…Гранька без особых происшествий добрался тогда до Ветловки. Ему первая встречная баба тут же ткнула пальцем в крестовый, крытый листовым железом, дом, стоявший на виду всей деревни.
Гранька имел задание проникнуть в банду «зеленых» и нащупать связи бандитов с Воронежским подпольем анархистов, которое, по некоторым данным, существовало и настойчиво налаживало контакты с бандитами как в городе, так и за его пределами.
Сестра Петра Карпухина Елена, малограмотная, но-разбитная смышленая молодая бабенка, к тому же миловидная и смелая, овдовела в девятнадцать лет, пробив со своим мужем Григорием менее года, и вынуждена была уйти в экономки к одному из воронежских купцов, разбогатевшему на поставках фуража для армии во время войны с Германией.
Гранька узнал, что Григорий был начитанным человеком.
— Он состоял даже в каком-то тайном рабочем кружке, — рассказывала Елена.
— А откуда ты знаешь? — усомнился Гранька.
— Ну ты хватил, — поджав полные налитые губы, обиделась Елена и тут же отмахнулась от него. — Ох, да чего ты понимаешь-то еще!.. Какая ж такая жена, от которой мужик может что-то скрыть!
— Верил, значит, тебе?
— А то нет, что ли? — И вздыхала: — Видел бы ты его…
И после горестного раздумья, с легкой улыбкой, обращенной в этот миг только к нему, к своему Грише, которого давно уже нет в живых, продолжала:
— Как он мечтал-то… Заживем, говорит, Лена. Придет светлое время… Как люди заживем. Не как эти скоты лавочники да живоглоты всякие.
После такого откровенного разговора Елена тихо плакала. А потом снова говорила. На этот раз зло:
— Знал бы ты, Гранька, как я возненавидела того купчишку, — говорила Елена. — А он, гадючий выродок, еще стал приставать ко мне… Подпалить надумала все его склады, а тут революция свершилась. Упал духом хозяин, сник. Постарел сразу лет на десять. Стал имущество потихоньку разматывать. Вместо складов лавчонку захудалую всяких шорных изделий открыл. Уходить собралась в деревню — не пущает. Старуха у него на ладан уже дышала. Христом-богом просил переждать в их доме смутное время. А время и впрямь какое-то смутное было. Отец на сына, сын на отца пошли. А тут Петруха вернулся, как только переворот начался. Крестов — вся грудь. Кавалер Георгиевский полный. Еще чин тоже какой-то, говорит, имел военный. Вот он и закавалерил в деревне-то. Никто ему не во власть. Обидели его сенокосом. Не тот достался, которого хотел. Взбеленился и набросился на совдепчика> грозил ему. А когда очухался и понял, чем это пахнет, в лес ушел к «зеленым». Тут их развелось в ту пору чуть не в каждом селе. Как-то тайком в город пробрался и — ко мне. Вроде соскучился. А сам норовит с хозяином уединиться. Слышу, об оружии хлопочет. Уговор сделали: приедет он в другой раз на страстной неделе, в чистый четверг. Встретятся в церкви с самим архиереем и там все порешат. Батюшки, думаю себе… Сам архиерей готовит оружие, чтобы убивать им честных людей. Про Гришеньку своего вспомнила. Всю ночь проревела, а наутро пошла в чека и все там высказала.
— Молодец Елена Гурьяновна. И схватили?
— Фу, да разве ты не с ним в одной камере сидел? Посмотрели друг на друга и расхохотались.
Потом уже, успокоившись, поинтересовалась:
— А все ж, взаправду, живые они иль…
Откуда знать было про то Граньке. Он получил задание, а по заданию Петр Гурьяныч жив-здоров и приветы шлет всем своим домочадцам. Еще Петр Гурьяныч наказывал встретиться с его верными боевыми товарищами и потолковать о связи с городом. Погуливают еще в городе свои люди. Под видом аптекарей живут, бухгалтеров в советских учреждениях, землемеров, банковских служащих, а то и на большие должности пробрались, публично покаявшись в своих заблуждениях и прокляв с трибуны мировой капитал.
Так и зажил Гранька надежно на явке. Многих вроде встретил из банды, которую водил Матрос. Приезжают бандюги на квартиру запросто. Четверть самогона, а закуска хозяйская. Гуляют без опаски, приглядываются попутно, видать, и к Граньке. Сообщает как-то Лена: «Ты держи ухо востро… Не проболтайся. Сам Матрос в стороне, будто и не интересуется ничем, но один из бандюков проболтался: хочет он тебя увидеть… Гляди, так и заявится гостем…»
Однажды заявился действительно. Здоровый, как бугай, бушлат нараспашку, тельняшкой пестрит. Кулаком такого не свалишь. Выстоит и засветить может такого леща, что не очухаешься. Слышит Гранька из горенки: разговор о нем повел с Еленой.
