Конвойные увели скулящего Охридько. В допросной повисла тишина, которую нарушало только сопение Светлова. Лейтенант пялился исключительно в мою сторону. Причем пялился со смесью ужаса и брезгливости. Уж не знаю, что его настолько впечатлило. Я вроде бы вел себя вполне прилично. Ну да черт с ним. Сейчас точно не до моральных терзаний комсомольца.

Встал с табурета, прошелся по комнате. Соображал, собирал в кучу обрывочную информацию, полученную из мутных рассказов бывшего учетчика. Мишка ждал, пока созрею, не торопил.

— В общем, товарищ капитан. — Я остановился, обернулся к Карасеву. — Расклад вырисовывается предельно четкий.

Он кивнул, подошел к столу, уселся на край. Вытащил из кармана папиросы со спичками, прикурил.

— Давай, выкладывай, Соколов. По роже вижу, что-то уже надумал.

— Начнем с главного. Встреча назначена на завтра. Гость прибудет морем.

Светлов, которого никто не спрашивал, несколько раз моргнул, как бестолковый филин, затем настороженно спросил:

— Но как вы это поняли, товарищ старший лейтенант? Пленный же не назвал точной даты. И про море ни слова…

— Голову включи, Дима, — ответил я, даже не глянув в его сторону. — Командир диверсантов тщательно брился. У него привычка делать это перед особо важной встречей. Ровно за день. Пресловутая немецкая педантичность. Значит, гостя ждут именно завтра. Теперь про порт. Встреча произойдет не там. На причалах сейчас не протолкнуться от наших войск, патрулей и комендатуры. Схема порта была им нужна для других целей. Каких? Тут пока затрудняюсь ответить. Старший злился, что сначала нужно встретить человека, быстро отвести его к Яше, и только потом начнется суета с портом. Чувствуешь расклад? Гость прибывает не в саму гавань. Его высадят где-нибудь в стороне, подальше от лишних глаз. Диверсанты должны принять человека, скрытно провести его безопасным маршрутом, передать с рук на руки Яше. А вот уже Яша устроит прибывшему товарищу лежку. Но тут у меня кое-что не бьется…

Я снова принялся расхаживать по допросной, от одной стены к другой и обратно. Так легче думать.

— Давай уже, не томи, — поторопил меня Карась.

— Смотри… Армия вермахта драпает на всех парах. Резиденты, шпионы, вся подобная братия рвется из Одессы, а не в нее. Диверсионные группы в основном были подготовлены заранее. Остались в городе, залегли на дно. И тут вдруг один непонятный гражданин морем струячит в Одессу. Зачем? Что в нем важного? Что в Одессе важного? Целую группу отправили на встречу. Когда от группы осталось два человека, они все равно продолжили выполнять задание.

Мишка нахмурился, выпустил сизую струю дыма.

— Странно, согласен. Но сейчас гадать можно сколько угодно. Правду узнаем, только когда возьмем гада. Что по Яше и Аптекарю думаешь?

— Тут все гораздо проще. Аптекарь работает в комендатуре. Доступ к бланкам и казенным печатям у него свободный. Жадный, трусливый, тянет время, боится рисковать. Кличка говорящая. Либо до войны реально числился фармацевтом, либо внешность соответствующая. Может, очки с толстыми линзами. Может, сутулый. А Яша — местный. Хромает на правую ногу, опирается на трость. Передвигается по городу в открытую, значит, легализован и подозрений у патрулей не вызывает. Знает ходы и выходы.

Карасев подумал пару секунд, затем повернулся к Светлову.

— Слушай приказ, лейтенант. Дуешь прямиком в комендатуру. Будешь там тереться до конца дня.

— Что значит «тереться», товарищ капитан? — переспросил наш идеалист.

