.
На оперативное совещание были приглашены участники опергруппы, которую возглавил Бобров.
— Докладывайте, Виктор Петрович, — качнул Алексеев головой в сторону Боброва.
— После акции, проведенной в городе милицией, террористическая группа Романовской насторожилась вроде. Несколько дней ее «гости» не покидали квартиры, но потом, решив, что главной целью угрозыска действительно были воровские «малины», их ликвидация, успокоились, активизировались. По сообщениям надежных людей, работа в мастерской Гущина не прекращается теперь сутками, форсируют дело. Первым и главным объектом считаю мастерскую.
Бобров зачитал список оперативников, которые должны будут участвовать в захвате мастерской и ее обитателей. Арест Романовской взял на себя начальник особого отдела.
— Можно бы подключить к ним и Сокола, — не совсем уверенно добавил Бобров, вскинув глаза на Алексеева.
— Соколу предстоит не менее серьезная операция по опознанию в Харькове того самого пассажира, о котором докладывал Панов, — сказал Алексеев. — Пусть подготовится к ней.
Бобров в знак согласия кивнул головой и осмотрел внимательным взглядом свою боевую дружину, в которую входили смелые, испытанные чекисты.
Тревожная ночь опустилась над городом. Часа в два после полуночи морозную тишь раскололи несколько одиночных выстрелов в районе базара, потом вдруг раздался небольшой взрыв, и снова наступила тишина. А через час в кабинете Боброва вспыхнули огни. Двое мужчин плюхнулись на диван и, запрокинув головы, устало вытянув ноги, сидели некоторое время без движения, наслаждаясь тишиной и покоем.
— Как уж ты так его продырявил? — укоризненно качнул головой Бобров.
— По ногам, думал, врежу, а он присел в ту секунду. Ну и вот…
Панов резко качнулся вперед, вскочил на ноги.
— А вы? Вон у вас руки, слава богу, что вы-то своего кокнули? Могли бы и удержать…
Оба посмотрели друг на друга и расхохотались.
— Одним словом, растащили подарочек Романовской. Снова на бобах осталась, — притворно вздохнул Бобров и развел руками. — Пошли отмываться… — Он сбросил закопченный полушубок и стал засучивать рукава. — Как, слушай, глаза не опалило.
— Могло. Рвануло крепко. Как думаете, тот Винявский будет жить?
— Нам ему еще спасибо говорить надо. На себя принял пулю этого гада, террориста.
— Да, ведь он стрелял в эти бомбы, чтобы поднять все на воздух.
— А ты говоришь, зачем я его продырявил.
Неожиданно появился Алексеев. Он выслушал доклад Боброва. Строго отчитал обоих за риск.
— Как люди?
— Двое раненых. Легко. Отправили в госпиталь.
В этот миг часы гулко пробили четыре.
— Все. Отдыхайте.
Алексеев подал им свою сухую руку и приказал:
— Сейчас же по домам, товарищи!
…Ничего об этом Лешка не знал. Он в это время упивался тишиной и ласковым уютом чистенькой квартирки тети Капы. Горячий чай с молоком, мягкие шаньги, добродушное ворчание хозяйки и внимание Маши заставили его забыть обо всем на свете.
— Не знаю. Горит земля. Я, между прочим, ничего про планы ее не знаю.
— А я что, знаю?
— Ну как-никак порох перекупал. Юдин небось все выложил.
— А вы? — сердито стрельнул глазами Лешка. — Вы, значит, чистенький?
— Ну, в какой-то мере… конечно. Но я категорически… Да, да! Она ведь, знаете, она мне черт знает что предлагала, но я — нет, хватит! Плохо дело, Сокол. Плохо. Ты ведь и под фамилией другой живешь.
— А что им известно?
— Да может, и ничего. А все же…
— А Панов?
— Пока ничего не слышно. Тот хорош гусь. Вовсю помогал Романовской.
— Между прочим, деньги на порох я от вас получал.
— Ну, знаешь, это ведь еще доказать надо, — проговорил Авсенев, и глаза его блеснули безумием, лицо помрачнело. «Этот может и с дороги убрать, — мелькнуло в голове Алексея. И вдруг — звонок.
