Ганна Романовская росла красивой девушкой. Смуглая, огромные глаза с таинственной поволокой — она не зря была кумиром женской гимназии. Горда и резка в суждениях, честолюбива. Это слегка отпугивало от нее многочисленных поклонников и создавало вокруг ее имени таинственный ореол.

Ганна считала, что рождена для большого подвига, и все ждала своего звездного часа. Училась легко. Увлекалась музыкой и… политикой. В своей комнатке она повесила на самом видном месте портрет Софьи Перовской, написанный неизвестным художником.

— Уберите, милая… Чтоб и духу ее здесь не было, — увещевала перепуганная насмерть прыщеватая немка-гувернантка.

— Это мое дело! — упорствовала Ганна. — Я преклоняюсь перед ее смелостью.

— Преклоняться перед государственным преступником…

— Перед человеком.

— О боже!.. А ну как дойдет до директора? До папеньки вашего? Да вы убьете его!

— Мой папенька демократически мыслящий человек. Он на могилу Герцена цветы возлагал в присутствии полиции.

Спор с гувернанткой продолжался недолго. Ганну вызвали к директору и велели принести портрет.

— А теперь объясните: где вы раздобыли его?

Ганна была оскорблена. Не могла же она в самом деле выдать родного отца, обедневшего помещика, либерала и чудака.

Ее лишили вакаций[1]. Сообщили отцу и на этом скандал замяли. С гордо поднятой головой Ганна приняла наказание.

— Моя Голгофа только началась! — заявила она подружкам.

Так Ганна стала героем дня. Многие из впечатлительных гимназисток мечтали в ту пору о хождении в народ.

— Ганночка, — липли они к Романовской, — ты будешь великой. Мы все пойдем к забитому нуждой простому люду и станем просвещать его…

Это льстило Ганне. Она еще больше уверовала в свою исключительность.

— Мы совершим революцию, — говорила она. — Мы откроем глаза народу. Мы заставим его поверить в светлые идеалы. Но с чего начать?

Как-то одна из подружек по секрету сообщила ей:

— Тебя ждет приятный незнакомец…

— Кто он?

— Красавчик. Кадет.

— Что ему от меня надо?

— О, пустяки, Ганна… Он просто наслышан о тебе.

Не бойся. Он серьезен, как бог.

— Он не сказал, где я его увижу?

— В соборе.

Ганна дала согласие. Может, этот кадет знает, что делать?

Кадет, худенький, с резко вздернутым подбородком и властными движениями, произвел на Ганну впечатление. Ей импонировали его смелость и простота в обращении.

— Меня зовут Сергеем, — сказал он как-то со значением, даже не улыбнувшись, посмотрел ей в лицо холодноватыми голубыми глазами. — Впрочем, это, может, вам и ни к чему… Просто я князь Нечунаев… О вас наслышан много и давно. Хочу свести с моими друзьями…

Они вышли из собора и углубились в сквер.

— Надеюсь, эти ваши друзья не…

— О, что вы! Это порядочные люди. По секрету скажу: председателем у нас граф Б. Я рядовой каменщик…

— Уж не масоны ли ваши друзья? — вскинула она насмешливо брови. — А может быть, Заратустра и прочие?

— И Заратустра, — кивнул он серьезно, делая вид, что не замечает ее насмешливого тона.

— Ах, как это мило с вашей стороны! — воскликнула Ганна, откровенно смеясь. — В наше время и вдруг эти наивные Пьеры Безуховы с беспочвенной философией.

— О! — удивился он. — Вы жаждете действий?

— Не я, а время…

— Против кого? — чуть заикаясь, спросил он.

«Да он же жандарм!» — ужаснулась Ганна, но какой-то непокорный чертик уже вскружил ей голову, она смело посмотрела на него и, краснея, выпалила:

— С деспотизмом!

— Ну, это другое дело, — как-то безразлично произнес он. — Мы тоже за всеобщее благоденствие и равноправие… Вроде оппозиционной партии. — Он понизил голос, огляделся. — Клятву даем торжественную.

