Дело об убийстве Дямина, а что это было именно убийство, у медэксперта не возникало ни малейшего сомнения, застопорилось. Выяснив личность убитого, в городском отделе уголовного розыска столкнулись с определенными трудностями. Версия следовала за версией. Ограбление? Отпадает. Так как у Дямина наряду со служебными документами была обнаружена порядочная сумма денег. Разбился сам при переходе ручья? Берег, с которого он должен был спуститься на переход, был обрывист, крут, но, даже предположив, что он падал вниз головой, на дне ручья нужно было обнаружить какой-то твердый предмет, например, камень или кусок железа. Но ни того, ни другого не обнаружено. Ручей был чист. Дно мягкое. Вокруг — осыпи песка. Обратились к показаниям.

Из показаний жены Дямина

— Он должен был в тот день съездить в поселок Советский. Это на железнодорожном разъезде в восемнадцати верстах от города. Вам он известен, конечно. Там отделение заготовительной базы. Я пошла на рынок. Мы вместе до вокзала прошли. Обещал вернуться с вечерним пассажирским в семь пятнадцать.

Так оно и было. Он вернулся с вечерним. В кармане пиджака его обнаружен проездной билет. Побывал следователь и на разъезде. Все подтвердилось: был, проверкой занимался. Остался доволен.

Из показаний завбазой

— В хорошем настроении уезжал Иван Борисыч. Все наказывал не прозевать с заготовками картофеля для города. Овощехранилище проверил. При расставании, сознаюсь, распили бутылку вина в железнодорожном буфете.

Пошли от этой точки. Возвращение Дямина видел стрелочник станции Иванчук.

Из показаний Иванчука

Иванчук. Принял я вечерний пассажирский, собирался уходить, а сменщик где-то задержался. Гляжу, спрыгнул из вагона Иван Борисович. Идет по шпалам навстречу. Мы в соседях с ним живем.

Следователь. А почему он назад возвращался?

Иванчук. Чтоб домой, значит, идти вместе. Ну, он остановился. Подождал, когда я подойду. «Потопаем вместе?» — спрашивает. Нету, поясняю ему, сменщика. Пост бросать не имею права. А я, говорит, думал вместе с тобой пропустить стакашек портвейна, привезти, говорит, должны в чайную № 15. Это тут от нас недалеко. Наша чайная, как мы ее все зовем, потому как на всей окраине нет больше чайных. Так мы и расстались. Он вроде с досадой махнул рукой. Ну ладно, говорит, дело у тебя, конечно, служебное. Нельзя пост оставлять открытым. Вот сообщу твоей Варваре, что загулял тут и домой не тянет, всыпет она тебе на орехи. Так вот посмеялись и на том разошлись.

Следователь. Он что, любитель красного?

Иванчук. Да не сказал бы. Так, в охотку, когда стакан выпьет, ну самое большое два. Пьяным никто его никогда не видел.

Следователь. А как он с людьми? Не было ль у него врагов, недоброжелателей? Среди соседей вашей окраины, по службе…

Иванчук. По службе не скажу. Главная база, на которой служит, в городе где-то. А чтоб соседи — что вы! Очень его все уважали. Добрый он, открытой души человек.

…Дальше следствие зашло в тупик. Следователь уже с неприязнью поглядывал на порядочно раздувшуюся папку в несгораемом шкафу, на корке которой укором значилась табличка: «Нераскрытые дела». И тут возник вопрос: кто такой Дямин вчерашнего дня? Кем он был в прошлом? Не было ли убийство его местью? Жена толком прошлую жизнь мужа не знала. Они познакомились на Волге, он прибыл тогда на их станцию с продовольственным эшелоном для голодающих. Потом он вернулся в Москву и долго о нем ничего не было известно. У него, как он объяснил ей без всяких подробностей после, когда они снова встретились, были большие неприятности, и он рад, что покончил с ними раз и навсегда.

— Поедем на Украину, Настя… К моим родным местам.

Вот в двадцать первом и переехали сюда. А родных он не застал. Умерли. Одна сестра где-то живет, не то в Харькове, не то в Херсоне. Никогда ее не видела и весточек от нее не получали. О ней как-то не любил вспоминать Иван. Не дружили, похоже. «Так что это за неприятности были у Дямина в том 19-м году?» — задумались в угрозыске. Вот тогда-то и возникла новая версия. Решили запросить Центр, не очень-то надеясь на удачу. И вдруг Центр отозвался. Из Москвы сообщили: «Дямин в 1919 состоял в террористической подпольной организации анархистов «Всероссийский повстанческий комитет революционных партизан». На следствии по делу террористов покаялся, выдал явки, помог ВЧК ликвидировать все подполье. ВЧК сочло возможным оставить Дямина на свободе. Убийство его может быть местью ушедших от возмездия террористов-подпольщиков». В угрозыске облегченно вздохнули и передали дело чекистам.

