Связист развел руки еще шире, готовый стиснуть меня в медвежьих объятиях.

Память Соколова по-прежнему ни черта не выдавала. Как назло. При том, что за последние девять месяцев периодически всплывали обрывочные куски прошлой жизни настоящего Алексея. Маленькие, крохотные, но все же. А сейчас она, дрянь такая, упорно молчала.

Если этот жизнерадостный парень заведет разговор, погорю на ровном месте. И все бы ничего, но рядом стоит Карась, которому и так вру безбожно почти год. Я быстро прикинул в голове возможные варианты поведения. Мы в гражданском, свою принадлежность СМЕРШу не афишируем… Отлично. На том и сыграю.

Вместо того чтобы шагнуть навстречу и радостно встретить товарища, ссутулился, опустил плечи. Лицо приобрело выражение затравленной покорности, свойственной людям, которых война пережевала и выплюнула на обочину.

Порыв связиста разбился о выставленную вперед руку. Мою, естественно, руку. Я остановил парнишку, не позволяя приблизиться.

— Тише, браток… — Голос прозвучал сипло, с надрывом. Тут же снова зашелся глухим, лающим кашлем. — Не дави… Ребра только срастаться начали.

Парень осекся. Растерянно посмотрел на меня и опустил руки. Его широкая улыбка померкла, уступив место недоумению. Он во все глаза разглядывал мой засаленный пиджак, стоптанные штиблеты и серую, небритую физиономию.

— Лешка? Ты чего… в таком виде? — Связист моргнул. — Тебя же прошлым летом отправили в Курск. Мы еще все завидовали, что на передовой будешь фрица бить.

— Отправили… — Кривая, болезненная усмешка тронула губы. — Я и бил. А потом контузия тяжелая. Полгода по госпиталям валялся, пока не списали вчистую. Теперь вот… — Неопределенно махнул в сторону дощатых столов дежурных. — Хожу, бумажки собираю. В восстановительный поезд пробиваюсь, пути чинить.

Карасев, замерший рядом, уловил суть игры мгновенно и снова превратился в угрюмого, раздражительного попутчика по несчастью.

— Лёха, хорош лясы точить! — Рявкнул он хриплым басом, недовольно зыркнул на связиста. — Очередь пройдет, опять до вечера куковать придется.

— Иду, Федя. Сейчас, — покорно отозвался я в ответ. Затем снова повернулся к товарищу Соколова. Глаза затуманились показной тоской. — Сам видишь, какая петрушка. Не до подвигов нынче. Ты-то сам как? Все там же, на ключе сидишь?

— А… да. При штабе фронта теперь, — Парень отвел взгляд.

Энтузиазм окончательно его покинул. Встретить друга-героя, который мясорубку под Курском прошел, — это повод для гордости и долгих бесед с перекурами. А стоять посреди шумного вестибюля с жалким, комиссованным калекой,— удовольствие сомнительное. Чужая сломанная жизнь всегда вызывает гнетущее чувство неловкости.

Связист смущенно кашлянул, поправил ремень. Сделал шаг назад, увеличивая дистанцию.

— Ладно, Алексей. Ты это… поправляйся. Держись. А мне бежать надо.

— Бывай, — кивок получился сдержанным, ровно таким, какой ожидают от сломленного человека.

Связист торопливо козырнул и буквально растворился в толпе пехотных лейтенантов и гражданских. Он ни разу не оглянулся. Убегал от разочарования быстрее, чем от вражеского огня.

Я проводил его взглядом, испытывая чувство облегчения. Пронесло.

— Красиво отыграл, — едва слышно произнес Карасев, не меняя угрюмого выражения лица. — Прямо на слезу прошибает. Правильно, старлей. Ни к чему нам сейчас светить свое настоящее положение. Особенно перед штабными. Черт его знает, с кем у Аптекаря имеются контакты. А они по-любому должны быть. Зато свой человечек среди связистов нам не помешает, может пригодиться… Вы поди вместе с ним штаны в шифровальном отделе протирали?

— Ага, — коротко ответил я, — Идем, капитан. Хватит уже время тратить.

Все. Инцидент исчерпан.

Карась, старательно прихрамывая и сутулясь, направился к широкому окну дежурного. Я двинулся следом.

За толстым стеклом восседал грузный майор. Мишка облокотился на деревянный подоконник, стянул засаленную кепку. На его лице появилась смущенная улыбка просителя.

— Здравия желаю, товарищ начальник, — заговорил мой напарник. — Не обессудьте. Мы тут с товарищем на восстановительный поезд определились. Шпалы ворочать. Договаривались с земляком встретиться. Он у вас с утра кружится. Такой… светленький, нос картошкой, лейтенант. Светлов фамилия. Не видали?

Майор оторвался от замусоленного журнала. Окинул нашу живописную пару равнодушным взглядом.

— Земляк, говоришь? — дежурный усмехнулся, обнажив желтые, прокуренные зубы. — Ничего себе у тебя дружки. Ты, значит, пути чинить отправляешься, а товарищ твой в контрразведке служит? Да еще и драку устроил прямо в коридоре, почище портового грузчика?

Жалобная улыбочка в одну секунду исчезла с Мишкиного лица. Похоже, произошло именно то, чего мы опасались. Светлов обосрался. Капитально. Идиот ухитрился не только раскрыть свою ведомственную принадлежность, но и вляпался в какое-то дерьмо.