— Против кого же готовитесь выступать? — поинтересовалась она, недоверчиво посмотрев на кадета.

— Мы за конституционную монархию.

— За царя, только с конституцией?

— Вот именно. Как, например, в Европе. Посидим? — он указал на беседку.

Ганна согласилась.

— Так вот. Я не боюсь посвятить вас в большую тайну.

— Люблю тайны.

Он помялся немного и, решившись, стал говорить о каком-то инициативном боевом ядре организации.

— Поймите, Ганна… вы ведь тоже дворянка… Нам всем надо действовать сообща, чтобы сохранить свои родовые привилегии… Да, царь туп и бездарен. Двор в трясине. Проходимцы и даже самые настоящие враги России под крылышком нашего самодержца… Мы ограничим его власть. Он будет для проформы подписывать указы и решения сильного правительства.

Он был, похоже, неплохим пропагандистом и оратором, этот кадет. И лицо его, кажется, незначительное, неброское с первого взгляда разгорелось. Нет, он, право же, даже приятен.

— Большевики, меньшевики, эсеры — все они одним миром мазаны: им подай революционный переворот снизу… Они заигрывают с этой серой скотинкой — народом, а лезут к власти. Самые опасные из них — большевики.

— Но, говорят, за ними народ. Им верят. У них самая справедливая программа. Так я слышала, — вставила Ганна. — Как же вы помешаете?

— Мы будем проникать в их организации.

— И это дело боевого ядра?

— Да. Мы будем взрывать изнутри. Уничтожать их вожаков.

Нечунаев предложил Ганне вступить в организацию.

— В это ядро?

— Вам будет по духу… У вас есть все качества. Вы очаровательны. Никто не заподозрит в вас подрывника…

— Но ведь надо же сойтись с этими большевиками… Да и как еще они отнесутся ко мне. Мне надо знать их программу, платформу, что ли…

— Вы талантливы, Ганна… Вам ничего не стоит даже выдвинуться в их среде, — горячо убеждал Нечуна-ев. — Я вам честное благородное слово даю — будете вожаком. Посмотрите на их окружение: сошка трудовая, так называемый пролетариат… Я не говорю о профессиональных революционерах… С ними схватки, да еще публичные, опасны. А вам они поверят. Вы обаятельны, и в глазах ваших — сама честность.

Это было романтично. Идея быть провокатором Ганне понравилась. «Нужно быть гениальным актером, чтобы играть непринужденно эту игру», — думала Ганна. Рискованно? Да, очень. А это как раз и привлекало, отвечало ее честолюбивым наклонностям.

Нечунаев познакомил Ганну с руководителями «тайного общества». Они были в масках. По манерам говорить, держаться Ганна поняла, что ее окружают представители высшего аристократического круга. На нее смотрели с вожделением, как на лакомый кусок, доступный не многим.

…Вскоре в одной из воскресных рабочих школ Саратова появилась молоденькая учительница. А через полгода самый сильный марксистский кружок этого рабочего района был провален. Руководители его арестованы. Вместе с ними была посажена в тюрьму и учительница. Но ей каким-то образом удалось «обмануть» бдительность стражи при поездке в суд. Девушка сбежала и как в воду канула.

Во время войны в 1916 году она оказалась в одной из действующих частей под Карпатами. Это была уже не та наивная гордячка Ганна Романовская.

Офицеры наперебой домогались ее любви. Но она была разборчива, умна, решительна в действиях. У русской военной контрразведки были серьезные подозрения в отношении Ганны… На кого она работает? Но разоблачить ее было нелегко. В те дни, когда русские войска без оружия, без снарядов стали откатываться назад, Ганна исчезла и появилась в Петербурге в роли гувернантки у известного адвоката Жарикова.

Пало самодержавие. К власти пришло Временное правительство. Жариков был вхож на правах друга семьи к самому Александру Федоровичу. Удостоилась знакомства с премьером и Ганна Романовская. Керенский был в ударе. Он много говорил и, захмелев порядком, стал объясняться Ганне в любви.

