— Так вот, товарищи, — начал Чугуев, усаживаясь за стол, накрытый вышитой холщовой скатертью. — За последнее время враги меняют свою тактику. Они врастают в наши советские учреждения под видом писарей, бухгалтеров, спецов разных, пользуясь тем, что пока нам без них не обойтись. Но нужен за ними партийный глаз. Поэтому во главе учреждений и предприятий выдвигаются проверенные большевики. Однако в уездные к волостные укомы зачастую под видом коммунистов пролазят вражьи элементы. Сейчас губисполком и губ-ком занимаются личными делами руководителей власти на местах. И вот мы столкнулись с делом Отвалова. Он якобы по заданию прежнего руководства губкома и ЧК вел работу с населением в неблагополучных районах. Такой документ действительно есть в уездном комитете. Подписал его Рындин. Отпечатан он на машинке. Но, как хорошо известно многим сотрудникам ЧК, оставшимся в живых после налета белоказаков, Рындин имел странную привычку: все личные удостоверения своим особо доверенным товарищам он выписывал сам. Коряво, может быть, не совсем гладко, но сам. Не доверял машинке.
— А как партийные документы у этого Отвалова? — поинтересовался Черненко.
— Они, кажется, в порядке, но есть одно «но». В архивах губернской милиции сохранился документ — донесение начальника Калачеевского отдела о разгроме кулацкой бандой продотряда питерских рабочих. Двенадцать питерцев, в том числе их командир Отвалов, были зверски убиты топорами и железными вилами.
— Как же это? — воскликнул Лешка.
— Обыкновенно. Намаялись ребята. Сутками не спали. Дотащились с обозом до глухого хутора в балке. Остановились на ночлег и заснули… Может, и охрана тоже…
— А имя, отчество того Отвалова сходятся? — подал голос Сафронов.
— Беда в том, что в донесении указана только фамилия. По документам он питерский рабочий. В автобиографии пишет, что в голодный год ушел в деревню. Сначала к родным под Тулу, потом в наши края перебрался. Был взят в органы. Работал, по легенде, у Рындина. По документам мещанина Коровина…
— Щекотливое дело, — задумавшись, произнес Черненко.
— Гранька говорит, что он посланник от городских бандюков, — присовокупил Лешка. — Ия где-то его видел…
— Вы понимаете, как это важно — не ошибиться? — предупредил Чугуев. — Где видел? В городе?
— Никак не могу вспомнить. Кажется мне, что усов тогда он не носил таких…
— А ну вот что, хлопче, — перебил его Степан, — кликни-ка сюда друга своего.
Граньку попросили рассказать, как им с Еленой удалось раскусить Коровина-Отвалова.
Он рассказал, что раскусила-то его прежде Елена.
Гранька всякими правдами и неправдами входил в доверие Анфисы. Это ему удалось. Он целые вечера просиживал в ее спальне, рассказывая то про «ужасные» чекистские застенки, то по просьбе больной читал ей священные книги.
— Не нахвалится тобой, — смеялась Елена. — Это, говорит, господь бог послал мне утешение перед смертью. Набожный, уважительный парень.
Он чистил коровник, возил из лесу хворост. Ухаживал за скотом. Одним словом, превратился в безвозмездного батрака: «Кормите — и ладно. Куда мне в такое время?»
Как-то на масленке Анфиса, поманив его пальцем, указала на сундук.
— Открой-ка…
Гранька повернул огромный ключ. Внутри замка мелодично сыграли пластинки. Сундук был набит бельем. С правой стороны — аккуратная стопа мужского, слева — женского.
— Возьми брюки, Граня… Бери, бери, не стесняйся. Это офицерского сукна. Может, и не доведется Петру-то носить… Помоги ему Христос. — Она истово перекрестилась. — А ты носи. Хочу отблагодарить тебя по-божески.
Помялся парень, но брюки взял. В эти дни, на масленке, и появился в селе городской коробейник Коровин. Он приехал на заморенном коне, запряженном в — старые крестьянские розвальни. Молодой тонконогий конь. с длинной шеей и маленькой сухой головой по всему было видно тащил непривычную упряжку. Он еле перебирал ногами. Граньке показалось, что видел такого коня в городском цирке…
Коровин торговал мелочью, которой так не хватало в деревне: иголками, пуговицами, нитками на настоящих шпульках, лентами, наперстками, бусами, маленькими круглыми зеркальцами. Торговал в обмен на яйца, масло, семечки. Было у него куска два цветастого ситчика, за который он просил только хлеб или пшено.
