Не успел Лешка пройти и сотни шагов, как его встретил Юдин.

— С покупочкой удачливой тебя, Алексей, — облапил он Лешку. — Давай понесу. А ты, ваше степенство, домой, домой. Таков приказ.

Лешка возмутился.

— Не базарь, чего треплешься? — сердито вполголоса проговорил он.

— Ну кипяток! А что? — осклабился тот, забирая мешок.

— Брось эти свои «степенства» к чертовой бабушке.

— Фу, господи! Да кто слышал-то?

— Ладно. Хватит.

— Ну ша. Больше этого не будет. Вот тебе мое честное благородное слово. Я пошел, а ты своей дорогой.

— Не доверяете?

— Все культурненько. Все благородненько. Всему свое время, как говорит великий Спиноза. Адью!

Лешка пошел к магазину. Но за углом дома он остановился и проследил за Юдиным.

На барахолке уже было мало людей, и белый мешок на горбу Юдина долго еще маячил перед глазами Лешки. Вот Юдин вышел на площадь, пересек ее и свернул к соляным складам. Лешка смешался с толпой, зашел в проулок, проходным двором вынырнул к тем складам. Юдин исчез.

В полуразрушенном здании в одной из комнатушек ютился жестянщик Гущин. Об этом говорила коряво написанная вывеска. Кроме него никто тут не жил. «Неужели к нему?» — думал Лешка, обходя склады и с опаской поглядывая на подвальные два окошка, едва достигавшие света.

Вернувшись домой, он позвонил Боброву. Но тот не ответил ему. «Позвонить самому начальнику?» — мелькнуло в голове, но тут же прогнал мысль. Было, во-первых, страшновато, а во-вторых, он и телефона его не знал. «Ладно, сообщу как-нибудь завтра», — решил он, готовясь к дежурству.

На другой день Бобров тоже не ответил. Лешка забеспокоился. Уехал куда-нибудь на операцию. Не иначе. Лешка надел вышитую крестиком рубаху с косым воротом, брюки, натянул штиблеты «Скороход», пошел в город в надежде на случайную встречу с Бобровым или хотя бы с Пановым. Он долго крутился по Никитинскому и Кольцовскому скверам, и вдруг кто-то хватает его сзади и закрывает ладошками глаза. Ладошки горячие, маленькие, но жесткие.

— Ой, ой! Убьюсь ведь! — воскликнул Лешка.

Раздался девичий смех, и перед Лешкой предстала смеющаяся девушка в нарядном украинском сарафане.

— Спужался?

— Маша! — обрадовался Лешка. — Ты что тут? Ну как вы там?

Она тянула его за руку и, смеясь, трясла головкой.

— Пошли, пошли, все скажу! — И у самого уха шепотом: — Я тут второй день кружусь… Все тебя выглядывала.

— Что-нибудь стряслось? — насторожился Лешка.

Маша весело смеялась и все приговаривала:

— Да, да, Лешенька. Отбился от нас. А у нас действительно случилось такое, что не приведи господи!

Лешка удивленно таращил глаза на веселую, беззаботную девушку и, конечно, не мог поверить, что случилось что-то такое, «что не приведи господи».

— Ну что? Что? — допытывался он.

— А вот придем домой и увидишь, увидишь сам, — отмахивалась Маша. Она была сияющая, счастливая. И уж, наверное, не была бы такой, если б дома было несчастье. Лешке захотелось чем-нибудь удивить и порадовать еще больше эту славную девушку.

— Стой, Маша. А ну зайдем в эту лавку, — сказал он, схватив ее за руку.

Он купил шелковую голубую ленту и два фунта конфет.

— А это тете Капе, — попросил взвесить сахарного печенья и селедку. — Она все о селедке тосковала.

Так, нагруженные покупками, запыхавшиеся от быстрой ходьбы, они подошли к маленькому домику у трех тополей.

Тетя Капа шелушила фасоль прямо на грядке. Обрадовалась. Вскочила, вытирая на ходу руки о полосатый фартучек, прослезилась, обняла Лешку.