— Кажется, телефон, — испуганно метнул глаза на Лешку бухгалтер.
— Проверка, как всегда, — спокойно сказал Лешка и вышел из каморки. За ним на цыпочках — Авсенев. Он остановился у двери, замер.
— Да! — крикнул намеренно бодро и громко в телефонную трубку Алексей. — Я. Как? Все в порядке, товарищ начальник. — Лешка весело подмигнул Авсеневу и повесил на рычажок аппарата трубку. — Как обычно, — сказал он и пригласил Авсенева выпить чайку.
— Хорошо, — согласился тот. — Я вот принесу сахарку. Одну минутку.
— Да у меня есть! Не ходите!
«Как бы не улизнул, черт, — мелькнуло в голове. — А вдруг слышал, о чем говорил Бобров?»
— Не ходите! У меня и заварка есть… Любите ведь цейлонский? Я знаю! Я мигом!
— Ну хорошо. Поднимаю руки! Только уж давайте с заварочкой я сам поколдую!
— Пожалуйста! — приветливо засмеялся Лешка и засуетился. — За свежей водой сбегаю! Я быстро! Разожгите пока печурку!
Лешка схватил чайник и выбежал с ним в ограду к колодцу. Так-так, — билось сердце. «Как там сказал Бобров? Ага. Придет сотрудник ББ[2] с документами. Провести его в контору к Авсеневу. Он его арестует… Помоги, в случае чего. Началось, Леша… Началось! Обрезаем щупальца…»
— Обрезаем щупальца, — прошептал Лешка. — Это хорошо. Теперь, видно, все ясно.
Авсенева он застал у «буржуйки». Весело трещали щепки. Лешка открыл холодные еще вьюшки и поставил чайник.
— Ну вот. Это быстро. Но я успею сбегать за кренделями свежими. Тут же рядом булочная, — проговорил Лешка, метнув вопросительный взгляд на Авсенева.
— Давайте… Мне все равно, — махнул пухлой белой рукой Авсенев. — Скребет что-то здесь, — он ткнул' себя в грудь. — Предчувствие какое-то скверное. Знаешь что, Алексей, — оживился вдруг он и стал шарить, по карманам, — вот трешка, — протянул он деньги. — Возьми для меня четвертушку. Гадкое настроение.
— Ну хорошо, — мотнул головой Сокол. — А вы· тут за чаем присмотрите. Вон заварка, — указал он на железную коробочку, стоявшую в шкафчике для посуды.
Лешку несло будто на крыльях. Дорогой он осторожно нащупал в заднем кармане брюк браунинг. «В случае чего… В случае чего… Понятно, товарищ Бобров. Понятно, — неслась в голове мысль. — Только он вареный сегодня. Предчувствие! Хм. Пожалуй, оно у тебя верное, Авсенев… А стоит ли эту самую четвертинку брать?» Лешка насторожился от этой мысли и решил, что не стоит…
Он набрал кренделей, вздернул их на шпагат. «Скажу, что монополька закрыта. Поди, не успеет проверить?»
Вернувшись, он еще с порога крикнул:
— Не повезло вам… Закрыта монополька! — и вернул трешку.
— Ну и бог с ней, — вздохнул Авсенев. — Обойдемся чаем… Едва Лешка налил гостю густо-бордовой заварки, как увидел в окно незнакомого человека.
— Кто-то по двору ходит, — сказал он и торопливо вышел, не закрывая за собой дверь. — Вам кого? — спросил он громко, пятясь к каморке.
— Как пройти в контору? — спросил неизвестный, высокий, чернявый парень с красивыми, веселыми глазами.
— Можно здесь… по лестнице, — указал Лешка. — А вам кого?
Они стояли в проеме двери.
— А вы кто? — в свою очередь спросил посетитель, улыбаясь.
— Я ночной внутренний сторож…
— Очень приятно. Мне нужно видеть бухгалтера Авсенева.
В каморке раздался звон разбитой посуды. Лешка и гость резко обернулись. Авсенев стоял побледневший и широко раскрытыми глазами смотрел на пол, где валялись осколки разбитого стакана.
— Это Авсенев, — сказал Лешка и расстегнул задний карман.