— Что за тип? — спрашивает.
Та стала рассказывать ему о прошлом парня.
А прошлое в этот раз у Граньки действительно было далеко не пролетарским. За отца-карателя сидел. По молодости лет выпустили.
— Кого он в городе знает? — интересуется Матрос.
— Ну, знать-то он должен многих, благородных семейств, — говорит Елена. — Не наш брат деревенщина. В обществе бывал, когда в гимназии обучался.
Выпил Матрос, попросил позвать. Наказал:
— О нашем разговоре ни гу-гу.
— Не дура знаю, — отрезала Елена.
И вот Гранька с глазу на глаз с бандитом…
— Ты вот что, салага, — хмурясь, начал Матрос. — Баланду не трави, выкладывай как на духу: кто ты и откуда есть… Мне про тебя кое-что сказывали. Есть данные.
— Ну, если есть, — говорит Гранька, — так чего ты хочешь от меня? — Понял — врет. — Передавай своему Матросу, что он никакого доверия Петра Гурьяныча не заслуживает…
Повертелся тот на стуле. Глянул так на Граньку грозно Посопел. Потом опрокинул в глотку целый стакан самогонки.
Наливает приказывает:
— Пей!
Собрался с духом Гранька и… выпил. Даже не поморщился.
— Ладно, — говорит. — Чего ты меня костеришь?
— А разве вы Матрос? Извините… Не знал…
— Ты по делу сказывай… За что?
— А за то, что сидите по лесам и только людей травите своим бездельем.
— Так Петруха говорил?
— Он…
— Не прав он! — шлепнул ладонью об стол. — Есть у меня задумка. Вылазку сочинить в город.
— Вот это дело! И Петр Гурьяныч сказал вам то же самое. Гаврилова называл…
Матрос поморщился.
— Списан… Сопливый эсерчик… Что он, не знает там, что ли?
— Наверно, не знает… Это аптекарь-то списан?
— Кто же еще? Может, другой есть?
— Нет. Другого не знаю. Мы с его сынком в гимназии учились…
— Знаю и рыжего… Не та монета! Ты вот что, парень… Доверяю почему-то тебе… Есть дело. Пойдешь. Только — смотри! — Матрос уставился свинцовыми глазками на Граньку и долго сверлил его ими.
— Если в моих силах — помогу, — пообещал Грань-ка, стараясь не выдать свою заинтересованность. — Только не тянет меня в город-то. Из уважения если к вам…
Помолчал Матрос, с хрустом съел огромный соленый огурец. Выпустил в лицо Граньке целое облако дыма с перегаром и хрипло процедил:
— Полковник есть… один… нашей идеи человек.
— Ну и что?
— Видеть хотел бы его. Иль связь наладить.
— Адрес есть?
— В том-то и дело… — Матрос отрицательно качнул лохматой головой.
— Как же мне узнать его? У него ж не написано на лбу, что он полковник…
Главарь банды испытующе поглядывал на Граньку. От выпитой самогонки на широком в корявинах лице его образовались красные пятна, налилась розовыми медежами бычья шея. Он бросил на скамейку бушлат, повесил кольт на спинку стула и нетвердыми шагами, широко расставляя ноги, прошелся по горенке. Остановился неожиданно против Граньки, сбычась, посмотрел прямо в глаза. У того зашлось от страха сердце. А вдруг Матросу все известно, и он просто играет в бирюльки с ним?
— Ну вот что, — выдохнул Матрос. — Скажу тебе один адресок. Но имей в виду: сто глаз за тобой наблюдать будут. Понял?
«Врешь! Если б столько у тебя глаз было в городе, зачем мучиться в сомнениях и посылать на такое рискованное дело совсем незнакомого парня!»
Гранька улыбнулся:
— Хоть двести… А что надо делать? — спросил он.
«Проклятая самогонка!.. Но ты держись, держись…
Только не переборщи, Гранька…»
— Дуленский лес по Задонскому шоссе знаешь?
— Знаю.
— Цыган там никогда не видел?
— Как же!.. Хороший хор… Певица Ася…
Глаза Матроса вспыхнули. Он хлопнул Граньку по плечу, да так, что тот невольно ойкнул и пригнулся к столу.
— Да, — закатил глазки Матрос. — Было дело… Ася… Аза… Ух, черт! — Он поднял руки и, казалось, готов был пуститься в пляс, но только скрипнул зубами. — Ну, вижу — знаешь.
— Их весь город знает.