Его попеременно зазывали на ночевку. Торговец не отказывался. Как-то Елену у колодца встретила соседка.
— Слышь, — говорит она по секрету. — Торговец-то, видать, не простой.
— Что так? — насторожилась Елена.
— Про Петра, твоего братца, спрашивал. Друг, говорит, был на фронте. В одном окопе, говорит, вошей кормили.
— Ишь, купец нашелся, — рассердилась для виду Елена. — Разъезжает, а того и не видит, что Петро и сейчас тех вошей кормит.
Соседка сочувственно поддакнула ей.
Елена передала этот разговор Граньке. Тот сам догадался, что крутится этот Коровин со своими бусами да иголками неспроста. Не похож он на коробейника.
— И я так же думаю, — согласилась с ним Елена. — Ездить под носом у банды ни один спекулянт не рискнет. Кто же он? По какому делу?
— Подождем. Если «оттуда», от наших — даст сигнал. Должен дать!
Однажды «коробейник» встретил Елену, когда та вышла из дома.
— Тпрру! — натянул он вожжи. — Ты что ж, красавица, товаром моим не интересуешься, а?
Соскочил с саней, к ней подошел.
— Ну здравствуй, Елена Гурьяновна. И ведь не привечает городских людишек. Ай-яй-яй! Сама ведь столько годков в городе прожила!
«Ну кто же ты? Кто? — металась мысль… — Свой или враг?»
— Не встречала я вас в городе, — холодно сказала Елена.
— А у меня к тебе просьбица… Может, в дом позовешь?
«Ну наконец-то».
Елена повернулась ко двору.
— Гранька!
— Кто это?
— А тут бедолага один… пострадавший от Советов человек. Петруху знает.
— Как же, слышал про Петра, — вздохнул Коровин. — Несчастье с человеком.
Вышел из-под навеса Гранька с вилами.
— Открой ворота-то… Человек просится заехать.
— Спасибо, Елена Гурьяновна. Благодарствую.
— Заезжайте, я счас, мигом… к соседке вот, — и подняла в руке крынку.
Обернувшись еще раз к Граньке, наказала:
— Коню-то брось на ночь.
— Ладно, — угрюмо отозвался Гранька и присовокупил недружелюбно: — Ездют тут… Своей скотине уже оденки заскреб.
— А ты, милай, не скаредничай… бог велел пополам делить.
— Мало ль что он велел, — огрызнулся Гранька и пошел снова к коровнику.
…Вечером Гранька, как всегда, сидел в спаленке Анфисы, читал ей жития святых, а Елена угощала топленым молоком нежданного гостя.
Хозяйка расслышала их разговор.
— Кого это там Ленка потчует? — спросила она, подозрительно вслушиваясь.
— Так, бродяга один напросился, — небрежно бросил Гранька.
— Оттуда?.. Из лесу?
— Нет… Из города будто. Промышляет тут. Бусы да зеркальца разные выменивает на что придется.
Анфиса встрепенулась.
— А нет ли у него, милый, белого материалу?
— Нету.
Анфиса тяжело вздохнула.
— Хорошо бы на посмертную рубаху достать.
— Такого материалу весь город переверни — не сыщешь.
— И то… Времена-то, времена какие… Небось светопреставление начинается. Он не сказывал? Ох-хо. Ну читай, читай, голубь… Все мирские, все грешные дела лезут в голову, прости меня, господи… Читай!
Трое суток прожил у них «городской коробейник». Днем ездил по селу, торгуя своим немудрящим товаром, а вечером возвращался. За чашкой чая вел бесконечные разговоры о трудностях жизни, о тяжелых смутных временах. И нет-нет да заговаривал о «лесных братьях».
— Я не боюсь этого слова… Слышь, Елена? — настороженно щурясь, говорил он. — Что их загнало в лес? Несправедливость — вот что… Вон и твой брат, Петро… Страдалец за народное дело! Да, скажу от чистого сердца — истинный мужик.
Елена отмахивалась от таких разговоров.