Вскоре во все краевые и областные представительства ОГПУ были направлены ориентировки о розыске предполагаемых преступников. Правда, это были устные, описательные портреты их внешности, но обращалось внимание и на отдельные детали, в частности, на повышенный интерес женщины к музыкальным инструментам. Приводились в пример показания буфетчика из чайной № 15 пригорода Винницы, где Дямин и был с музыкантшей и ее партнером. «Она с заметным волнением и любовью открыла старый инструмент и на ходу, остановившись на миг, уверенно взяла несколько аккордов, но, будто чего-то испугавшись, тотчас же захлопнула крышку!» — записал в протоколе дознания следователь.

Получили такую ориентировку и в Воронежском ГПУ. Николай Николаевич Алексеев тут же вызвал к себе Боброва.

— Познакомься, Виктор Петрович, и дай ход, — сказал он, пытливо заглядывая в лицо одному из своих боевых помощников. Бобров молча уселся в кресло и внимательно прочел бумагу. Подумал, потер пальцем переносицу и, вставая, глухо обронил:

— Не густо.

— Вижу, — согласился с ним Алексеев. — Ни фамилии, ни профессий, ни особых примет…

В голосе его Бобров уловил скрытую иронию.

— Такого нам век не дождаться. Преступник не оставляет своих автографов, — усмехнулся примиряюще Бобров и вдруг, оживившись, добавил: — Между прочим, соседский мальчишка Володька, друг мой, на днях докладывал: новую учителку в школу ихнюю прислали. Теперь, говорит, отдохнем хоть от этой математики…

— Не понял, — с интересом посмотрел на Боброва Алексеев.

— У них, видишь ли, некому было вести уроки пения и музыки. Так эти уроки математикой подменяли.

Алексеев понимающе качнул головой, и тут же ожили, встрепенулись светлые пушинки на ней вместо волос. Бобров при встрече со своим начальником никак не мог отделаться от желания всякий раз сдуть эти пушинки с его головы. Уж очень, кажется, непрочно разместились они на его просвечивающем широком черепе.

— В какой школе твой знакомый?

— В шестой.

— Что ж, тебе проще простого побывать на уроке пения. Но разве только школа?

— Я понимаю. Это я разговор припомнил. Музыкантов в городе развелось немало. Думаю, надо обратить особое внимание на недавно сколоченные квартеты, эстрадные группы.

Помолчал, уходя обронил: — Будем работать, Николай Николаевич. Задача ясна. Я вот что хочу еще сказать…

— Говори, Виктор Петрович.

— По словесному портрету, она человек заметный. А вот он… — Бобров покачал головой.

— Ну, я думаю, если она всплывет у нас, до него будет рукой подать, — оптимистически заметил Алексеев.

Никто из них в этот миг не думал и не предполагал, сколько хлопот и треволнений доставит им эта особа.

Вскоре от сотрудника особого отдела Панова, который работал под кличкой Шмель, поступило донесение: «В кинотеатре «Луч света» работает пианисткой некто Романовская…» Словесный портрет сходился, можно сказать, по всем линиям. Приехала недавно. Живет одна на квартире у сродственницы Екатерины Карповой (по прозвищу Катька Червонец). Романовская — постоянная клиентка бара «Дон».

Алексеев вызвал Боброва.

— Организуйте, Виктор Петрович, фотографию этой дамочки, — приказал он. — Но, разумеется, так, чтобы она и не догадалась об этом.

Бобров обиженно поджал губы, сердито свел брови. Он не любил, когда ему напоминали о прописных истинах в практике чекистов. Алексеев, тонкий знаток человеческой психологии, постарался успокоить его:

— Не обижайся, Виктор Петрович. Нужно, очевидно, провести какую-то безобидную операцию.

— Вот я о ней и думаю, Николай Николаевич. Разрешите через часок вернуться к этому разговору?

— Согласен, — утвердительно качнул головой Алексеев и тут же уткнулся в бумаги.

Вечером того же дня на глазах Ганны Романовской в баре разыгралась безобразная сцена. Какой-то подвыпивший гражданин в поношенном армяке, стоптанных и казавшихся на одну ногу сапогах, прошел через всю залу, задевая бесцеремонно в проходах столы, и, подойдя к бильярду, у которого, как всегда, упражнялся с кием в руках Панов, стал вмешиваться в игру. Его попросили не мешать. А тот вдруг сбросил с себя армяк и, рванув рубаху, истерично стал выкрикивать, апеллируя слезливо к публике:

— Это меня, да? Заслуженного человека, да? Ах вы, бандюги проклятые! Спекулянтские морды! Меня?

Тут он неожиданно прорвался к бильярду, схватил несколько шаров и стал их швырять в разные стороны. Один из них, к ужасу Романовской, с треском и звоном снес с ее столика фужер и тарелку с жареной ветчиной. Романовская вскочила.

— Боже мой! Что творит эта скотина! — простонала она с брезгливостью и отвращением. — Неужели тут нет мужчин? — повысила она негодующий голос.