— И где ж ты, голубь наш, пропадаешь, а? И как тебе не грех-то! Совсем ведь отбился от рук. Ну-ну, извини *меня, старуху. Знаю, знаю — работа такая. Ну проходите, проходите в хату! — и захлопотала, забегала.

Лешка, растроганный встречей, с умилением рассматривал ограду, крынки, развешанные на колья, потрескавшиеся, черные от времени углы старенького уже домика.

«Ну вот… Ничего и не стряслось. Просто Маша обманула меня. Ну и пусть. И правда, ведь столько времени не был тут».

Все по-прежнему и на кухоньке, и в чистенькой горенке. Вот разве половичков стало больше и подушек.

— А Маша меня перепугала, — стал рассказывать о встрече Лешка, когда Маша выскочила с самоваром в сени.

— У нее, Лешенька, действительно радость. Да и у меня тоже, — понизив голос, сказала тетя Капа. — Письмо получили… От Грани… Он ей там в любви объясняется… Ты только ни-ни… Ей неудобно…

— От Граньки? — задохнулся Лешка. — Откуда? Где он? Разве он не на задании?

— Уж не знаю, Лешенька. Только из Москвы пишет. Из какой-то специальной школы. Учится. И еще целый год учиться. И тебе кланяется. Пишет, что не знает твоего нового адреса. Хотел Боброву написать.

Тетя Капа передохнула и откровенно созналась, что очень рада за Машу.

— Теперь она сюда переселилась. Дед-то с хутора совсем съехал. С кордона-то. В деревню переселился. А Маша не поехала. В больницу я ее пристроила.

За столом Машенька, краснея, спросила Лешку:

— Ты не обидишься, Леш? Не обидишься?

— На что?

— Ну, понимаешь… Мы письмо от Грани получили. И куда-то я его сунула, хоть убей — не помню.

Лешка переглянулся с тетей Капой. Ну хитруля!

— Ай-яй-яй… Да как же это ты? — припадая губами к блюдцу, покачал головой Лешка. — Письмо — и вдруг потеряла!

— Так вот, — вздохнула притворно Маша. — Он тебе приветы передает. Учится хорошо.

— Ага. Учусь, говорит, хорошо. Стараюсь вовсю, — подтвердила тетя Капа. — По Лешке только скучаю.

— Во-во, по Лешке соскучился, пишет, — вставила Маша. — Вместе-то мы бы еще лучше учились. Так и пишет.

— Адрес не запомнили? — спросил Лешка.

— Запомнила, как же! — отозвалась живо Маша и, отодвинув чашку, стала загибать пальцы: — Значит, Москва, Главпочтамт, до востребования.

Лешка повторил за ней вслух, потом про себя.

— Запишешь? — спросила Маша.

— Нет. Запомнил.

— Ой ли? — не поверила Маша.

— Точно. Разбуди сонного — скажу, — усмехнулся Лешка.

— Ты не рад за него? — дрогнула в голосе Маша.

— Вот сказала! — фыркнул Лешка, избегая ее взгляда. — Конечно… Вместе бы… Но я все равно добьюсь, чтобы отправили и меня на учебу. Страсть как хочется учиться. Совсем ведь мы недоучками остались.

— Отправят, Леша. Отправят, — твердо сказала тетя Капа. — Сейчас в рабфак посылать станут из рабочего, класса, в училища разные.

***

…У своих ворот столкнулся с порученцем от Боброва.

— Пошли. Проведу.

— Разве он не у себя?

Прошли несколько улиц к речке Воронеж. У какой-то скобяной лавчонки остановились.

— Проходи, — сказал порученец и, не останавливаясь, прошел дальше.

Лешка перешагнул через порог лавки и столкнулся с Бобровым. Тот был в куртке железнодорожника. В руках огромные щипцы. Хозяин лавки пристально взглянув на Лешку, кивнул головой в сторону боковой двери. — Проходите, товарищи, — сказал он. В небольшой комнатке он оставил их вдвоем.

— Ну, докладывай, — потребовал Бобров, вытаскивая портсигар и закуривая.

Лешка рассказал о своей работе. О связях. О встрече с Романовской и, наконец, о подозрительной мастерской. Бобров позвал хозяина.

