В полуподвальном помещении было людно и душно. Где-то прямо у входа за сизым облаком дыма сидел слепой баянист. Печальные звуки старинного вальса то вплетались в многоголосицу, то исчезали в пучине пьяного смеха и шума. Панов, в черной «тройке», «при галстуке» под белоснежным воротничком, сидел за небольшим столиком и что-то рассказывал молодой буфетчице. Та, скромно поджав накрашенные губы, отворачивалась от него, весело смеялась.

Алексей притиснулся к Панову, держа на отлете руку с фуражкой. Заметив его, Панов наклонился за стойку и вытащил оттуда стул.

— Садись, товарищей, садись. А я уж думал…

В это время из-за стойки буфета с двумя кружками пива вышла молодая хозяйка. Лешку опахнула волна тонких духов, и не успел он оглянуться, как над ухом услышал ее торопливый голос:

— Здравствуй, Леша, вот мы и снова на посту.

— Галя! — поднял руку Панов. — Парочку сыра! — Он прищелкнул в воздухе двумя пальцами и многозначительно глянул на Алексея. Тот понял его: значит, не Оля, а Галя…

— Здравствуй, Галя! — кивнул он. Однако не мог скрыть от нее восторженного своего взгляда. Как она может так преображаться неузнаваемо! В лице какое-то совсем другое выражение появилось: беззаботное, глуповатое. Так может, наверно, только настоящая разведчица.

— Удивлен? — тихо спросил Панов, цедя пиво.

— Еще бы…

— Вчера у нее был экзамен. Старуха одна затащилась. Княгиня какая-то…

— Княгиня?

— Тсс.

— Ну?

— Не признала.

— Ей тут трудно будет. Известная личность в городе. Больше доверия от тех, от бывших… Вот, мол, где приходится работать архиерейской дочке. Сочувствовать будут и даже завидовать. Место ее тепленькое, выгодное… — Панов достал из кармана газету. — Там на четвертой странице, — обронил он тихой скороговоркой и, встав, поднял кружку: — Что-то музыки, братцы, не слышно! — крикнул он в зал. — Не смочить ли нам ей колеса, а?

— Смочи, смочи! — загалдели вокруг.

Алексей развернул газету. В глаза бросился заголовок небольшой статьи, подчеркнутый красным карандашом: «Маска сорвана!»

«Органами губернской прокуратуры разоблачен враг трудового народа, бывший эсер, некто Грачев Илья Захарович, обманным путем по подложным документам пробравшийся в органы юстиции на должность главного следователя городской прокуратуры. Этот «юрист» за крупную взятку дал возможность уйти из-под стражи крупным рецидивистам Свиридову и Курносову, полностью реабилитировав их как случайно задержанных крестьян из деревни Огни Калачеевского уезда. Введенная в заблуждение прокуратура дала санкцию на освобождение упомянутых преступников. Но дополнительные данные угрозыска разоблачили полную картину преступных деяний Грачева. Маска была сорвана. Однако в самый последний момент перед арестом Грачев сумел бесследно скрыться от правосудия. Прокуратура и уголовный розыск обращаются к гражданам города: будьте бдительны! Враг среди нас! Его приметы:

рост ниже среднего, блондин, полный, на голове лысина, носит пенсне, левая бровь рассечена. Одежда гражданская, штиблеты, шляпа. Приобретенный хронический насморк…»

Все это Алексей быстро пробежал глазами и вдруг вздрогнул: за соседним столиком кто-то чихнул два-три раза подряд и, натужливо дребезжа носом, стал сморкаться в платок. Алексей бросил на человека взгляд. Спиной к нему, в сером плаще, низкий, широкоплечий, на голове, даже с затылка, подернутая цыплячьим пушком, виднелась широкая лысина…

— О господи! — донеслось до Лешки прерывистое, со свистом, дыхание подозрительного субъекта. — Простыл, и не знаю где, — простонал он, обтираясь платком.

— Перцовкой, Иван Кузьмич, перцовкой лечись, — посоветовал сосед по столу. — Кто же при простуде пиво глотает!

— Сердце, дорогой, сердце… Сдают клапаны. Даже пиво нельзя.

— Ну, поехали? — прогудел вдруг голос Панова. Алексей встал. — Пойдем разными дорогами, — сказал вполголоса Панов.