Гость решительно перешагнул порог и незаметным движением руки выхватил из внутреннего кармана пиджака какую-то бумажку:
— Я из ГПУ. Ваше точное имя, отчество?
— Авсенев Сергей Петрович, — пролепетал тот белыми, как пергамент, губами. — Простите, но я не понимаю… Я…
— Вы арестованы, Авсенев. Оружие есть?
— Боже мой! Какое там оружие… Это недоразумение! — умоляюще посмотрел Авсенев на Алексея.
— Товарищ ночной сторож, обыщите его!
— Ясно! А ну, гражданин Авсенев, выворачивайте карманы…
Он быстро обыскал его.
— Следуйте вперед. Там разберемся! — сердито приказал ему сотрудник ГПУ.
В коридоре шепнул:
— Часа через два будьте у Боброва!
Алексей кивнул головой и тут же испуганно:
— За что ж вы его, а? Человек вроде смиренный.
— Знаем мы этих смиренных, — с угрозой проговорил тот и крикнул Авсеневу: — Не семените, гражданин! Успеете. Пойдемте вместе. Вот так. Будто два товарища на прогулке, поняли?
— Ура! Ура! — вполголоса, закрывая рот ладошкой, прокричал Сокол и, сбежав с крыльца, схватил пригоршню снега, скатал его в руке и запустил в забор. — Значит, накрыли? — И тут же обескураженно подумал: «А ты? И все это без тебя?»
— Тьфу, черт, как это получилось? — с досадой прошептал он — Маша… тетя Капа… А тут в это время.
Он подбежал к колодцу, сбросил с себя косоворотку и, наклонив деревянную бадью, обшитую обручами, с побелевшими разлохматившимися краями, стал плескаться студеной водой до пояса. От него повалил пар. Схватив двумя пальцами рубаху, он побежал, фыркая и отдуваясь, к себе.
На крылечке неожиданно столкнулся с Яковлевым. Заведующий магазином, как всегда подтянутый, с невозмутимым, будто навечно окаменевшим лицом, качнул своей маленькой рыбьей головкой:
— Вы с ума сошли, Сокол! Чахотку хотите схватить! Авсенева не видели?
— Счас… счас, товарищ Яковлев, — засмеялся Лешка и, заскочив к себе, выбежал из нее с полотенцем, — Авсенев? — запаленно переспросил он. — Авсенева, товарищ Яковлев, тю-тю.
— Что значит «тю-тю»? — сердито проговорил Яковлев.
— А это значит, — все еще обтираясь полотенцем, спокойно проговорил Алексей, — что бухгалтер ваш сыграл в ящик. То есть не совсем… Но вроде того.
Он весело посмотрел на сбитого с толку заведующего и, подойдя к нему на цыпочках, не в силах скрыть радости, раздельно и торжественно произнес:
— Он арестован.
— Уже? — спокойно произнес Яковлев и, повернувшись, пошел на лестницу.
— Вот так, — произнес серьезно Лешка, посмотрел ему вслед и стал одеваться.
А новое испытание уже ждало его. Вот он сейчас оденется и пойдет к товарищу Боброву. Пойдет к товарищу Боброву и скажет напрямую:
— Хватит прятать меня по этим постылым каморкам. Хочу настоящего дела.
…Виктор Петрович Бобров был почему-то хмур и чем-то недоволен. Кивнув Лешке, он качнул головой к дивану:
— Посиди, Алексей. Я вот тут одно срочное дело закончу.
Лешка прошел к дивану, который стоял у зашторенных окон, и сел на него.
— Ну как? — спросил Бобров, продолжая что-то там писать.
— Пришел вот. Вызывали?
— Аг-м… Да, да, Леша… Ты посиди.
Как хотелось видеть Лешке не строгое хмурое лицо Боброва, а сияющее, радостное… Ведь обезвредили таких вражин!
И вдруг холодком — сомнение: «А что, если ускользнула та… Самая главная?.. Вдруг… Вишь, как строчит! Может, провалились, и Бобров пишет оправдательную докладную? Не может быть!»
— Виктор Петрович! — осторожно позвал он. — Что, это самое… Всех взяли?
— Под корень.
— Уф! — выдохнул Лешка. — А я-то уже забоялся. Может, думаю, провал…
— Хм, — дернулась щека Боброва.