Он был неприятен до тошноты, этот наполеончик, «спаситель» России. И все же…

А теперь? Воронеж… Обшарпанный бар. Мерзкие морды.

А что же было? Где ты могла бы выйти из игры и спокойно уйти в мирную гавань? Ну, скажем, примириться с насилием личности, уйти, например, в какую-нибудь захолустную школу и наплевать на все и вся. Мало ли беспросветных дур так и поступили! Может, это и есть подлинное служение народу? Разве твоему отцу не простили дворянское прошлое и не проработал он в сельце, которое его отцу подарил дед со всеми потрохами, с живыми и мертвыми душами. Сколько же? Сколько лет проработал он? Да лет семь-восемь. И кем? Учителем рисования и ботаники.

— Ну нет… Я не раба, — прошептала Ганна, воспаляясь и одним залпом опрокидывая в рот полбокала вина. — Я не инфузория. Не одноклеточное существо, чтоб все простить и забыть все, до чего было близко, чем, можно сказать, уже дышала, жила — большой свет! Благосклонное внимание дворянской элиты, государственных мужей, сановников. Ах, как это было все близко, это родное по духу, по крови! И обо всем этом забыть? Простить пощечину невежественного мужлана и пасть ему в ноги и вместе с ним вопить: «Мы наш, мы новый мир построим»? Ну нет, товарищи! Не-ет! — Лицо Ганны передернула легкая судорога. Она с ненавистью посмотрела на пьяную веселящуюся толпу и, судорожно смяв сухими нервными пальцами папиросу, отбросила ее и налила снова вина.

Как же все это было? Уже который раз вот в таком горячечном нервном состоянии Ганну зовут к себе кошмары прошлого. Почему кошмары? А не боевой ли это по-настоящему путь борца за истинную свободу? Честолюбивая горячая струйка приятно коснулась сердца.

…Все, казалось, шло как по-писаному. В Петрограде «национальный центр» входил уже почти во все советские учреждения и органы. Ждали сигнала, чтобы разрядить пистолеты, бросить бомбы, штурмом взять большевистский штаб в Смольном… Войска генерала Юденича — в Царском Селе. Это было осенью. Но удивительное дело, ничего этого она не замечала тогда, шагая по Василеостровской. В ушах звенели слова Нечунаева. Да, да, это он, уцелевший на фронте, теперь был воинственно настроен уже не против «развратных царедворцев», а против возомнивших себя строителями новой жизни большевиков и с ними всякой черни. «Мы снова сила, Ганна, — говорил Нечунаев. — В такие дни грешно отсиживаться и ждать манны небесной. Надо действовать, действовать, действовать. Мы безоговорочно примкнули к «национальному центру». Мы — кадеты. К черту партийные разногласия! Нас объединяет ненависть к этим чумазым. Ненависть поведет нас и к совместным действиям. Будем спорить потом, когда возьмем власть. Ты в какой партии? Ни в какой? Это еще и лучше. Интеллектуалы с нами.

…На явке за ней настойчиво стал ухаживать Берг, высокий, стройный красавец, начальник воздушного дивизиона Балтийского флота.

— Вы же красный командир? — кокетливо щурилась Ганна.

Ах, как она нравилась тогда себе! Да и себе ли только! Вон и Берг, например. Он шутливо ответил:

— Тут и красные и синие… вон видите того лысого старичка? Боротьбист… И черные есть. Ну и, конечно, белые орлы. Так вот я из тех, которые в нужный момент меняют перья.

Ганна пожала плечами, с недоверием вслушиваясь в то, о чем говорил очередной джентльмен. Довольно чисто произнося русские слова, он говорил о том, что вот он социалист, англичанин, но глубоко понимает русское передовое общество и вместе с ним надеется на скорые перемены. Его правительство готово предоставить нужные средства, оружие, продукты патриотам России. «Правительство, — поморщилась Ганна, — говорил бы уже без обиняков — «Интеллидженс». Сколько их, рвущихся к богатствам России-матушки. И все готовы помочь, чтобы с лихвой урвать потом от общего пирога». Ганна в душе ревновала всех доброжелательных иностранцев к ее многострадальной России. Но как без них?