— Ты этого дядьку заметил? Справа от меня сидел? — остановил его Алексей. — Это же… Ну копия, как в газете описывают. Надо позвонить Боброву.

Панов усмехнулся, лихо подмигнул ему:

— Не выйдет, Леша… Не отвлекайся. Уходи! Я тебя встречаю случайно на Садовой. Ты разыскиваешь портного.

* * *

Большая просторная комната на третьем этаже. На окнах массивные от потолка до полу шторы из зеленоватого бархата, дающие полумрак. Посредине — на точеных фигурных ножках — длинный стол, покрытый тяжелой скатертью. Через всю комнату — ворсистая ковровая дорожка до самой двери.

Их встретила миловидная румянощекая девица с белокурыми волосами и озорными веселыми глазами. Она была в цветастом фартуке. Панов поднес ей букетик ярко-красных цветов.

— Приветствую, цыпка, — сказал он и быстро прошел в комнату.

— О! — воскликнула девица и сунула нос в цветы. — А вы проходите, молодой человек, — кивнула она просто Лешке. — Вас ждут! — сказала приветливо и повесила за его спиной дверную цепочку.

Алексей взглянул на ковровую дорожку, перевел взгляд машинально на сапоги и подосадовал на свою рассеянность: надо было в коридоре пыльцу эту смахнуть.

— Ничего… Не стесняйтесь, — подбодрила его девица. — Проходите.

Алексей шагнул на отливающий голубым огнем ворс дорожки. В дальнем углу комнаты дрогнула портьера, и навстречу ему вышла высокая женщина с худыми впалыми щеками. Он услышал грудной, чуть надтреснутый глуховатый голос:

— Не стесняйтесь, Савинов. Здесь люди свои…

Алексей сделал испуганное лицо, остановился и широко открытыми глазами посмотрел на нее, потом на Панова. Женщина была в длинном черном платье с широкими по локоть рукавами. Волосы коротко стрижены. («Как у наших комсомолок, — мелькнула у Лешки мысль. — Сама… Вот какая она. В глазах действительно то ли тоска смертельная, то ли ненасытная ненависть — будто пепел запорошил их навечно».)

— Извиняюсь… Я не Савинов, — отступил он на шаг. — Зачем ты меня привел, Панов? Сказал, портной тут… Мне портного надо!

Романовская быстро взглянула на Панова. Тот усмехнулся.

— Гляжу, бродит около, — сказал он.

— Вот и отлично, — кивнула Романовская. — А вы не делайте ради бога испуганные глаза, — подошла она к Алексею вплотную и, бесцеремонно положив свои худые руки на его плечи, заглянула ему в глаза. — Вот так, братец мой, а вышитая косоворотка тебе к лицу… — Она сразу перешла на ты. — Небось мамаша своими руками вышивала? — И, вздохнув, отвела глаза. — Родному сыну… столько любви вложила… сколько ночей не доспала…

— Да нет, — буркнул Алексей. — Купил… Правда, дороговато слупили… Но ничего… — Он потоптался и решительно тряхнул своими белесыми лохмами. — Ну, я пойду. Уж вы извиняйте. Не туда я попал. И вы меня с кем-то спутали. Совсем я не Савинов… такое вот дело… — Лешка почувствовал, как жестко вцепились ее пальцы в плечи.

— Садись, — ледяным тоном приказала она. — Мы не ошибаемся.

В это время из того же угла вышел Юдин. Он быстро подошел к нему и протянул руку:

— Здорово, кореш. Не финти. Не советую.

— А чего мне финтить? Шел вот к портному, а попал в непонятную. И никакой я не Савинов, — встал он решительно. — Так что, дорогие граждане, ошибочка произошла. И тебя не знаю толком.

— А меня? — перегнулся через стол Панов.

— Тебя-то как не знать… Ты нашего хозяина племяш. — Он взглянул попристальней на Юдина. — Вроде ты приходил с ним… припоминаю.

— Ишь ты, — язвительно протянул Юдин. — Признал все же!

— Дак что там не признать. В дым пьяные были. Помню! — Алексей попытался уйти, но его усадили на стул уже мужские руки.

— Ну что вы, — завозился было Алексей и вдруг закричал: — Позвать милицию, да? Так я это быстро. Меня там знают… Чего насильничаете? Что вам надо от честного человека? Кто вы такие?

Кто-то с силой ткнул его в шею. Больно завернули за спину руки. Он болезненно сморщился.

