Романовскую бесило запирательство Муратова, и все-таки какое-то время она не решалась раскрыть перед ним свои карты. И вот как-то в один из вечеров, когда они были вдвоем на ее квартире, она сделала первый шаг. Шаловливо перебирая пальцами его шевелюру, она невинно вздохнула:
— Удивляюсь вам, Виталий Ильич…
— Я тоже часто себе удивляюсь, — в тон ей отозвался Тот, сладко смежив глаза. — Кто я и зачем?
— Глупый. Так нельзя. Надо вернуться к той черте жизненной, у которой оставил первый жар души. И тогда все встанет на свои места.
— Снова о том же? — поморщился он.
— О том же. Ведь я сообщила уже о нашей встрече, и там обрадовались.
Он вскочил как ужаленный.
— Куда? Кому?
— Да не бойся. Не в ГПУ же. — Она встала с дивана, закурила. Ее начинал раздражать Муратов.
— Так кому? — допытывался он.
— Моему шефу. И, пожалуйста, без этих панических сцен. Не стройте из себя, поручик, невинную институтку. Мне-то хорошо известно, какие бывали добропорядочные контрразведчики у белой гвардии. — В голосе Романовской исчезли ласковые доброжелательные нотки. В нем звучали раздражение и горечь.
— У вас осталось что-нибудь… выпить? — упавшим голосом произнес Муратов, опустив голову.
Она достала из буфета бутылку вина.
— Ну вот так-то, милый мальчик. Это будет честней.
Он выпил.
— Что вы хотели?
— Просто дружбы… как вас — Муратов или Авсенев?
— Авсенев. Подпоручик царской армии.
— А Юденич?
— Мобилизовали.
— Понимаю. Он не контрразведчик, этот Авсенев.
— Да.
— Так вот вы спрашиваете…
— Вот именно. Я не верю, что вам понадобилась дружба со мной ради… ради…
— Любовных утех, — вы хотели сказать, не так ли? — хихикнула добродушно Ганна. — Откровенно, да.
— Что — да?
— Не только из-за этих утех…
— Тогда?
— О, все в свое время, дорогой подпоручик Авсенев.
— Я буду нужен как военный? Стрелять, взрывать?
— Вы давно не военный, Авсенев.
— Тогда что же?
— Пока… На подсобных работах, — усмехнулась Романовская, довольная тем, что наконец-то добилась своего.
— А эта подсобная работа связана с риском?
Романовская весело рассмеялась:
— Я же говорю, что в вас ничего не осталось от военного.
— Скажите, — хмурясь и не обращая на ее реплику внимания, продолжал свою линию Авсенев. — Что вы собой представляете? Вы оппозиция или… Или контрреволюционное подполье?
Романовская вспыхнула. Гордо подняв голову, отчеканила:
— Мы революционное, а не контрреволюционное подполье!
— И много вас, революционеров, если не секрет? — Он кольнул ее недоверчивым взглядом.
— Вполне достаточно, чтобы поднять народ на ликвидацию верхушки, — запальчиво произнесла она. И нервно прошлась по комнате, дымя папиросой. Остановилась у стола, сбросила пальцем пепел. — Не бойтесь, офицер белой гвардии, мы вас не заставим стрелять и бросать бомбы.
— Бомбы? — вскинул глаза на Ганну Муратов.
— Да, мы наладим их производство, но с вашей помощью. Вот тут вы нам и нужны будете. Да зажгитесь, зажгитесь прежним огнем, Муратов! Ведь вы ж горели под Петроградом, я помню!
— Там была за спиной реальная сила. Там целые офицерские полки шли, артиллерия, кавалерия. Горели, говорите? Да! И сгорели. Сгорели без остатка.
— Вы никогда не были связаны с народом. Вот и дал он вам по мордасам. А мы… всегда с народом. Мы за народную демократию, за свободу личности. Мы за Советы без большевиков. Большевики перегнули палку.
Сейчас о коммуне митингуют. Не нужна коммуния крестьянину. А горожанам этот нэп? Тоже обман. Дали инициативу частнику, а сейчас режут, давят налогом. Свою кооперативную торговлю налаживают, чтобы не дать развернуться коммерческим людям. Будет большой шум, и драка будет, Муратов! Бойтесь остаться в хвосте… Не примем, вычеркнем из списков борцов!
— Ну, я не считаю себя борцом. Я был верен военной присяге, вот и все, — вздохнул Муратов. — Чем могу быть полезен?
— Объектом. Пока объектом, Муратов. У вас под боком целый пороховой склад.
— Воровать не буду, — холодно, решительно произнес он.