Здесь, на этой явке, Берг познакомил Ганну с Полем Дюксом. Тот в свою очередь с Петровской, своей помощницей и деятельной участницей «Национального центра». Сухопарая, какая-то плоская, будто вобла, она небрежно кивнула Ганне. Та вспыхнула, но сдержалась. Про себя выругала заносчивую эсерку. «Туда же, заезженная кляча». Но Петровская оказалась крупной фигурой, заметной личностью в игре, которую вел и с «Национальным центром», и с другими заговорщиками Поль Дюкс. У нее скрещивались все нити, которые по линии шпионажа шли к Дюксу.

Об этом узнала Ганна позднее, уже после разгрома и «Национального центра» и всей этой компании. Правда, Дюксу удалось уйти на этот раз от расплаты, а Берга чекисты Петерса разоблачили, и он был расстрелян как изменник.

Эту ночь под 16 июня не забыть Ганне. Кажется, весь Питер, ощетинясь штыками, поднялся против них. Облава за облавой. Обыски шли из дома в дом до самого утра. Даже особняки посольств не пощадили. Сотни арестованных. Все прахом! В последнюю минуту Петровская дала Ганне московский адрес. К Марии Никифоровой. «Человек надежный, хоть и… анархист», — брезгливо поморщилась Петровская. Это развеселило Ганну: ты смотри, как разборчива еще!

На другой день Петровскую арестовали.

Никифорова была в центре подпольной организации «Всероссийского повстанческого комитета революционных партизан». Вот это по душе Ганне! Не те слюнтявые эсерчики. Волевые, смелые люди, знавшие, на что идут и что делают. Это, оказывается, их рук дело — взрыв в помещении Московского комитета РКП (б), что в Леонтьевском переулке.

«А в Питер донеслось уже другим эхом, — вспомнила, усмехнувшись, Ганна. — Берг, кажется, шептал тогда на явке: «Здание ЦК взорвали!» И каждый из заговорщиков, наверно, вырастал в тот миг в собственных глазах. Слизняки!» Ганна презрительно поморщилась. Никифорова показала как-то на одной из прогулок опаленное гарью здание МК.

— Двенадцать — насмерть, пятнадцать — ранено, — говорит она вполголоса, и Ганна чувствует, как горда эта анархистка. — Разнесло на куски самого Загорского — секретаря МК. Ранен и известный пропагандист ЦК большевиков Емельян Ярославский, а также Покровский, Ольминский. Это была наша месть за расстрел в Харькове наших единоверцев.

— Единоверцев? — не поняла Ганна.

— Не так сказала? — усмехнулась Никифорова. — Ну единомышленников. Это были лучшие парни из руководящего круга Нестора Махно. — Она вздохнула печально. — Какие кадры погибли! Озеров, Бурдыга, Олейник, Павленко, Михалев…

— Но Махно… — смутилась Ганна. — Ведь он же командиром в Красной Армии!

Никифорова сказала сухо:

— Вот я тебя познакомлю с полковником Розановым. Он тебе растолкует про батьку Махно. Розанов — атаман войска донского. Полный бант святого Георгия имеет…

Вечером они ездили в Красково, на дачу. Тут была штаб-квартира подпольщиков-анархистов. Оборудована типография. Лаборатория, где изготавливались бомбы. «Партизаны» делились на три группы: редакция, отвечающая за выпуск листовок и газеты «Анархист», группа, обслуживающая типографию, и боевики. Боевики являлись костяком организации. Они вели экс, добывали взрывчатку, изготавливали бомбы, производили террористические акты.

Ганна была поражена. Такая четкая слаженность и разделение обязанностей! И вот это — типография, лаборатория…

— Это же каких денег все стоило!