— Страдалец! По своей глупости страдалец… — сердито говорила она. — Жил бы как все. А то загордился своими Георгиями, затуманили они ему голову, вот и сломал шею. Не замахивайся на народную власть.
— И это говоришь ты, его родная кровь?
— При чем тут кровь? Мы не дети. Соображать надо, что к чему.
— Эх, Елена, Елена, — вздохнул постоялец. — Смелая ты, решительная. Да и собой привлекательная, а судишь обо всем, как совдеповский выкормыш. Но позволь не верить тебе, а? — Глаза Коровина делались маслеными, он пытался обнять Елену.
— Отцепись, не веришь — не надо, — слабо отбивалась от настойчивого гостя Елена.
— Да, не верю. Мне ведь все известно. А пока извини — прилягу.
Он ложился тут же на деревянной широкой лавке, а Елена уходила в спаленку Анфисы, вполне спокойная, дерзко насмешливая, но стоило ей перешагнуть порог спальни, как ее охватывала непонятная дрожь и волнение. «Кто он? Кажется, теперь ясно, что не от наших. Тогда чего он тут ищет? Кто ему нужен? С какой надобностью?»
Вскоре все разъяснилось. Коровин был в тот вечер зол, взвинчен. Гранька и Елена уже знали от сельчан, что «коробейник» ищет тропку в стан к Матросу. Вот в тот памятный вечер и решил он брать быка за рога.
— Вот что, Елена, — сказал он решительно. — Мне известно: ты хорошо знаешь путь к Матросу. Ты мне его покажешь. — Одутловатое лицо его исказила легкая судорога.
Но Елену трудно напугать. Она тихонько засмеялась и налила себе чаю, забелила молоком, лукаво блеснула в его сторону глазами.
— А что я буду иметь от этого? А?
— Честное благородное слово офицера. Я буду нем как рыба, и… штуку ситца, — выпалил гость, с надеждой глядя на Елену.
Елена вдруг стала суровой, непреклонной.
— Кто вы?
— Я… я уже сказал, — прошептал пораженный Коровин.
— Чекист! — крикнула Елена, вскочив. В руках ее блеснул вороненой сталью браунинг. — Встать! Руки!
Подчиняясь ей, Коровин поднял с готовностью руки и радостно залепетал:
— Милая… милая… Как это ловко! Узнаю, — бормотал он с трогательной нежностью в голосе. — Вот я весь твой, дорогая Елена! Как ты мила! Вот мое оружие, здесь, в левом кармане. Бери, бери, дорогая! Уф! Можно сесть?
— Садитесь, — все еще сурово хмурясь, кивнула Елена. — Откровенно: кто вы и зачем к Матросу?
Коровин вдруг растроганно произнес:
— Вот она, святая наша русская женщина… Вы простите меня, Елена Гурьяновна… Мне трудно… Я так рад… — Он выхватил из френча платок и поднес к глазам. — Извините меня… нервы… столько ведь усилий. Но теперь слава богу… Я все расскажу, все. Простите мою слабость…
И — рассказал.
Гранька вдруг замялся.
— Я не имею права говорить обо всем… От кого он и зачем был послан к Матросу… Одним словом, есть в городе одно поганое гнездо.
Советуясь с Гранькой, Елена спросила:
— Что делать? Ведь он — вражина. За спиной его целая организация таких же пауков… Нам известно, кто они. Не убрать ли его?
— Но как, Елена? Надо будет о чем-то докладывать Матросу.
И тогда они пошли на риск. Разыскали с грехом пополам оберточной бумаги, потом в бане написали печатными буквами несколько прокламаций. Елена принесла самогонки.
— Я верю вам, — сказала она «коробейнику», — только обещанное на стол.
Коровин от радости хватил полный стакан самогону, крякнул и поманил к себе пальцем Граньку.
— Не в службу, а в дружбу, принеси, дружок, мой чемодан… Все будет по-честному, Елена Гурьяновна. Слово офицера.
Гранька затащил тяжелый чемодан из кладовой. Коровин достал штуку ситца… Пока Елена рассматривала материал, Гранька сунул прокламации во второй кусок.
— Какие же прокламации? — поинтересовался Чугуев.