— Ах, вам настоящих мужчин, да? А я вам не угоден, буржуйка проклятая! — закричал нежданный гость и бросился к ней. Тут Панов со своим партнером Шуркой Юдиным навалились на него, заломили руки за спину и поволокли под общее оживление к двери.

— Братцы! Фронтовики! — орал тот, цепляясь ногами за ножки столиков.

В это время врывается милицейский наряд. Свидетели происшествия — Панов, Юдин и Романовская — были тоже задержаны.

— Мы вас доставим обратно, гражданочка, — заверил Романовскую начальник наряда. — Нельзя же прощать всяким нахалам. Так вам скоро и пройти по улице не дадут…

Утром на оперативном совещании Алексеев поздравил Боброва с блестяще проведенной операцией.

— Только этот пластырь придется тебе поносить, Виктор Петрович, — улыбнулся Алексеев, а Бобров схватился за раненую щеку.

— Черт, — пробормотал он беззлобно. — Это аферист Юдин. Но я ему припомню, — пообещал он.

— А припоминать, возможно, придется, — продолжал Алексеев, посерьезнев. — Юдин, по сообщению Панова, похвастался ему: «Эту дамочку «доить» можно. Катька пожаловалась ей, что я продулся, а она отсчитала двести рублей и просила передать мне. Не могу, говорит, выносить, когда вот так страдают люди от своей страсти. У меня, говорит, братец был такой же азартный. Но расписку попросила. Отдавать придется». Такой сигнал кое о чем говорит. И еще одно сообщение: дамочка усиленно обхаживает бухгалтера из охотничьего магазина… Авсенева. Он, кажется, офицер? — вскинул на Сосновского глаза Алексеев.

— Да, царский офицер. Подпоручик, — отозвался живо тот. — Компрометирующих материалов нет. Проверен. Из крестьян маломощных из-под Рязани. Офицером стал на фронте. Два Георгиевских креста имеет.

— Обхаживание Романовской подозрительно. Может, он не Авсенев, а она не Романовская? Надо заняться перепроверкой. А в охотничий внедрить смелого, решительного своего человека. Кандидатура ведь есть? Так, Виктор Петрович?

— Сокол. Я уже имел беседу с заведующим магазином Яковлевым. Он коммунист с 18-го года. Человек преданный. Освободит внутреннего сторожа. Ненадежный человек, пьющий. Завтра в газете появится объявление.

— Значит, Сокол идет туда по объявлению?

— Да.

— Хорошо. И последнее: Вячеслав Рудольфович Менжинский советует не торопиться с арестом Романовской. В архиве по делу террористической организации анархистов сохранились показания хозяйки конспиративной квартиры Марии Никифоровой. Она упоминает о казачьем атамане Розанове, активном члене подполья, и некоей Романовской, скрывшейся от чекистов Петрограда в период разгрома «Национального центра». Правда, в делах подпольщиков-анархистов участия никакого не принимала. Возможно, просто не успела. Розанов вероятный убийца Дямина. Вот так, товарищи, — заключил Алексеев. — Наблюдение за Романовской усилить. Нам нужно выйти на Розанова.

Отпустив работников, он кивнул Боброву:

— Задержись, Виктор Петрович, хочу знать о легенде Сокола.

— Продумали вместе с ним. Поступает он по своим документам, а в запасе документы отца коннозаводчика Савинова из-под Курска. Завещание. Шкатулка с царскими червонцами. Все это он надежно прячет. Молодой Савинов служил у Антонова. Был в его личной охране. Осталась страсть к лошадям. В его каморке — картинки с фотографиями лучших скакунов и рысаков России. Это для приманки. Панов, который становится все ближе к Романовской, как-нибудь в разговоре посмеется над парнем: мол, жаден, как куркуль, себе на уме. И вот тут, если Романовская проявит к нему интерес, «демаскирует» себя Сокол.

— Согласен, — кивнул Алексеев. — Пусть этот сынок коннозаводчика покажет огромную жадность к деньгам, к наживе… А связь?

— На связь выйдет Ольга.

— Продумали?

— Да, мы тут у рынка свою пивнушку открываем, — улыбнулся Бобров.

— Частную?

— Разумеется. Патент уже выправлен на Сурова.

— Это из дешифровального отдела?

— Так точно. По комплекции выбирали.

Алексеев улыбнулся:

— Похож. Не придерешься. Прямо пивная бочка. Может, он действительно пристрастие имеет к пиву? Это опасно.

— Исключено. Сердце у него барахлит.

— Жестокий вы человек, Виктор Петрович.

— Так и отдел-то ведь, Николай Николаевич, не рождественские подарки раздает, — вздыхает Бобров.

— Н-да. Это так, — суровеет Алексеев. — Не рождественские… Так значит, это Ольга.

— Так точно. С Пономаревым.

— Хорошо. Ни пуха ни пера вам, нэпманы. Считайте операцию утвержденной.

— Есть!