— Конечно, — согласилась с ней Никифорова. — И денег, и усилий. Но, девочка, кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот обретет. Не так ли? А насчет денег… вот послушай. — Она достала из сумочки миниатюрный блокнотик. На листке стояли цифры. Можно подумать — номера телефонов. — Так, 12 августа изъяты деньги в народном банке в Москве; 18 августа — в отделении банка на Большой Дмитриевке; 29 августа — экс в Туле, взяли кассу патронного завода — три миллиона четыреста восемьдесят рублей.

— Вот это размах!

…Розанов сковал волю Романовской. Невысокого роста, но плотно сбитый, черный, горбоносый, с немигающим тяжелым взглядом будто свинцом начиненных глаз, он просто парализовал инициативу Ганны. В нем чувствовалась огромная сила. Ганна сняла комнату через улицу от квартиры Никифоровой. Домохозяйке отрекомендовалась музыкантшей. Оно так и было. Ганна отлично играла на пианино.

Как-то вечером, пренебрегая всякими там светскими условностями, Розанов, можно сказать, прямо ввалился со свертком в руках в ее комнату. Он довольно бесцеремонно развернул сверток, извлек из него бутылку красного вина, поставил на стол и потребовал закуски.

— А если ничего нет — обойдется и так, — тут же присовокупил он. — Была бы в ходу рюмка. — И, наливая вино, кивнул ей: — Слышал я о вас. Из обиженных, как и я, грешный.

— Вы? — не поверила Ганна. — Не похожи вы на обиженного.

— Судьбу свою хочу выправить. Как и вы. Отгадал?

— Отгадали.

— Вот так-то.

Помолчал. Достал портсигар, серебряный, с монограммой. Не спросил, а предупредил:

— Буду дымить.

— Пожалуйста. Я тоже балуюсь иногда.

— Тогда прошу! За компанию.

Закурили. Он выпустил изо рта дым кверху сквозь усы. Они свистели. Это было забавно. Стал неторопливо рассказывать про своего кумира Махно.

— Прав батька. Какая ж это революционная свобода личности, когда на тебя давят со всех сторон: то штабу фронта подчиняться, то комиссары гнут свою линию. А там из Москвы директивы. Какой же это революционный порядок? Батька по-своему повернул… Никаких давлений сверху. В селе — выборная власть. Кто люб, того и выбирай. Неугоден стал — вали его к чертовой бабушке. Дай выход инициативе каждого гражданина. Это и есть настоящее народовластие. Никаких там партий. Никаких установок. Живи сам по себе, как душа просит. Вот и программа вся. У батьки более 20 тысяч войск. Туда подамся. Простора душа просит. Здесь ведь по острию тоже ходим. Особенно после того взрыва. Чекисты активизировались. Идут почти по следу. Того и гляди за шиворот возьмут. А тут еще эти барабаны.

— Какие барабаны? — не поняла Ганна.

— Листовки, газеты… Разве не барабаны? Кричат, гремят. Так и зазывают на след…

Ушел поздно…

А потом он приходил каждый вечер. Нетерпеливый, иногда молчаливый и угрюмый, но всегда ненасытный и падкий на нее. Она боялась и ждала его. Беспокоилась, когда он почему-либо опаздывал. Боевики в те дни обдумывали взрыв Кремля. Проговорился как-то Розанов в порыве откровения.

И вдруг — провал.

Ганна только что вышла в садовую беседку. Неожиданно, где-то в домике Никифоровой, раздались раз за разом несколько глухих выстрелов. Ганна замерла. Кто-то царапнул носками сапог забор и, перевалившись через него, плюхнулся на куст смородины и замер.

А Ганна стояла у беседки, боялась пошевелиться. «Если он уходил, значит, он не мог быть чекистом. Значит, он свой человек и ему надо помочь».

— Кто вы? Вам помочь?

— Ты? — раздалось от куста. — Это ты, Ганна?