— Меня почему-то не взяли на операцию.
— Что? — оторвался от писанины Бобров и как-то издалека посмотрел на Лешку. — А… а… почему? — Только в этот миг дошел, видно, до него смысл сказанных Лешкой слов. — Не взяли, значит, была на то причина. — Он быстро поднялся, взял бумаги и, торопливо одернув на себе гимнастерку, пошел к двери. — Я сейчас… Отнесу вот в оперативную часть.
Лешка недовольно вздохнул.
Вернулся Бобров скоро. Он усадил его рядом с собой. Сцепив пальцы и положив руки на стол, посмотрел на него.
— Тут, брат, на тебя поступила жалоба, — произнес он, странно щурясь.
— Жалоба? — вскочил Алексей. — Какая?
— Садись, садись… Сейчас разберемся. — Бобров выдвинул ящичек стола, покопался в нем и вытащил оттуда пачку папирос. «Сухумские 500», — прочитал механически Лешка на квадратной коробке и с недоумением посмотрел на Боброва. Тот спокойно закурил, затянулся раза два и продолжал: — Жалуется на тебя комсомольская ячейка. Диспуты не посещаешь. На собраниях не бываешь.
— Я бы всегда… Но ведь время-то у меня трудно выкроить. С вечера до утра дежуришь. Немного отдохнешь — тут по заданию надо действовать…
— Ладно. Знаю. Теперь ты у нас в штате. И, пожалуй, мы тут сами виноваты, что оторвался ты от общественной жизни. Встанешь на учет в нашей организации. Понял?
— Понял, Виктор Петрович! Понял! По вашему отделу!
— Да… Не мешало бы тебе поучиться, Алексей. Парень ты ловкий, смекалистый, но в органах и многое другое надо знать.
— Я хоть сейчас.
— Знаю. К сожалению, придется нам с тобой еще потрудиться, Алексей, по другой линии.
— Ну что ж… я не против. — Алексей опустил глаза. — Только бы не сторожем.
— Это мы тебе устроим. Обещаю. А в магазин больше не вернешься, — твердо сказал Бобров. — Пошли к начальству.
…Николай Николаевич вышел из-за стола, и вдруг обращаясь к Алексею, спросил:
— Скажите, Сокол, а вы рыбачить умеете?
— Рыбачить? — удивился Алексей. — Да кто же из деревенских мальчишек не умеет? Пропадал на речке… раньше-то. Но сейчас какая рыбалка? На Дону — лед. На озерах не растаяло…
— Э-э, ты вот из лунок попытай… Это — спорт! Я в Вятке, помню, пристрастился. Ссылали туда. Наловчился таскать окуньков. Так вот, у меня мысль, — он посмотрел, добродушно щуря глаза, на Боброва. — Порыбачить, товарищи. А?
— Время-то у нас… — начал было Сосновский, но тот отмахнулся от него.
— Не спим, не едим… Это хотел сказать?
— Так оно действительно получается, — подал голос Бобров.
— Вот и прекрасно. Вот и прекрасно, — подхватил Алексеев. — Приказываю всем троим, — он вытащил из верхнего кармана френча часы и задержал на мгновение на них свой взгляд. — Так, так, через 40 минут… — Он поднял глаза. — Через сорок минут переодетые ко мне. Ясно, товарищи!
— Ясно. Только я и удить-то не умею, Николай Николаевич, — сознался Сосновский. — Вырос на камнях, считай…
— Не велико искусство. Научишься, — махнул рукой Алексеев. — К нам приглядывайся с Соколом почаще, и дело пойдет…
— А я ведь тоже ни в жизнь из лунки не рыбачил, — сознался Алексей.
— С тобой проще. Ты парень шустрый. Освоишь эту немудрую технику, — бодро пообещал Алексеев.
Тут выяснилось, что никто не имеет удочек. А Виктор Петрович был не в духе. По всему было видно, что ему не очень-то по душе эта затея. Он молчал, хмурился, старался не смотреть на товарищей. Алексеев с хитрецой поглядывал на него, улыбался.
— Удочки за мной и шофером. Так что ваше дело, товарищи, приодеться потеплее…
…На рыбалке Алексей и получил это ответственное задание.