— Говори… Ну? Мы видели твои подлинные документы, — прошипел над ухом голос Павла.

— А золотишко… царские монетки от кого прячешь, сука? — прохрипел яростно Юдин.

— О-о-о! — простонал Алексей. — Отпусти, что ли! Сволочи! Вижу — банда!..

Все захохотали. А Лешка, бросая свирепые взгляды на окружавших его мужчин, сквозь зубы цедил проклятья в их адрес и вдруг, уставившись на Панова, выкрикнул злобно: — Ты адресок портняжки подсказал… Ты! Да, да, ты!

Панов весело хохотнул. Отвернулся. Пошел на кухню.

— Ну? — подсела к Алексею хозяйка.

— Что ну? И тебе, мадам, червонцев захотелось? — огрызнулся Алексей. — Идите и берите. Хоть все. Да скорей, а то я их в помойку выброшу.

— Бедный мальчик, — качнула головой хозяйка. — Да успокойся ты. Тут нет грабителей. Мы можем произвести экс, но зачем же еще наказывать человека, властью обиженного. Не бандиты мы, Савинов… Как звать-то?

— Алексей, — насупясь, проговорил «обиженный» и с надеждой посмотрел на хозяйку.

— А по настоящим метрикам?

Алексей мял в коленях кисти рук, молчал.

— Ну?

— Какая разница? — нелюдимо отозвался он.

— Пожалуй, — согласилась она.

…Вернулся он часа за два до закрытия магазина. Прилег на койку и стал выискивать в своей игре «прорехи». Тогда за столом по правую руку от него сел Авсенев, по левую — широкоплечий невысокий дядька, молчаливый и сосредоточенный. От водки Алексей категорически отказался.

— Еще этого зелья не хватало, — с презрением отодвинул он рюмку. Ее, улучив момент, когда Романовская вышла с Катькой на кухню, тут же опрокинул в рот Авсенев, Потом в конце встречи его всей компанией пришлось успокаивать и даже отливать водой. Он набросился на Лешкиного соседа слева с бранью и упреками:

— Болтуны, демагоги. С большевиками власть делить собрались, а мы вот этой рукой башки им рубали. Мы их на осиновые суки вешали… на телеграфные столбы… Мы их душили от Омска до Семипалатинска…

— Ну и дураки, — спокойно отозвался сосед слева, глодавший куриную ножку.

Лешка в это время старательно доедал плов. Он поглядывал то на одного, то на другого и внешне казался совершенно спокойным. Когда хлебной корочкой стал обтирать тарелку (уж очень вкусным показался), подошла Романовская и, добродушно смеясь, попросила Катьку дать ему добавку.

Она так и сказала:

— Мы просим добавочку, Катя. Вижу, — похлопывая по спине Алексея, добавила она, довольная: — вижу нашу добротную крестьянскую бережливость.

И тут же отчитала Авсенева. А тот все бушевал и ничего не хотел слушать. Тогда и поволокли его Павел с Юдиным к умывальнику, а он упирался и брызгал слюной.

— Местечки делить теплые стали… Ишь ты, эсер… А где твои убеждения политические, а? Ха-ха! В прокуратуру забрался! Но их не проведешь, все равно докопаются…

Алексей пригляделся внимательней к невозмутимому соседу слева. И тут только понял, кто был рядом с ним: его ищут по объявлению! Но приметы — «лысина во всю голову», а лысины не было. Реденькие седоватые волосы закрывали даже уши и ворот пиджака. А бровь… Какая же там — левая или правая? Но точно — углом вздыблена. Значит, рассечена. Вот это да-а! Его разыскивают всюду, а он спокойно погуливает в этой компании! А на голову парик натянул, это точно.

Алексей выразительно посмотрел на Павла. Тот вскинул брови. Лешка качнул головой в сторону соседа, тот понял, нахмурился и уткнулся в тарелку.

В эту же ночь Панов побывал снова у Алексея.

— Когда я рассказал Романовской, что знаю хорошо этого сбежавшего следователя, — рассказал он, — она очень обрадовалась и уговорила меня зазвать его непременно. Что я и сделал.

— А Боброву сообщил?

— Боброву? Зачем?

— Вот здорово! — поразился Алексей. — Да он же улизнуть может!

Павел загадочно улыбался.

— Не улизнет. А сообщить успеется, Леша. Романовская приголубила его крепко. Такие люди ей нужны.