Мишка зыркнул по сторонам. Народ вокруг был занят личными проблемами, до двух потрепанных парней у окошка никому не было дела. Капитан наклонился вплотную к стеклу, перекрывая обзор тем, кто суетился за нашими спинами. Вытащил из внутреннего кармана красную книжечку. Я встал рядом, оттесняя плечом какого-то зеваку с вещевым мешком. Достал свою ксиву.

Два удостоверения одновременно легли на деревянный барьер. Буквально на пару секунд, чтобы дежурный успел разобрать тисненые буквы и грозную аббревиатуру.

Майор, который как раз прикурил папиросу, поперхнулся дымом. Вся его начальственная спесь испарилась.

— Капитан контрразведки, старший оперуполномоченный Карасев и старший лейтенант Соколов, — тихо произнес Мишка. — Где Светлов?

— На гауптвахте ваш Светлов, — настороженно ответил майор. — Под арестом сидит.

— Офицера СМЕРШа — на гауптвахту? По какому праву? — процедил Карась

Дежурный ничуть не смутился.

— По праву поддержания дисциплины во вверенном гарнизоне, — ответил он. — Лейтенант около часа назад устроил драку прямо в канцелярии выдачи пропусков. Разбил лицо майору интендантской службы, перевернул казенный стол. А когда прибыл караул, чтобы его скрутить, он на всю комендатуру начал вопить, что является офицером СМЕРШа и выполняет секретное задание.

Я мысленно выругался. Это — реальная проблема. Феерический, эталонный провал. Мы отправили оперативника для скрытого наблюдения, а тот устроил публичную драку и засветил контору. Можно было бы посмеяться, только совсем не смешно.

Лицо Карасева начало стремительно менять цвет, наливаясь краской.

— Твою мать… — выругался капитан. — Я этого комсомольца собственными руками придушу. Распорядитесь пропустить к нему, товарищ майор. Только без шума.

Спорить дежурный не рискнул. Позвал помощника, чтобы тот принял пост, сам вышел из-за барьера и жестом пригласил следовать за ним.

Мы спустились по ступеням в подвал.

Внизу узкий лестничный пролет упирался в железную решетку, за которой располагался пост дежурного.

Грубо сколоченный стол, полевой телефон, тусклая лампа под жестяным абажуром. На табурете, привалившись плечом к стене, клевал носом сержант. Услышав тяжелые шаги, караульный вскинулся. Он торопливо одернул гимнастерку и вытянулся по стойке смирно, уставившись на майора испуганным взглядом.

— Товарищ майор, за время несения службы… — заученно начал боец.

— Отставить, — одернул его Карасев, чем сильно озадачил бедолагу.

Сержант обращался к нашему провожатому, потому что для него я и Мишка — непонятные мутные граждане. И вдруг тип, сильно смахивающий на урку, отдает приказы, но сопровождающий его офицер совершенно ничего не имеет против. Стоит, молчит.

— Ключи бери. Третью открой, — велел майор. Он понял, что у бойца пошел сбой матрицы.

Сержант схватил увесистую связку, ранул к решетке, ведущей в основной блок. Вдоль выбеленных стен тянулся ряд одинаковых дверей, обитых полосами железа.

У третьей камеры сержант остановился. Он провернул ключ в замочной скважине, лязгнул засовом и с натугой потянул тяжелую створку на себя.

Камера представляла собой типичный каменный мешок. Узкое зарешеченное окошко под потолком, тусклая лампочка в проволочной сетке, дощатая шконка у стены. На этих голых досках, выпрямив спину, словно лом проглотил, сидел лейтенант Дмитрий Светлов.

Вид комсомолец имел весьма живописный. Безупречная, наглаженная гимнастерка, которой он так гордился, была безжалостно разорвана на груди. Правый погон уныло болтался на одной нитке. Под левым глазом наливался сочным фиолетовым цветом роскошный бланш, веко полностью заплыло. На нижней губе запеклась кровь.

Однако лицо Светлова выражало абсолютную, несгибаемую гордость мученика, пострадавшего за правое дело. Он смотрел перед собой взглядом человека, чья совесть кристально чиста.

Увидев нас, Дима вскочил на ноги. Попытался одернуть изодранную гимнастерку и приложить руку к пустой голове — фуражку у него отобрали при аресте — потом опомнился, что головной убор отсутствует и угомонился.

— Товарищ капитан! Лейтенант Светлов… — начал было наш идейный дурачок.

— Молчать! — рявкнул Карасев.

Дежурный майор благоразумно отступил в коридор и прикрыл за собой дверь, оставив нас наедине с арестантом.

Мишка в два шага преодолел расстояние до лейтенанта. Схватил его за шиворот, стянул со шконки и с силой впечатал в сырую кирпичную стену.

— Ты что натворил, дебил уставной⁈ — прошипел Карась прямо в разбитое лицо подчиненного. — Я тебя зачем сюда отправил⁈ Какую задачу ставил⁈ Наблюдать! Слушать! А ты устроил кабацкую драку, засветил «корочку» на всю комендатуру! Своими руками пустил под откос операцию фронтового значения⁈

Светлов не отвел взгляд. Единственный здоровый глаз полыхал праведным гневом.

— Товарищ капитан, я действовал согласно долгу советского офицера! Я пресек вопиющее проявление бюрократизма и циничного издевательства над героем фронтовиком!

— Остынь, товарищ капитан, — я осторожно прихватил Мишку за плечо, потянул от Светлова, — Убить его всегда успеем. Давай послушаем, кого там наш герой спасал.

Карась неохотно разжал пальцы, брезгливо оттолкнул лейтенанта.

— Вещай, спаситель. Только коротко и по существу.