— Не в них соль… Барон цыганский есть там. Домбровский. Можешь сказать ему: «Морская душа тоскует в лесу». Он тебя свяжет с одной монашкой. Не простая это монашка — игуменья из монастыря. То же и ей скажешь. Спросишь Батю. Запомнил? А ну повтори!
Значит, не ошиблись чекисты: в городе существует черное подполье… Теперь бы не опростоволоситься.
— Ладно, — сказал Гранька. — Когда надо-то?
— Чем быстрее, тем лучше.
В это время из боковой комнатушки послышался сухой кашель и, преодолевая удушье, слабый голос позвал Граньку.
— Анфиса Семеновна, — бросил Гранька и торопливо встал из-за стола. Матрос вздохнул, почесал белые свои лохмы.
— Страдает баба… Эх, Петро, Петро… Судьба наша соленая. Позови там Ленку!
Когда Елена, распустив красивые свои каштановые волосы на плечи, улыбаясь, вошла в горенку, Гранька прошмыгнул к больной хозяйке.
В комнатушке у Анфисы стоял полумрак. В углу перед киотом горела лампадка. Было душно. Пахло какими-то травами. Анфиса, бледная, лет сорока пяти женщина, с острым хищным носом, полулежала на горе пуховых подушек.
Она тоскливо посмотрела на Граньку.
— Присядь, голубь… Поболтай со старухой. Смертынька в изголовье стучится. Вот закрою глаза, а она когтями по подушкам: «Не спи, Анфиса… Успеешь отоспаться… Рядом я. Никуда уходить не собираюсь. По душу твою пришла. Пора. Пора!»
Гранька тревожно посмотрел на нее.
— Ну зачем же так? Может, все еще и обойдется? — участливо сказал он.
— Ой нет, милок… Нет. Чую последний свой час…
Она еще причитала над собой, а Гранька почему-то думал: «Почему Елена распушила так свои волосы? Чтобы понравиться Матросу? Почему? Она и так его не очень-то боится».
— Как он там, Петр-то? — донесся до него слабый прерывающийся голос Анфисы. — Не знает ведь, что я слегла насовсем. О своих делах все небось печется. Покаялся бы… Может, и прощение этим схлопотал. Упорный… Упорный он… Под каким страхом-то тут жили… Не приведи господь-бог никому.
— Трудно ему тоже, тетка Анфиса. За такие дела чекисты тоже не шибко прощают.
Она горестно покачала головой.
— Говорила… В ногах валялась: отступись, Петро, отступись… Нет, гордыня задавила. — Глубоко запавшие глаза хозяйки затуманились. Она помолчала. Потом, прислушавшись, спросила:
— Кто там у Олёнки-то?
— А это оттуда… Из лесу… — растерянно пробормотал Гранька.
Анфиса вдруг набралась силы, поднялась с койки и, ухватившись за плечи Граньки, шагнула босыми ногами к двери. Распахнула ее и встала в проеме, раскосматившаяся, худая, как привидение.
— Ироды! Душегубцы! — закричала она с привизгом и шагнула в комнату, подняв сухую, в синих прожилках руку: — Идет на вас кара небесная! Идет!
Елена подскочила к ней. Обхватила ее руками.
— Ну что ты! Ну что ты, Анфиса!
Матрос, торопливо надевая бушлат, растерянно смотрел на больную. Подскочил на помощь Елене и Грань-ка. Они унесли обмякшую, слабо отбивавшуюся от них женщину в спаленку.
Оставив с ней Елену, Гранька вышел проводить Матроса. Тот, нервно покусывая губы, молча шел через двор к коню. Серый в яблоках жеребец, узнав хозяина, тихо заржал из-под навеса. Матрос, блеснув глазами, сильно втянул морозный воздух.
— Узнал, подлец, — хохотнул он. И Граньке, подозрительно щурясь: — Что это хозяйка-то раскричалась?
— Гибну, говорит, через него… Через Петра… На ладан дышит баба… Все уже мутится в голове.
Матрос сердито глянул на Граньку, вывел коня, вскочил на него, едва коснувшись носком сапога стремени. Жеребец волчком заходил под ним. Ворота открыли два неизвестных человека, которых Гранька не заметил раньше. Кони их стояли тут же за домом.
Елена встретила в сенцах.
Выслушав Гранькин рассказ, Елена задумалась.
— Ты что? — спросил ее Гранька.
— На проверочку он тебя подсылает, — вздохнула Елена. — По этому адресочку чекисты уже не одного схватили. А Домбровский — это приманка.
— Как же быть? — задумался Гранька.