— Чья мастерская?

— Там жил жестянщик Гущин, — сказал тот. — Семьища шесть или семь человек. С куска на кусок перебивался. А сейчас вижу его частенько под хмельком. Будто человек клад обнаружил…

— Это интересно. Бери этого Гущина на себя, товарищ, — сказал Бобров.

Он тут же отпустил его и попросил рассказать Алексея о встрече с Графиней.

— Узнал?

— Наверно, сразу бы и не признал, да Панов предупредил. Здорово получается. У нее не разгуляешься. Две-три кружки и — шагом марш.

Бобров улыбнулся.

— Слушаются?

— Еще как!

— Хорошо. Передай ей: пусть найдет способ завязать знакомство с Гущиным.

— Ясно.

— Сколько взято припасов? Запомнил?

— Как же, помню. — И, немного подумав, Алексей обстоятельно подсчитал все «рейсы» с перекупленным порохом и другими припасами. — Так что теперь уже более трех пудов одного пороха набирается, пистонов более двух тыщ.

— Этих «охотников» на кордоне не приходилось видеть?

Нет, никогда раньше не встречался с ними Алексей.

— А эти отец с сыном, Виктор Петрович — эти чистые волки, — добавил он. — Что-то готовят… И зачем ждать?

Бобров задумчиво покусал свои усы. И, не глядя на парня, будто с кем-то споря, сказал резко, твердо: — Нет-нет. Только с корнями! А мы еще не знаем ничего о «профессоре», о всех связях Романовской. А идут они, по некоторым данным, далеко. За рубеж. — И, словно очнувшись: — Вот так, а тебе надо проявить себя на чем-то. Подняться в глазах Романовской. Может, она приблизит тебя к себе. Это важно.

Он прошелся по комнатушке. Остановился у полочки с книгами, вытащил одну из них и вслух прочитал:

— Сологуб… Сологуб. — И Соколу: — И что у этого Юдина с Катькой?

— Да ходит к ней…

— Ну хорошо.

Алексей вспомнил про встречу с эсером, которого разыскивали повсюду.

— А он, знаете, только в парике… Спокойно живет в городе, — взволнованно доложил Алексей. — У этой самой Романовской чуть ли уж не правая рука!

Бобров весело посмотрел на него.

— Значит, пристроился, говоришь, и в ус не дует?

— Так точно!

— Н-да… Ловкач! Ну, мы подумаем, подумаем, товарищ Сокол. Пусть он не волнует тебя. Будь здоров!

Лешка недоуменно посмотрел на него. И Панов и сам Бобров совсем вроде и не интересуются этим типом. В чем же дело?

Алексей принес изрядно потрепанный томик стихов Сологуба. (Бобров для него выпросил у хозяина. Неплохо, если он что-нибудь прочтет там одной особе весьма просвещенной.) За чтением стихов и застал его как-то Авсенев. Он взял, брезгливо морщась, книжку и удивился:

— Бог мой! Сологуб!

Лешка небрежно обронил:

— Потянуло к старому.

— Похвально, похвально, товарищ Сокол. Как это вам удалось раздобыть их?

— Какой-то из бывших целую библиотеку выволок на базар. Вот я и выбрал. Красивая на вид. Правда?

— Любопытно, — усмехнулся бухгалтер. — По переплету выбираем?

— А что, плохой разве? Да и стихи… Сами же говорите.

— Да нет. Ничего. Просвещайся, юноша. Хорошие стихи. Отменные. Изящные. — Он положил книжку, вздохнул. Покачал лысой головой, причмокивая и закатывая глаза, прочитал вполголоса какое-то стихотворение, повздыхал. — Божественная поэзия… А у нас, увы, проза. Будничная проза, увы!

— Что случилось?

— Я не могу службу покинуть. Понимаете? Работы до черта. А тут вот такое дело: пришел бездымный порох в бочонках. Наша общая с вами знакомая очень нуждается в нем. Давно просила сообщить, как только поступит. Так вот, если я записочку ей… а? Найдете время?

— А где я ее найду? — догадываясь, о ком говорит Авсенев, спросил Лешка. — У Катькиной родни?