— Да куда вам! — презрительно ухмыльнулась Ганна. — На такое могут пригодиться такие, как Шурка Юдин. А вы… вы нам поможете в отпуске нужных боеприпасов за деньги. Поняли, бухгалтер Авсенев? За де-неж-ки!
Прощаясь, Муратов не сказал ей ни да ни нет, и Ганна была довольна. Террорист из него уже не получится, а помогать будет. Вчера она видела Панова очень удрученным, расстроенным. Что с ним? И вот Катька все ей выложила. Пановым стоит заняться. Он человек этого нового бытия. Выдвиженец. Кажется, коммунист даже. Вспыльчив, горяч, обидчив… Что с ним?
— Уволили, — рассказывает Катька. — Под суд сдают.
— За что?
— А ведь у них так: взял в долг у лавочника фунт, скажем, икры или еще чего — взятка! Вот его будто за взятку. Да и растрата, сказывают, есть. Правда, небольшая. Сотни четыре, что ли…
— Ай-яй-яй. Такой парень.
— Верно, верно, — поддакнула Катька. — Девки за ним гужом. Вон этого нэпмача Акулова, Сонька, готова все отдать. Я, слышь, Ганна Александровна… — понизила голос Катька. — Я через своего Шурку намеки Панову на ту Соньку сделала. Чего церемонишься? Она у тяти может грабануть и всю тыщу, что тебе стоит? Побудь с ней вечерок поласковей, вот и разговор весь! — Катька махнула рукой, засмеялась, ушла. А Романовская через Шурку попросила за свой столик Панова.
«…Узнала как-то о моей — «несчастной» судьбе. Сочувствовала. Удивилась: «Неужели до суда дойдет дело?» — «Оформляют, — говорю. — У нас так: виновен — отвечай». — «Ну какая уж тут вина?» — «Страшная. Против нашей этики пошел. Моральное и нравственное разложение», — говорю ей. Покачала головой, заключила, будто про себя: «Жестокая у коммунистов мораль. Ведь вы еще молод. В другое бы время на вашу шалость и внимания не обратили. Что у того нэпмана — мошна похудела от фунта икры или одной, скажем, штуки диагонали? Ну и как же?» — «Годика три, — говорю, — присмолить могут». — «В какой жестокий век живем мы, — говорит она сочувственно. — Вы, — говорит, — нравитесь мне, Панов. Чем-то вы мне моего братца напоминаете. И я часто про себя думаю: «Вот этот Панов со своей такой счастливой внешностью…» (прошу извинить меня. Я подробно излагаю ход события и весь разговор с Романовской)… С такой внешностью вы могли бы головокружительную карьеру сделать… Я доверяю вам, поэтому буду откровенна. Не кажется ли вам/что коммунистическая мораль — это не народная мораль? Свободу, чистую свободу хотел видеть народ, а его то в одном месте, то в другом за жабры берут. Я всегда была революционеркой в душе. И мне неприятны жандармские ухватки большевиков. — Она вздохнула, подняла стакан с вином. — За то, чтобы у вас все хорошо обошлось, Панов. — И вдруг будто спохватилась: — А что следователи — твердокаменные?» — «Как сказать, — отвечаю. — Мой вроде парень податливый. Да ведь я его и знаю-то преотлично». — «А как он живет?» — интересуется. «Тянет, — говорю. — Зарплата у него не очень. А дома — жена и двое ребятишек». — «Может, клюнет, а?» Делаю удивленные глаза: «На что?» — «А так, взять да потрясти, один на один когда будете, не сотняшкой, а, скажем, пачкой в тысячу рублей!» — «Да что вы! Где мне их взять… да и страшновато»! — шарахаюсь от нее. «Бояться нечего. Свидетелей у вас не будет, а попытка не пытка. Деньгами я вас ссужу. Под расписку, естественно. Комиссионных не надо. Будут — вернете». — «Не знаю, что и делать», — растерянно бормочу я. «Берите, берите. Глупо отказываться. Не возьмет — тут же вернете обратно. О судьбе ведь вашей хлопочу!» Взял. Каюсь, не хватило сил сопротивляться ее настойчивости. Панов».
«Операция» со следователем у Панова прошла благополучно. Ему дали «строгача» по профсоюзной линии и направили «работать» в плановый отдел городского Совета.
— Ну вот, а вы трусили, Панов! — обрадовалась Романовская, принимая его как-то на своей квартире. Тут был Авсенев, Шурка и Катька. Они играли весь вечер в преферанс, пили вино и остались довольны друг другом. Похоже, Романовская сближала своих будущих подручных.