— Похоже, Матрос уже не доверяет Домбровскому… Работает он на нас или нет, я не знаю… Но ты будешь последней проверкой. Подумай, Гранька, хорошенько. За тобой наверняка пошлет кого-нибудь из самых преданных головорезов…
— Вот так все это, Леша, начиналось, — закончил свой рассказ Гранька. — А конь этот «коробейника» одного, Коровина. Вот вражина, скажу тебе… Но о нем потом как-нибудь. Не время.
Они подъезжали к какой-то деревеньке… У крайней хаты остановились. Стали внимательно осматривать улочку, дворы.
— Если это Власьевка, — тихо произнес Гранька, — то, по слухам…
Но что по слухам — Лешка не расслышал. Глухой удар оглушил его. Падая с коня, он краем глаза заметил только, как вдруг откуда-то замельтешили тени, раздался приглушенный крик, ругань.
…Очнулся в избе, набитой вооруженными людьми.
— Ожил, — услышал он радостное восклицание над самым ухом и открыл глаза.
Молодое курносое лицо, на голове — буденовский шлем. «Маскировка или… свои действительно?» — мелькнуло в голове.
Он простонал.
— Жив, товарищ командир… Жив. Зашибся маленько парень!
— Зашибся, — укоризненно прогудело от стола, — у тебя, медведя, зашибешься…
— Так я ж совсем чуточку… Кто ж знал, что они нашенские? Ждали разведку Матроса, а оно вышло…
Лешка вдруг поднял голову.
— Наши? Да?
— Во! Видал ты его! — загудело вокруг.
К койке подошел Гранька.
— Наши, Леш… Наши… Из бригады Котовского.
Лешка метнулся с койки, но тут же схватился за голову: резкая боль отдалась в затылке.
— Ничего, это пройдет, — сказал он, морщась. — Надо выручать Сафронова. Их там совсем горстка.
В это время дверь хаты широко распахнулась, и в ее проеме Лешка увидел широкоплечего здорового дядьку. На нем был короткий полушубок, отделанный мехом. Глухой воротник. Ремни вперекрест. На голове — круглая кубанка. Круглолицый. Большие строгие глаза. Пригибаясь, он шагнул к столу и сел.
— Рассказывай, Петренко, — потребовал коротко, взглянув на командира подразделения.
— Тут, Григорий Иваныч, хлопцы вот, — он указал на Граньку и Лешку. — Схватили наши… Думали, бандюки… А они…
Лешку пропустили к столу. Он с детским любопытством стал разглядывать Котовского. Тот нахмурился.
— Ну чего разглядываешь? Барышня я тебе, что ли?
— Да нет, — смутился Лешка. — Я, Григорий Иваныч, из красного добровольческого отряда. В разведке были… Наши люди в той деревне остались, а мы навстречу к вам. Вызволять надо… Да и этого бандюгу Матроса можно прихлопнуть.
Гранька что-то написал на клочке бумаги и подал Петренко. Тот — Котовскому.
Взглянув на бумажку, потом на Граньку, он кивнул головой:
— Отведите в особый отдел…
Петренко показал глазами Граньке, чтоб он шел за ним. Они ушли.
Котовский достал из планшета карту и стал изучать ее.
Вскоре вернулись Гранька с Петренко. Котовский попросил рассказать о банде поподробней.
Гранька стал рассказывать.
— Все, — хлопнул широкой ладонью по карте Григорий Иванович. — Забирай своих хлопцев, Петренко, и раздави эту гниду. Она может и нам напакостить.
— Есть, товарищ комбриг! — вытянулся Петренко.
— Ну а мы продолжаем выполнение своей главной задачи. Держи связь.
— Ясно, товарищ комбриг!
— Ну, удачи тебе! — он поднялся, расправил ремни и на минуту задержал свой взгляд на Лешке.
— Сколько тебе лет, хлопец?
Лешка покраснел. Опустил глаза. Сердце его гулко застучало.
— Мы с Гранькой… одногодки, — сказал он.
Котовский перевел взгляд на Граньку. Тот утвердительно кивнул головой.
— Это точно, товарищ комбриг… Только он в тифу долго провалялся.
— A-а, вот оно что, — улыбнулся комбриг.
— Он уже комсомолец, — присовокупил Гранька, с гордостью посмотрев на друга.
— А вот это похвально, — серьезно сказал Григорий Иванович и протянул Лешке руку. — Ничего, закаляйся, хлопец… Ты этого Граньку еще перещеголяешь в росте.
Все засмеялись.
— А на наших не обижайся… Тут, брат, тоже как на войне настоящей.
— Я и не обижаюсь, — сказал Лешка. — У меня уже и голова не болит… Как узнал, что свои трахнули…
— Вот это по-нашему! — бросил Котовский и под одобрительный шум вышел из хаты.