Она узнала его.

— Все! Убит Казимир. Схвачен Дямин. Надо уходить. Ты поедешь со мной в Винницу.

Уже потом узнала, что Казимир Ковалевич — это один из руководителей подполья.

Да и Дямина она вспомнила. В Виннице повстречались, где она подожгла пакгаузы. Он работал в какой-то торговой организации. Был доволен службой. Они сидели в чайной. Дямин грыз соленый сухарик и смеялся, довольный, расслабившийся.

— А помнишь, Розанов, дурни какие были, а? Подумать ведь, на кого руку-то поднимали!

— Н-да, — тянул Розанов и старался не глядеть на собеседника.

— Ну не правда, что ли? Вот меня взяли тогда, и я подумал: дурень ведь. За какие идеи страдать буду? Взял и раскаялся. И про дачу им выложил, и про всю организацию. Простили! Отпустили с богом. Иди, трудись мирно на благо всего народа. Ну а вы как? Жена? Ай-яй, и не знакомить с такой очаровательной женщиной.

— Жена.

— Тут и живете?

— Да нет. Только, можно сказать, с поезда.

— И небось жить негде, а?

— Пока действительно так. На птичьих правах.

— Так пошли ко мне. И никаких разговоров. Ни-ка-ких! У меня своя хата, сад. Жена рада будет. Поживете, а там видно будет… Ну?

— Пошли, Ганна? Все же старый товарищ… Ну спасибо тебе, брат, а то мы уж и пригорюнились.

— Старая хлеб-соль не забывается, — хлопнул портфелем по столу Дямин. — Так-то! Поехали. Тут недалече. Прямо за вокзалом, у ручья… У нас как в деревне — благодать!..

Где-то у того ручья Розанов и стукнул его рукояткой нагана в висок. Выхватил у него портфель и сунул труп головой в воду.

— Мразь продажная! — глухо проговорил он, пряча под мышку оружие. — И тебя это почти не волновало, Ганна. Правда?

— С предателями в жалейки не играют, — жестко сказала Ганна и испугалась: не слишком ли громко она сказала? Осторожно огляделась: кажется, никто в этом пьяном гаме не обращает на нее внимания. Успокоилась. Налила снова вина. Изменилось ли что за эти годы? Боль за потерянное не утихла, не притупилась, а стала, казалось, еще острее. Ненависть усилилась. Со злорадством думала о том, что происходит с Россией. Нэп возродил пауков. Повылазили из щелей Титы Ти-тычи. Ухватились за свои пироги. Сытно, пьяно. Рысаки на улицах появились. Зашумели бары и пивнушки. Баранки — связками у лавчонок частников. Колбасы. Око-роки. К довольству, сытости идет дело. Кажется, промахнулись большевики. Наступает прежняя Русь, кабацкая. Куражливая. Разве остановить частника, этого клеща? С кровью только отдерешь. Значит, на попятную? Ха, марксисты! Социализм, бесклассовое общество… А он вот он, как упырь, этот прежний класс, и прет, прет. Может, все это к лучшему? О каком социализме речь? Вот так от бара, ресторанчика, с колокольным звоном и придет старое, купеческое. Вернутся в свои поместья прежние хозяева, и все станет на место. Как было. Тогда зачем столько лет борьбы за истинную революционную свободу? А как же с этим новым классом быть — с чиновниками-большевиками? С этой новой элитой? Смириться? Голову под крыло? Нет, нет, господа-товарищи. Такое не прощается. Надо разоблачить громогласно их политику. А ты, Антон, против барабанов. Нужны они. Как бы в пору сейчас! В самый расцвет нэпа. А может, листовочку прямо от руки написанную, а? Нет, у тебя серьезней, Ганна, дело. Насторожить гепеушников?

Нашел ли в Харькове нужных людей Антон Розанов? О связях сообщил вскоре условленным письмом. А ей задание: подготовить группу верных людей. Объекты № 1 для террора: секретарь губкома партии, председатель исполкома и верхушка из ГПУ.