— А вот у меня есть одна. — Гранька открыл верхний карман гимнастерки и вытащил четвертушку грубой серой бумаги.
Чугуев прочел вслух:
«Граждане!
По всей великой России и Сибири уже установлена Советская власть. Люди приступили к мирному строительству. И только наши леса кишат отступниками трудового народа, бандами и разными дезертирами. Ловите их и передавайте Советам! Помогайте органам Советской власти и ее славной Красной Армии громить бандитов! Да здравствует Советская власть!
Чугуев одобрительно кивнул Граньке.
— Потом мы несколько листовок расклеили по селу. На дома тех, кто связан с бандой. И в других местах. Пусть читает народ. Ну а потом — все известно. Елена шепнула Матросу, чтоб проверили его барахлишко. «Читал листовку-то?» — спросила она. «Читал». — «Есть подозрение…» — «Ясно. Давайте-ка я его прощупаю…»
Потом главарю банды принесли обнаруженные в штуке ситца те же листовки… Матрос встретил его оплеухой и, не слушая никаких объяснений, приказал пристрелить. Бандиты же были пьяные, и Коровину удалось уйти.
— Вот он и стал товарищ Отвалов, — усмехнулся командир отряда.
— Это мы проверим, — пообещал Чугуев, покусывая ус. — Кажется, идут…
Елену ребята застали в спаленке Анфисы. Увидев Граньку, больная расплакалась.
— Бог тебя простит, хлопец, — сказала она, припав к его руке. — Смелого он бережет, сам не плошай. Я все знаю. Разорили вы воровское гнездо, тому и быть. Сколь Петру-то говорила и укоряла… не послушал. А орлы-то — народ. Замахнулся на него — быть битому. Это не притча. Это быль. Уезжаешь?
— Уезжаю.
— Ну спасибо тебе, добрый хлопец, за все. Спокойней мне как-то с тобой-то было.
— Ничего. Поправитесь еще… Вот утихомирится все. Люди за жизнь возьмутся. И вам полегчает.
Анфиса скорбно покачала головой…
— Куда уж мне? Зачем? Кому я нужна в этой новой-то жизни? Я уж за Петром, чую — нету его на белом свете. А зовет, зовет…
Весь вечер Елена суетилась, замесила квашню, поставила ее на печь.
— Напеку вам на дорогу лепешек, чтоб до города не побирались. Сала положу.
— Да зря ты, — пробовал не совсем уверенно отказываться Гранька.
— Ишь ты, рад не рад удрать из деревни. А я вот тут совсем одна остаюсь.
Она спрятала от ребят глаза, и Лешка понял ее: привыкла она к Граньке. И опасность, может, их как-то сблизила. Жалко ей отпускать парня. И свое горе скрывала в хлопотах по отъезду.
К вечеру сделала вареники с творогом и все угощала парней. А потом вдруг приказала снять гимнастерки. Ребята сначала запротестовали, но куда там!
Ребята сняли гимнастерки. Елена вытащила из печи ведерный чугун с горячей водой и стала вычерпывать воду в деревянное корыто. Клубы пара поднялись к потолку.
— Вы вот что, хлопцы, — растягивая слова, певуче произнесла Лена, смахивая с лица испарину, — шубенки на плечи и тикайте к бане. Один хворост, другой воду — банька готова. Без бани я вас не выпущу со двора. Уяснили?
— Так точно! — весело, в один голос ответили ребята и стали торопливо одеваться.
— О це гарно, — похвалила Елена. — Яки ж вы у меня послушные та расторопные…
За чаем после жаркой бани распаренные и присмиревшие парни лениво цедили из блюдец горьковатый настой из душнички и больше косились на Елену, которая, закончив дела, плюхнулась к столу рядом с Грань-кой и, шумно вздохнув, стала подливать чай.
— Пейте, пейте, хлопцы. Тут у нас воды вдоволь и сухари есть. Вприкуску, заместо сахара.
Потом вдруг остро заинтересовалась судьбой Коровина-Отвалова. Гранька хотел отделаться общими словами, но она потребовала подробностей.