— Нет, дорогой. Сменила она местожительство. С хозяйкой не поладила… Она вот по этому адресочку. — Авсенев подал Лешке узкую полоску бумаги. Тот прочитал: Певченская, 8.

— Пожалуйста, запомните, — попросил Авсенев.

Лешка повторил про себя адрес и отдал бумажку Авсеневу.

— Итак, жду ответа. Да, чуть не забыл. Вас спросят: «Столярное дело знаете?» Скажите: «Привычное дело». — Авсенев повертел еще в руках Сологуба, притворно вздохнул и вышел.

У булочной Лешку кто-то окликнул. Он обернулся. Вытирая мучные руки о фартук, из открытого коридора подавала знаки Катька Червонец. Она была чем-то расстроена.

— Заходи, Лешенька. Заходи, будь ласковый, — умоляюще попросила Катька.

Они спустились по невысокой лесенке в подвальное помещение. Там из открытых дверей пекарни несло сильным запахом печеного хлеба, угаром.

Катька толкнула дощатую дверь вправо и первой вошла в небольшую комнатушку, завешанную кренделями и сушками разных размеров. Тут Катька, закрыв лицо руками, плюхнулась на табурет и разревелась.

Лешка растерялся.

— Ты что? Да говори же, что стряслось? — затормошил он ее.

Та, проплакавшись, высморкалась в тот же фартук и подняла на него покрасневшие глаза.

— Туда небось идешь? — спросила она.

— Куда?

— Ну к этой… шлюхе.

— Не понимаю, — пожал плечами Лешка.

— Так уж не понимаешь, — скривила губы Катька. — А я вот возьму вас всех и продам. Вот ей-богу! — она быстро перекрестилась. — Если она не отдаст мне Шурку… Решусь, ей-богу решусь. Куда она посылала его, знаешь? Нет! А теперь ведь он совсем глаз не кажет.

— Какого Шурку?

— Ишь ты… не знаешь… Юдина, вот какого!

— Неужели ты думаешь, что Ганна будет с твоим…

Катька перебила.

— Да куда ей, старой кочерге, да такого парня! Но она сводит его с той потаскухой… С Глашкой Первушиной. Туда ведь бежишь? На Певченскую? Переехала к ней ваша красавица. Она ведь всех подпаивает. Деньгами швыряется. Кто она? Что она маракует? Может, она контра какая, а?

— Ну уж и контра. Просто скучно ей. А при чем тут Глашка?

— Как же, хозяйку и не знаешь… Вот змея подколодная. И что она за собой Шурку таскает?

— Шурка ж вроде адъютанта… А потом, он нужных людей знает, на кого положиться можно.

— Это на жуликов-то да на ловчил можно положиться? Тьфу! Нашла опору. А я Шурку хочу на путь направить. Как все жить. Осточертело все. Он ведь, Шурка-то, на все руки парень. Занесло его. Закрутила разгульная жизнь. А тут эта ведьма глазастая пристала.

— Ладно. Ты успокойся. Я поговорю с ним, — пообещал Лешка. — Только ты не смей про Ганну и ее людей болтать. Поняла? Это для тебя плохо кончится. Мне сказала — больше никому. Ни одной живой душе, иначе и Шурке твоему веревка.

— Ой, господи! Мука-то, мука какая! — простонала Катька. И, вытирая глаза, дала слово, что не будет болтать.

— А ты уж, миленький, посмотри, посмотри там: не липнет ли эта доходная Глашка к нему, а?

— Ну вот это другое дело. Посмотрю и, если надо, пристращаю, — пообещал Лешка.

— Прошу тебя, миленький… Прошу, — бормотала Катька, провожая его, все еще всхлипывая.

…Дверь в небольшом двухэтажном доме открыла» Лешке молоденькая густо накрашенная девица с высоко^ взбитой пышной прической.

— Вам кого? — спросила она. Тонкие брови ее взметнулись вверх. — Вы столярное дело знаете? — оживилась, внимательно посмотрев на Лешку.

— Привычное…

— Проходите.

Лешка одернул на себе пиджак, заглянул в овальное зеркало, висящее в коридорчике, поправил сбившийся набок галстук.