— Это значит: глаза разуй и смотри! — рявкнул Мишка. — Ищи человека, подходящего под описание Соколова. Аптекаря этого. Присматривайся к штабным писарям. Расспрашивай аккуратно, кто у них самый дотошный, кто за печати отвечает, кто в последние дни вел себя странно. Аккуратно, Светлов! А не как обычно. Удостоверение всем подряд в лицо не тычь. Понял? Вообще не свети, что из контрразведки. Если вычислишь гада, пока не трогай. Спугнешь — лично голову откручу. — Карасев осекся, внимательно посмотрел на лейтенанта. — А что с рожей у нас? Откуда это недовольство? Приказы командира опять собрался оспаривать?

Физиономия Светлова и правда выглядела слегка напряженной, будто он хлебнул горького лекарства, а теперь не знает, как его выплюнуть. Он громко сглотнул, расправил плечи.

— Товарищ капитан, никак нет! По вашему приказу все понятно. Но… Разрешите обратиться!

Мишка тяжело вздохнул.

— Ну, обращайся. А то тебя сейчас на части разорвет.

— Считаю необходимым заявить! Использовать в оперативной работе подобные методы недопустимо! — голос молодого лейтенанта звенел от возмущения. Он перевел свой комсомольский, пылающий гневом взгляд на меня: — То, как товарищ старший лейтенант допрашивал пленного… Подстройка под дыхание, монотонный голос… Вы простите, но он использовал… — Светлов оглянулся на закрытую дверь допросной, а потом громким шепотом закончил свою мысль: — Он использовал психологию! Нам рассказывали в школе, что это такое.

Дмитрий замолчал. Он смотрел на Карася так, будто сообщил ему нечто вопиюще отвратительное, и тот теперь должен выхватить табельный ТТ, а затем пустить мне пулю в лоб. Карась тоже смотрел на лейтенанта. Тяжело так смотрел, мрачно. По-моему, капитан мысленно препарировал комсомольца на составные части. Или прикидывал, как бы его прибить тихонечко, а потом так же тихонечко прикопать. Чтобы не трепал нервы.

— Вы что, не понимаете? — возмутился Светлов, не дождавшись никакой реакции. — Это же буржуазная лженаука! Психология — метод капиталистического Запада! Советский контрразведчик должен опираться на классовое чутье, факты и пролетарскую бдительность!

Вот тут Карасева проняло. Он от изумления чуть папиросу изо рта не выронил. Завис, переваривая услышанное.

— Ты совсем больной, Светлов? — тихо поинтересовался капитан через минуту ласковым голосом. — Какая лженаука? Какой, на хрен, Запад⁈ Классовое чутье и пролетарская бдительность фрицев не остановят. Пока ты параграфы из методички в башке перебирал да правила вспоминал, Соколов из этого куска дерьма всю подноготную вытащил. Без единого удара. Враг уставы не читает, он нам глотки режет. Убери свою бдительность подальше и шагом марш в комендатуру. Чтоб без результата не возвращался.

Лейтенант шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы, выражая крайнюю степень несогласия, затем круто развернулся через левое плечо и покинул допросную, старательно чеканя шаг.

Как только Светлов вышел за дверь, Мишка снова тяжело вздохнул, посмотрел на меня с искренним страданием на лице.

— Угробит он нас своей правильностью. Идиот какой-то, а не опер. Понять не могу, почему его именно к нам приписали? — Капитан удрученно покачал головой. — Ладно, с комендатурой понятно. Очень надеюсь, у Светлова хватит ума хотя бы в таком простом задании не обосраться. Что с Яшей будем делать?

— Искать его официально — глупо, — ответил я, разминая затекшую шею. — Пока ориентировки разошлем, пойдет слушок по Одессе. Сам знаешь, в этом городе все друг другу братья, сватья или друзья детства. В итоге получим дырку от бублика, а не заморского гостя. Яша — тертый калач. Обычная шпана на такие дела не подпишется. Раз немцы доверяют ему встречать важную птицу, у него крепкие связи с криминалом.

— Значит, искать надо неофициально, — осклабился Мишка. — Молдаванка, Привоз, Пересыпь. Там все авторитетные люди крутятся. В форме нам туда соваться нельзя. Разбегутся по щелям.