Пока им с Антоном удивительно везло. И это, пожалуй, лучше, что они разъехались. Антон передал ей довольно крупную сумму денег. «Зря не базарь», — наказал коротко.

Она довольно быстро и без проволочек устроилась тапером в кинотеатре, скромная одинокая женщина, потерявшая во время войны всех родных и близких, живет незаметно, но прилично.

А вот с этим бывшим морячком Шуркой Юдиным пришлось рискнуть. Проболтался доверительно: участвовал в кронштадском мятеже. Удалось скрыться. Работает на пристани, азартный игрок в бильярд. Как раз то, что нужно.

— Не могу без содрогания смотреть на сильных, молодых еще людей, пострадавших за идею, — сказала Ганна. — Брат у меня вот такой же был.

И передала Юдину двести рублей.

— Будут — отдашь. Не тороплю, — сказала она. — Небольшие сбережения. Куда мне их, одинокой!..

И привязала незримыми нитями к себе Шурку.

Есть на примете у Ганны еще один человек. Этот, пожалуй, поценней будет, если не спился. Частый посетитель бара, угрюмый, скрытный, молчаливый. Где-то видела его. Но где? При каких обстоятельствах? Зрительная память Ганну никогда не подводила. Знала твердо: уж если зацепилась глазом за что-то виденное, найдет верные приметы и вспомнит.

Вот и сегодня Ганна видит этого знакомого незнакомца. Как всегда, один за столиком в самом углу зала. Ждет, когда пиво принесут. Ковыряется небрежно вилкой в тарелке. Ковырнет — и не ест. Похоже, во власти каких-то раздумий. И всегда один… Вот он отодвинул тарелку, встал, одернул на себе пиджак, выпрямился. Офицер! Муштра выдает! Так и кажется: сейчас стукнет каблуками и раскланяется. «Так это же Муратов! Поручик Муратов! Связной к Бергу от генерала Юденича!» — чуть не вскрикнула от радости Ганна.

Все же высветилось в памяти…

Это было в тревожные дни ноября 1919-го, когда генерал делал вторую отчаянную попытку прорваться в Петроград. Немалых усилий, сметки и отчаянной храбрости стоила поручику эта смелая вылазка через линию фронта. Он едва стоял на ногах от усталости. Передав какую-то бумагу, добавил:

— Его высокопревосходительство приказал сказать вам устно… Какого черта вы медлите?.. Контрразведке нужны списки комиссаров, активных большевиков…

«Поручик Муратов…» — взволнованно думала Романовская, провожая его до двери пристальным взглядом.

Ганна не заметила, как к ее столику подошла девушка, обслуживающая посетителей бара. В последний миг Ганне бросился в глаза красивый молодой парень с лихим чубом на лбу. Он играл в бильярд с Шуркой.

«Вроде бы новичок», — отметилось где-то в голове.

— А вы все скучаете? — прервала ее раздумья девушка. — Что прикажете?

— Извините, милая… Тебя ведь Катей зовут?

— Да так вроде. А бывает по-иному. — Она вскинула кокетливо голову, засмеялась.

— Как же?

— Катькой Червонец.

— При чем тут этот самый червонец?

— Да так получилось.

— Прозвище?

— Да. По фамилии Карпова я.

— А не скажешь, Катя, кто это с Шуркой?

— А-а! Что — приглянулся?

— Ну уж так сразу, — сделала смущенный вид Ганна. — Ведь мальчик еще.

— Молодой, да из ранних. Из финотдела он. Наша хозяюшка, когда он здесь, покоя себе не знает.

— Отчего же? — наивно удивилась Ганна.

— А как же… От него ведь налоги-то. Может всяко повернуть дело. Вон булочника Рябова накрыл на чем-то, да такое обложение состряпал — полгода царапался мужик. — Девушка весело рассмеялась. — Такой он, Павел Панов.

— Принципиальный, значит, — сделала вывод Ганна.

— Настырный.