Этот галстук — целая история. Лешка ненавидел его, презирал свой, как он говорил, «приказчичий вид» и носить не имел права как представитель передового авангарда молодежи, боевой комсомолии, пошедшей на штурм старых традиций и мод, но так было нужно.

Девушка («Глашка Первушина, — догадался Лешка, — певичка и содержательница небольшого кафе») пригласила в комнату. В полумраке (окна были зашторены) Лешка разглядел Панова и Романовскую. Они сидели на мягком диванчике и вполголоса о чем-то беседовали.

— О, мон шер! — произнесла, улыбаясь, Романовская и кивнула ему. — Проходи, Алеша.

— Здравствуйте, Ганна Михайловна, — произнес Лешка сиплым голосом и прокашлялся.

— Что с тобой, Алеша? — округлила глаза Романовская. А он и сам не ожидал этой сипоты в голосе. Кашлянул еще раз. Рассердился на себя. «Неужели трусишь?»

— Просто… наглотался холодной воды. Першит что-то.

— Глашенька! Глаша! — всполошилась Романовская. — У тебя там, кажется, остался портвейн со вчерашнего?

— Немного… в графине, — отозвалась та из кухоньки.

— Налей, пожалуйста, гостю… Ему плохо.

«Вот дурень», — возмутился про себя Лешка и решительно запротестовал:

— Да не пью же я. Ничего не надо… Все будет в порядке.

— Ах уж мне эти скромницы. Ты чем-то встревожен? — настороженно следила за Лешкой Романовская. — Я вижу… Что случилось, Алеша? Тебя Авсенев направил?

Лешка поздоровался кивком головы с Пановым и сел к столу. «Смелей… смелей… Делай все так, будто ты, а не она хозяин здесь. Тебе есть что сказать», — подбадривал себя Лешка.

— Он. Откуда б мне знать, где вы. Есть новости, — сказал он спокойно и серьезно и передал разговор с Авсеневым.

— Бездымный, — прошептала она. — Наконец-то смогу выполнить просьбу одного старого знакомого. Заядлый охотник.

Она встала, прошлась по комнате, нервно барабаня пальцами по черному лаковому ремню, стянувшему ее в талии. Остановилась около Лешки. Положила руку на его плечо и доверительно произнесла:

— Я верю тебе, Алеша… Да, это хорошо, что ты пришел, за добрую весть спасибо. Ты мне поможешь?

— В чем? — не понял Сокол.

— Наверное, бездымный — дефицит и не каждому продадут его, а?

— Я не в курсе.

— Павел, поможешь?

— А сколько надо?

— Я и сама не знаю. Я запрошу его. Ладно?

Панов пожал плечами.

— А вы б, Павел, помогли забронировать часть. Ну, может, фунтов двадцать.

— Я думаю, это не сложно, — согласился Панов. — Договорюсь с продавцом.

— Вот и спасибо! — обрадовалась Ганна.

Панов играл на гитаре какой-то старинный романс.

Дрожащими пальцами Романовская достала папироску. Закурила, сделав две-три глубокие затяжки, отрывисто произнесла, обращаясь к Панову:

— Вы не забыли мою просьбу?

— Какую? Ах с квартирой?

— Можем с вами и встретить их.

— Хорошо. Спасибо.

Из кухни вышла Глашка с подносом в руке. На нем графин портвейна, рюмки. Горка моченых яблок.

— К черту! — вскочила Романовская. — Глашенька, дорогая, вот тебе… — Она открыла ридикюль и, выхватив оттуда червонец, выбросила его на стол. — Будем пьянствовать! Беги, Глашенька, за коньяком, а я тут что-нибудь приготовлю. У нас мужчины в гостях и добрая весть. Да! Познакомьтесь! — повела она рукой в сторону Лешки. Тот встал и назвал себя.

— Ой, ой, — кокетливо присела хозяйка. — Скро-ом-ный какой! Ничего, мы еще с ним, Ганна Александровна, на брудершафт выпьем! — залилась она смехом, жадно обшарив Лешку нахальными глазами.