— И чего ждать — не понимаю, — возмутился Алексей. — А что это она все про порох, припасы. Экс задумали этот самый провести, да?

— Ну, нашел дуру!

— А я уж решил… Вот тут я их похлопал бы, паразитов, по одному.

— Пойми: дело наше тонкое. Похлопать мы их и на любой встрече могли бы. Надо нам как следует обосноваться в организации. А что о себе не спросишь?

— Да, правда, — спохватился Алексей. — Я тут все думал, думал…

— Порядок. Понравился. Боевика из тебя думает сделать. А пока будет к тебе первая просьба. Заметь себе: просьба! Так сама выразилась.

— Что там придумала эта селедка ржавая? — брезгливо передернуло Алексея.

— Авсенев тебе все разрисует. А мне поручено уговорить тебя.

— Ладно, а как он с тем беглым следователем, Авсенев-то? — поинтересовался Алексей.

— Помирились.

— Тоже ведь разногласия! А ягода-то с одного поля!

— Ну как же… Один жизнью все же рисковал. У Колчака-карателя служил, другой — к власти лез, приспосабливался. Вот и вспыхивает обида. Павел закурил. О чем-то задумался. Лешка на мгновение залюбовался молодым чекистом. Смуглолицый, черные брови вразлет, прямой аккуратный нос и подбородок раздвоенный и чуть-чуть выдающийся вперед. И усики узкие, короткие — к лицу.

— Сказал бы о себе, Павел. Я ничего не знаю о тебе, — попросил Алексей.

Тот встрепенулся, с удивлением посмотрел на Алексея, резко встал, прошелся по комнатушке.

— Что говорить-то? Отец где-то в ссылке погиб… В кузнице жил, деготь гнал. Оказывается, и я целый год там жил с ним, и мать. Потом уехали оттуда. Говорит, пятнадцать месяцев добиралась со мной. Где по реке плыла, где на попутной подводе ехала. В работницы-поденщицы нанималась. Раньше отец сельским учителем работал и мать тоже. Ее батька в Курске магазин имел. С капиталом был. Состоятельный. Добрались мы до него — не принял. Тут и хватили мы горького до слез. Мать частные уроки давала, жили в какой-то каморке, в подвале дома. Э-э, да что там! — Павел махнул рукой. — С твоей жизнью, Леша, рядом где-то и моя тропка виляла до самой революции. Потом мать в ЧК работала. А я перед самыми октябрьскими событиями сдавал уже экстерном за семь классов гимназии. Ушел в Красную Армию. В Первой Конной был.

— Это верно, Павел, — согласно кивнул ему Алексей и посмотрел на ходики. — Значит, говоришь, Авсенев?

— Да. Я ему скажу, что уломал тебя, с трудом уломал. — Уже уходя, вдруг вспомнил: — Этот черт, Юдин, наседает. Дай-ка монет с десяток. Пусть будет его доля. Не отцепится ведь…

Пришлось Лешке поделиться червонцами.

Стояли легкие прозрачные осенние дни. Как быстро пролетело лето!

Где-то у Дона, за Полубянским кордоном, подолгу млели бледно-розовые закаты, редели пущи. Тянуло Лешку за город, а еще больше тревожили паровозные гудки. Как там ребята? Дядю Степу целую вечность не видел. Он в настоящей буче. Вон куда кинула его революция, на самый верх, в губком. Нелегко там, поди… А кругом развелось столько этих гадов. Все всплыло при нэпе, как грязная накипь… «Придет время, и мы эту накипь снимем, — вспомнились слова политбеседчика. — Это будет революционная операция. А прежде стране на ноги встать нужно». Скорей бы уж… Смотри, как развернулись некоторые. Вон булочной хозяин, Рыжков, такого каурого выкормил. И не сам правит-то, кучер сидит на облучке.

Часов в пять перед закрытием магазина Авсенев по внутренней лестнице спустился из конторы вниз и зашел к Лешке. Он закрыл на крючок дверь и… вытащил из кармана френча пачку денег.

— Здесь полторы тысячи… Рядись, не передавай. Экономь.

— Не понимаю. С кем рядиться-то? За что?

— Пошли, — кивнул на дверь Авсенев.

Они вышли в ограду, затем на улицу и поднялись на крыльцо магазина.