— А там вон в углу сидел? Только что ушел. Хмурый такой… Не знаешь его?

— Шурка его тараканом запечным зовет.

— Почему же? — усмехнулась Ганна.

— Да верно таракан. Все один, один. И чем-то вроде разобижен. Ни с кем не якшается. Ни во что не ввязывается. Посидит, три кружки пива выпьет, иногда — рюмку коньяку. Посидит один на один с собой и уходит…

— Странный посетитель.

— И постоянный. Изо дня в день. Вот уже с год помню его. И все за тем же столиком.

— И всегда такой?

— Всегда.

— Что-то гнетет его.

— А чего гнетет, — развела руками Катька. — Деньги имеет, говорят, в охотничьем магазине бухгалтером работает. Вон Панов, похоже, знаком с ним. Да у того Панова родной дядя Яковлев в том магазине заведующим.

— Ну а как ты живешь, Катя? — перевела разговор на другое Ганна.

— Да так… живу и живу. — Лицо ее стало озабоченным.

— Я ведь кое-что приметила… Я, знаешь, как все бабы, любопытная…

— А что такое? С Шуркой, что ли?

— С Шуркой.

Девушка опустила глаза, в них Ганна успела прочесть досаду и горечь.

— Да что Шурка. Не тянет не везет. — Она невесело рассмеялась.

— А ты всерьез на него виды имеешь?

— Пора ведь. Не маленькая. Хотелось бы семью, ребеночка своего иметь, как у всех порядочных. А эти по-глядки да шуры-муры… Сыта по горло.

— Любишь, значит?

Катю позвала хозяйка, рыхлая пожилая женщина, стоявшая за стойкой.

— Извините, — заторопилась девушка. — Скажу только, что очень уж затянули мы ее, любовь-то.

Слова Катьки Червонец чем-то тревожным отозвались в сердце Романовской. «Как все порядочные… ребеночка… семью, — звучали ее слова. — Порядочные…» Она обиженно поджала губы и через некоторое время покинула бар.

Ганна настойчиво искала случая поговорить с Муратовым. Она была убеждена, что не ошибется в нем. И вот случай представился. Они столкнулись с ним у двери при выходе из кинотеатра, в котором подрабатывала вечерами пианисткой. Кончился последний сеанс, и Ганна Романовская, порядочно уставшая, заторопилась домой. Обычно она выходила последней с контролершей, когда пустели и зал и коридор. А сегодня решила уйти пораньше и смешалась с публикой. В узком коридоре перед выходом, как всегда, давка. Прижав сумочку к груди, Ганна плыла вместе с живым потоком, почти не чувствуя под собой пола. Кто-то сзади прерывисто дышал в затылок, откуда-то сбоку несло водочным перегаром.

— О господи, — взмолилась Ганна, закрывая глаза. — Да что же это такое!

— Простите, мадам, — раздалось за спиной. — Меня тоже несет стихия. Я без руля и без ветрил.

Она с трудом повернула голову и увидела его лицо совсем рядом. Он!

— Это ужасно! — пролепетала Ганна.

Сердце ее бурно заколотилось. На улице достала из сумки платок, отошла к деревцу и стала обмахивать им лицо.

Он вышел прямо на нее. Улыбнулся, покачал головой:

— Живы?

— Как видите, дышу, товарищ Муратов, — тихо, но твердо произнесла Романовская. — А я вас часто вижу, только не здесь. И думаю: неужели товарищ Муратов не вспомнит ту сцену у Берга…

Он быстро огляделся и, сердито сдвинув брови, прервал ее:

— Извините, вы путаете меня с кем-то, мадам. Но должен вам сознаться, что я не возражаю побыть в роли некоего Муратова, если это вам угодно.

— Мне угодно, чтоб вы меня проводили до ближайшего бара. Вам он знаком.

— С удовольствием, — кивнул ей Муратов.

Так состоялась эта встреча, положившая первый камешек в создание подпольной анархистской организации в Воронеже.