Между тем сотрудники особого отдела перехватили письмо Романовской в Харьков некоему Тямину Ивану Борисовичу. Письмо было с шифром: «Рада доложить: твои любимые грибы, Иван Борисович, помаленьку собираю. Мало дождей, но думаю, сумею банок с десяток законсервировать. Кое-чего не хватит из компонентов для консервации, надеюсь на твою помощь. Тут небо чистое. Дышится легко и свободно. И грибницы богатые. Может, сумеешь оторваться от дел и приехать? Тщу себя надеждой на скорую встречу. Ганна».
— Тямин? — удивились в особом отделе. — Нет, вы посмотрите, как смело и нахально! Надеется, что мы ничего не знаем о Дямине.
— Срочно запросите Винницу: где документы Дя-мина! Были ли они при нем в момент его убийства, — приказал Алексеев.
В тот же день послали запрос. Ответ пришел скоро. Документы при Дямине не были обнаружены. Он был просто опознан гражданами пристанционного поселка, где его все хорошо знали. По свидетельству жены Дя-мина, он всегда в командировку брал с собой паспорт. Нигде его дома не оказалось.
— Дямин — Тямин? Невинная описка на конверте? Умышленная? Безусловно, — высказал догадку Соснов-ский. — Ведь письмо все равно вручат адресату. Еще и посмеются с почтарем вместе, и сказать щри этом может хозяин: — «Вот что делает склероз с нашим братом — стариками. Письмо-то, вижу, от закадычного друга… А он-то уж, конечно, знает, что я не Тямин, а Дямин».
На такую игру в склероз и надеялась Ганна. Но она не знала о том, что чекисты давно уже знают о трагической смерти Дямина.
После донесения Панова о сближении Романовской с Авсеневым в ГПУ были срочно запрошены данные о его военном прошлом. Нет ли его в списках контрразведчиков белых армий? Не скрыл ли он от органов главное?
Из Москвы сообщили, что таких списков нет, но из архива Петроградской ЧК известно, что у генерала Юденича, дважды наступавшего на город и оба раза неудачно, были надежные друзья даже в штабе Красной Армии. Например, царский полковник Медиократский, разработавший и переславший через линию фронта план наступления на Питер войск Юденича. В контрразведке Юденича особенно выделялся своей жестокостью поручик Муратов. Он помечен погибшим. О подпоручике Авсеневе известно, что он работал в штабе. Был в числе сдавшихся Красной Армии. Служил некоторое время в ней. Демобилизовался. То, что было сообщено из Москвы, знали из автобиографии Авсенева. На что надеялась Романовская? По всем данным, она сколачивает организацию. Какую главную цель будет ставить перед собой эта организация?
Панову было предложено добиться полного доверия Романовской. Постараться внедрить в ее окружение и Сокола.
Пока Алексей ничего не знал об этом. Он только что распрощался с дорогими его сердцу обитателями домика у трех тополей.
Стоял теплый весенний вечер. У зимы уже не хватало сил, чтобы вгрызаться в землю заморозками. На деревьях птичьи ярмарки. В вечерних сумерках таял торжественный неторопливый звон церковных колоколов; последняя страстная неделя перед пасхой.
На центральных улицах и площадях — толпы народа. Мирная вроде картина. Но Алексей-то знал, что за этой всеобщей умиротворенностью скрывается другая жизнь. Тут же — рядом. И эта другая жизнь на острие, на острие незримого фронта, солдатом которого доверено быть ему. Лешка подобран внутренне, насторожен. Будто на посту часовой. И это нравилось ему, прибавляло силы.
Сегодня днем были закончены все формальности. Яковлеву его представил Панов.
— Парень что надо, дядя… Будешь как за каменной стеной, — сказал он. — Молод, а уже успел повоевать.
Высокий, сухопарый, Яковлев, близоруко щурясь, посмотрел на Лешку. Пожевал губами, рассеянно прослушал Лешкину биографию. Спросил, был ли он в милиции.
— У нас ведь боеприпасы, оружие… Сами знаете, кого попало не имеем права зачислять в штат.
Алексей достал бумажку со штампом. В ней значилось, что он, Алексей Сокол, по состоянию здоровья уволенный из Красной Армии, проверен, надежен. К охране государственного имущества допускается. И неразборчивая подпись.
— Ну что ж, — кивнул равнодушно Яковлев и показал Лешкину квартиру. Она была тут же, в помещении у лестницы, ведущей на второй этаж в контору. — Ваша квартира. Ваш внутренний пост, — коротко сказал он. — Телефон… Звонить прямо туда — в милицию…
— Ясно.
— Ну и отлично.
Комнатка под лестницей была маленькой, но уютной… В ней помещались койка, стол, чугунная круглая печь, две табуретки. Единственное окно выходило во дворик, к складам. Лешка должен был охранять магазин изнутри. Наружного сторожа не было. Бобров выписал* матрац, одеяло, подушку, пару простыней. Лешка на* себе перетащил это имущество в свою новую квартиру.,