— Ну что тут… Привел его Макаров. Он так по-хозяйски, свободно держится. Сбросил на подоконник кубанку, повязку на голове и левой щеке поправляет. «Я с удовольствием слушаю вас, товарищи», — говорит, садится у стола и кисет из кармана тянет. «Что у вас со щекой?» — спрашивает Черненко. «Царапина, соскользом пуля прошла». Отогнул повязку, а Лешка как закричал: «Узнал! Это он! Смотрите, порох на щеке! Синюшный!» А Коровин-Отвалов вытаращил глаза, вскочил, потом со всего маху так и припечатался на табурет. Смотрит на Лешку и слова не может сказать.
С ребят слетел сон. Они весело рассмеялись.
— А почему припечатался на табурете? — заинтересовалась Елена.
— Я вспомнил его, — сказал Лешка. — В вагоне встречал. Тогда, правда, без усов он был и выпивши…
Лешке пришлось рассказать Елене, как он путешествовал по вагону, выполняя задание Боброва.
— Так это он был?
— Ну да, — закивал Лешка. — Я глянул и сразу вспомнил. Это он тогда моего дядьку, который зазвал меня из тамбура в вагон, сватал отыграться. Видно, тот просадил немало в карты. Ну а этот еле языком ворочал. И злой как черт был. Цыкнул на него, тот и отцепился. Так вот все и произошло.
— Да, — кивнул Гранька. — Леша здорово помог. В самый раз припомнил, что надо. Теперь разберутся, не он ли держал связь с хозяином Полубянского кордона. Щека приметная. Маша сразу его узнает.
— А стрелял в кого-то из нас не он ли? — присовокупил догадку Леша.
— В вас? — удивилась Лена. — Когда? Где?
Пришлось ребятам и про этот случай рассказать Лене.
— Размотают, там все размотают, — пообещал Гранька, выходя из-за стола.
— Сколь ниточке не виться… — подтвердила Лена. Лешка вдруг расхохотался.
— Ты что? — спросил Гранька.
— Вспомнил, как его тут царапнул по загривку этот самый… ваш крестный Макаров, — сквозь смех вырвалось у Лешки, напомнив Граньке и Лене неприятные минуты ареста.
— Псих ненормальный какой-то, — опустила глаза Лена. — А еще в особом отделе.
— Ему досталось от дяди Степы и командира отряда. Горячий больно, — сказал Гранька и отодвинул от себя, порожний стакан. — Спасибо. Хватит. Ты к своим разведчикам не пойдешь? — обратился он к Лешке.
— Пойду, — поднимаясь из-за стола, кивнул Лешка.
— Погоди, — вскочила Лена. — Я счас. Гимнастерка-то небось высохла. Рубелем ее покатаю.
Вечером того дня состоялся сельский митинг, на котором Чугуев огласил постановление Советского правительства об амнистии участникам банд, добровольно сдавшим оружие и вернувшимся с повинной в Советы. Тут же был избран сельревком, в который по рекомендации Чугуева была введена и Елена. Многие из сельчан встретили это выдвижение с недоверием — а как же братец ее?
— Не волнуйтесь, — сказал Чугуев. — Разобрались в ЧК.
А утром горожан проводили до ближайшего железнодорожного разъезда сафроновские ребята.
Граньке Лешка посоветовал передать своего коня — Орлика — Ахмету:
— Никто так из нас не любит коней, как Ахмет, а его Воронко сломал копыто.
— Не конь — аргымак! — горящими глазами осматривая Орлика, причмокнул Ахмет. — Со мной не пропадет… Сам кушай — ему кушай. Сам пей — ему давай… Сам не кушай — ему кушай.
Гранька, подозрительно сморкаясь, все почему-то отворачивался и смотрел куда-то в степь. Услышав последние слова Ахметки, Гранька, не скрываясь уже, вытер рукавом полушубка нос и припал лицом в гриву коня.
— Моя это понимает… Моя понимает… — растроганный, скороговоркой проговорил Ахмет. — Настоящий человек шибко коня любит. Большой человек будет… Не беспокойся: Ахметка погибай, коня выручай. Такой закон есть. Не беспокойся.
…Вот и полустанок позади. Товарные вагоны, толкая друг друга, шарахались из стороны в сторону, громко выстукивая свои позывные на рельсах: тра-та-та-трах-трах… тра-та-та…
Гранька угрюмо смотрел в степь. Там, то выныривая из-за кустов, то вдруг пропадая среди них, мелькала группа всадников. Вот их поглотил овраг.