— Сейчас ты увидишь их, — шепнул Авсенев и, толкнув перед собой дверь, хозяином вошел в помещение.

— Ну как, Васильевич, торгуем? — обратился он к продавцу в брезентовом фартуке.

— Спасибо. Хорошо. Порох вот не весь расфасован, — пожаловался продавец.

— Хорошо. Хорошо. Я сообщу шефу. Надо послать за тарой…

У прилавка стоял бородач. На заросшем смоляной порослью лице его хитровато поблескивали щелки глаз.

— Скупится, Васильевич, скупится, мил человек, — обратился он к Авсеневу. — Управу бы на него… а?

— Ох, жаден до припасов, Ларион Кузьмич. Ох, жаден… Десять пачек пороху отхватил, патронов две пачки — и все мало.

— Дак ведь наше дело охотницкое такое! Сегодня пых-пых, а назавтра глядь — и пусто! Как же договор-то с охотсоюзом выполнять, а? — обратился он к Авсеневу.

— Набрось, набрось ему, Васильевич… Охотник-то знатный больно, — попросил Авсенев.

Продавец поворчал, но подбросил еще три пачки пороха.

— План у него действительно напряженный, — заметил бухгалтер и одобрительно кивнул продавцу.

Проходя мимо Лешки, Авсенев толкнул его локтем и вышел. Через минуту покинул магазин и Лешка.

— Его зовут Коцубой, — проговорил Авсенев, не оборачиваясь. — Встреть его и передай поклон от Ганны Михайловны.

— Сейчас?

— Конечно.

— Понял. Значит, у него?

— У него. Да посмелей действуй.

— А поверит?

— Поверит. Добавишь: «Нужда к вам большая, Ларион Кузьмич». И все. А припасы передашь Юдину. Он тебя встретит.

***

Лешка догнал бородача у рынка. Тот, перекинув холщовый мешок на спину, спокойно шагал в направлении пивнушки «Дяди Кости». У подвала двухэтажного каменного дома, изрисованного нарядными вывесками, он догнал его.

— Гражданин, — запыхавшись, пролепетал Лешка.

— Ну, чего тебе?

— Вам поклон от Ганны Михайловны.

Бородач метнул настороженный взгляд по сторонам, потом пронизал им Лешку.

— Нужда до вас большая, Ларион Кузьмич…

«Охотник» потеребил бороду, скосил глаза на пивнушку.

— Айда, — коротко бросил он.

Они уселись за дальний столик. Мешок Ларион Кузьмич поставил в ноги, под стол.

— Тут тринадцать с порохом и одна с патронами, — сказал он приглушенно, подзывая буфетчицу.

— Знаю, — тихо сказал Лешка.

— Ишь ты, — подивился бородач и заказал кружку пива. — Употребляешь? — спросил он, сдувая пену и жадно припадая к кружке.

Лешка отрицательно покачал головой. Бородач одним духом выпил пиво и, отдуваясь, бросил:

— Похвально… А я вот, грешным делом, балуюсь.

— Сколько вам? — спросил Лешка.

— Полтораста.

— Да вы что? Сами и половины не отдали, — возмутился Лешка.

— То сам, а то купцам, — хихикнул в бороду старик.

Лешка заказал себе пирожное и стакан сладкого чая.

— Шестьдесят, — попробовал порядиться Лешка.

— Ты вот что, купец… Я не торгуюсь. Я один раз цену назначаю. Хошь — бери, не хошь — в другое место снесу. А Ганне Михайловне мое нижайшее почтеньице передашь…

— Ладно, — буркнул Лешка и передал ему пачку, завернутую в бумагу. Старик спрятал деньги за пазуху.

— Не обманул?

— Нет… Ну я, значит, Ларион Кузьмич, забираю мешок-то?

— Забирай. Я еще побалуюсь тут. И вот еще что: в субботу тут будет мой сын Спиридон. Ты его ни с кем не спутаешь. Вылитый я. И борода не удает моей. В вышитой косоворотке будет. Запомнил?

— Запомнил. Чего тут запоминать-то. Он тоже будет с припасами?

— Тоже. А ты не торгуйся. Не то время. На святое дело идет все. Чай, не глупые. Иль ты для себя приворовываешь?

— Да что вы! Просто экономлю на всем.

— Хм. Так я тебе и поверил. Ну ладно. Вот, значит, так. Ступай, а я погуляю малость! Эй, девка! Подливай!