— Браво! Браво! — захлопал в ладоши Панов. — Обломай-ка его, Глашенька!

— Да уж будь спокоен… Попадет, не выпущу из рук, — самоуверенно хохотнула та и стала собираться.

Лешка стоял как оплеванный. Ему было и стыдно, и страшно.

— Ну, ну, — подтолкнул его в бок Панов. — Садись, потолкуем.

Надев нарядный передничек, Романовская вышла из кухоньки и закрыла за хозяйкой дверь.

— Ну что, друзья? Глаша, не забудь колбасы — больше никаких деликатесов. А я тут над яичницей со шкварками поколдую.

— Нормально, — отмахнулся Панов. — Какие там деликатесы!

— Я не смогу… мне скоро заступать, — поднялся Лешка.

Его усадили, уговорили побыть с часок. До закрытия магазина еще, правда, оставалось часа три, не меньше. Лешка согласился.

Романовская закрыла за Глашкой дверь и прошла на кухню. Павел стал тренькать на гитаре.

— Слыхал? — тихо спросил он. — Едут. А марку держит. Музыканты, друзья. Знаем, какие это музыканты.

— А кто?

— Те, что из бездымного будут бомбы делать!

— Ты что?

— А ничто… — И тихо пропел: — «Пара гнедых, запряженных с зарею…»

Алексей вполголоса стал рассказывать о своей встрече с Катькой:

— Зазвала в булочную, ревет.

— Да ну? — встрепенулся Панов и тут же, бросив гитару, схватил Лешкину руку, будто железными клещами, сжал ее.

— Здорово! Ты и не догадываешься, Леша, как это в масть ложится нам!

Потом сорвался с места и побежал на кухню. Лешка не слышал их разговора. Только изредка доносились отдельные восклицания Романовской. Побледневшая, с недобро сверкающими глазами, она торопливо подошла к Лешке.

— Это правда?

Лешка пожал плечами.

— Что ж ты сразу не сказал?

— Разве это так важно? Мало ли что там не наболтает баба… Я не думал…

— Боже мой! — всплеснула руками Романовская. — Какая наивность. Повтори, повтори, о чем она говорила.

Лешка повиновался.

— Ревнивая дура! Нет, вы не знаете, как это дорого всегда мне обходится. Я-то знаю таких дур! — разволновавшись, снова забегала по комнате Романовская. — Делаешь вроде добро людям, а оборачивается злом. Она ведь что угодно наболтать может.

— Она еще сказала, что Юдин какие-то делишки затеял… Деньги мотает… Или, может, он, говорит, Глашку одаривает? — вставил невозмутимо Лешка.

— И вы спокойны! Вы, Панов! — вскипела Романовская.

— И вам не советую волноваться, — сказал тот сердито. — Надо поговорить с ней посерьезней — вот и прояснится все.

— Верно, верно, друзья мои… Нервы! Но кому это поручить, боже мой!?

— Положитесь на меня, — отозвался Панов.

— Спасибо вам… Вы самоотверженный человек, Павел Алексеевич!

— Да что там… Для дела же. А вы не расстраивайтесь. Эту Катьку можно и пристращать, а нет, так и… — Он многозначительно посмотрел на Лешку и Романовскую, — концы в воду.

Панов резко поднял руку и опустил ее.

Лешка с восхищением следил за Пановым.

«Вот дает! А как повернул ловко все это дело!»

— Надо успокоить бабенку, — сказал Панов. — Пусть она в каждой юбке не видит для себя врага. И потом, поменьше откровенничайте с ним.

— Да, да, — согласилась Романовская. — Я примирю их. Я постараюсь это сделать. И конечно… Конечно… Надо быть с ним осторожней.

— Ну вот! — весело воскликнул Панов. — Только и всего! А вы, кажется, обещали угостить нас? — наклонился он к ней и потер ладонь о ладонь.

Она подняла на него глаза. Посмотрела. Грустно улыбнулась, кивнула и решительно вскочила.

— А, будь по-вашему! — воскликнула она. — Слышите, и Глаша за вас! — она подняла палец кверху. Прислушалась. Кто-то тихо стучал в дверь.