Гранька тяжело вздохнул.
…Никто из ребят — ни Лешка, ни Гранька — и не предполагали, что эти последние часы, проведенные ими вместе, надолго разведут их пути в разные стороны. Гранька вернулся в Воронеж победителем. Он не только успешно выполнил боевое задание, но и привез добрый «трофей»: вместе с ним двое бойцов из отряда Черненко этапировали в ЧК Отвалова-Коровина, добивавшегося связи подпольного центра офицерского контрреволюционного заговора с бандой Матроса. А через месяц, в мае, Гранька включился в новую операцию с группой чекистов по обезвреживанию валютчиков и спекулянтов.
…Между тем Лешка вернется в город в том же мае месяце в составе кавалерийского дивизиона, но Граньку уже не застанет, а через несколько дней их дивизион вольется в одну из чекистских частей, по тревоге будет погружен в эшелон и отправлен в далекую, неизвестную Фергану на ликвидацию басмаческих банд. И не раз и не два придется Лешке обагрить свою шашку кровью в жарких мимолетных схватках с бандитами Джунаид-хана и Ибрагим-бека под Хивой и Бухарой, сражаться под Ошей и Кокандом с бандитами Усмана Алиева. В последнем бою с басмачами Вахманкула снимет его с седла вражеская пуля, и будет отправлен он на излечение в Семиречье.
Почти четыре года не был Лешка в родных краях. Тосковал по светлым плесам тихого Дона и речке Иню-тенке. Виделся ему город, вымытый дождями, обласканный солнцем, уютный и красивый. Всего одну весточку и получил он от Граньки за все эти годы. Похоже, не было у парня времени, чтобы обстоятельно рассказать о своем житье-бытье. А видать, обрадовало его письмо Лешкино, которое он отправил из Семиречья. Столько упреков наговорил и от себя, и от тети Капы, и от Маши. А как было писать Лешке, когда он, будто перекати-поле, сегодня здесь, а завтра — там. И есть ли у той пустыни обратный адрес?..
«Служу там же, — пишет Гранька. — Работа всего забирает без остатка. Нэп дает нам прикурить. Знал бы ты, сколько поганых грибов повылезло наружу. На днях «Черную биржу» прихлопнули. Шум был большой. Ты давай быстрее поправляйся, Леш. Я тоже, брат, истосковался по тебе. Тетя Капа прихварывать стала… Маша в больнице работает. Все мы тебя ждем не дождемся. Вижу часто Наташу Ишутину. Она в горкоме комсомола орудует. Про тебя спрашивала. А старик Мироныч, батька ее, сильно сдал, но паровоза своего не бросает. Степана Чугуева в губком партии взяли. Встречаемся иногда. А позавчера, кажется, показал ему твое письмо. Обрадовался. «Объявился-таки, — говорит. — Ну, молодец… Такие парни зазря не пропадают. Тереби, — говорит, — его, тереби, чтоб до дому возвращался целехоньким».
Так что давай, Леха, кончай отлеживаться и приезжай домой».
Наизусть Лешка выучил то письмо, да разве в его желании дело! Вот что-то не совсем уверенно левая рука себя чувствует. Забросишь ее за голову — тут же в лопатке заколет. И жаловаться вроде бы ему неудобно как-то врачу, а придется, потому что черт ее знает, как она поведет себя в гражданке. Рука-то и задержала его еще на целых полтора месяца.
— Ну как, Алексей Иванович? Доволен ремонтом? — смеется главный хирург на обходе.
— Еще бы, доктор, — смущенно улыбается Алексей.
А смутило скорей всего это самое «Алексей Иванович». Всем сердцем он уже летел из госпиталя. Но пустят ли еще?
— Отлично, — говорит доктор. — Завтра на комиссию, — кивнул он своему ассистенту.
А на комиссии решили «демобилизовать в запас».
— Счастливой дороги вам, товарищ Сокол… Постарайтесь не попадаться больше на пути вражеской пули!
— Постараюсь, — заверил хирурга.
А что еще скажешь? Получил он свою шинельку кавалерийскую, буденовку, сапоги с отчаянным скрипом, подхватил свой фанерный некрашеный чемодан — и на вокзал. И снова — Воронеж.