— Переодеваемся, — согласился я, направляясь к двери. — Нужна местная одежка. Похуже и погрязнее.

Процесс маскировки много времени не занял. В каптерке Управления всегда хранился запас конфискованных гражданских вещей — изъятые у мародеров и спекулянтов шмотки отлично подходили для оперативной работы.

Натянул помятые вельветовые брюки и выцветшую косоворотку, накинул сверху потертый пиджак. Офицерские сапоги сменил на стоптанные штиблеты. Табельный ТТ убрал за пояс.

Карась тоже преобразился кардинально. Облачился в матросскую тельняшку и куртку из грубой кожи. Нахлобучил набекрень засаленную кепку-восьмиклинку, сунул руки в карманы мешковатых штанов. Ссутулился, скривил губы.

Я в который раз поразился тем метаморфозам, которые происходят с Мишкой, стоит ему снять военную форму. Передо мной стоял классический урка. Ни дать ни взять — завсегдатай одесских шалманов. Исчезла строгая офицерская выправка, появилась хищная грация вора.

— Ну как? — подмигнул Карасев. — Похож на честного бродягу?

— Аж страшно, — усмехнулся я, поправляя воротник.

Чтобы не светиться лишний раз перед начальством, мы покинули Управление через запасной выход и двинулись в сторону Молдаванки.

Пока шли, я задумался о том вопросе, что волнует Мишку. Он никак не может понять, зачем нам подсунули Светлова. А по мне — все предельно ясно. Новое начальство наслышано о продуктивной работе группы капитана Карасева. Но еще оно наслышано о нестандартных методах, которые эта группа использует.

После ухода Котова в нашей тройке вообще не менялся состав. Группу дополнил лейтенант Александр Липочкин. Хороший парень. Такой же безбашенный, как и мы. Сашка оказался мировым парнем, влился моментально.

Надо признать, мы оставили жирный след в сводках и отчетах. Но лишь потому, что работали исключительно на грани фола. Слали инструкции куда подальше, действовали по своему усмотрению, исходя из обстоятельств. Мишка — потому что сам по себе рисковый, но фарт ему, несомненно, прет. Я — потому что упорно все это время рыл носом землю, чтобы найти следы Борисова и «Колокола».

Наши подвиги гремели на всю контрразведку. В Киеве выдернули курьера Абвера прямо из двигающегося конвоя, пустив под откос две машины. Под Житомиром не стали дожидаться взвода прикрытия, выкуривали спящую ячейку из подвала своими силами — едва не взлетели на воздух вместе с их складом взрывчатки. Результат давали бесперебойно. Диверсантов брали, агентуру вскрывали. Вот только у руководства с каждой операцией от нашего самоуправства седых волос прибавлялось все больше и больше.

Аккурат перед переводом в Одессу фарт закончился. Мы прижали остатки немецкой разведгруппы к Южному Бугу. Снова забили на протокол. Поперли нахрапом брать укрепленный блиндаж. Сашка вышиб хлипкую дверь сапогом, первым вошел внутрь. Немец с автоматом ждал именно этого. Липочкин принял грудью длинную очередь в упор. Но успел всадить нож автоматчику в шею. Подарил нам с Мишкой драгоценные доли секунды.

Диверсантов мы тогда положили. А Сашку похоронили в степной балке.

Поэтому наверху сделали правильные выводы. Решили разбавить группу капитана Карасева нужным человеком. Прислали правильного, идейного комсомольца Светлова. Чтобы устав чтил, дисциплину насаждал. Ну и, само собой, докладывал кому следует, если мы опять надумаем провернуть какой-нибудь фокус в обход начальства. Так что, на самом деле, все яснее ясного. Если в 1943-м на наши фортеля глаза закрывали по принципу «победителей не судят», то сейчас, в 1944-м, когда стало понятно, что до Победы не так уж далеко, руководство начало относиться ко многим вещам более щепетильным.

— О чем задумался? — Мишкин вопрос вырвал меня из размышлений.

— Да нет, все нормально. — Я качнул головой. — Просто в Одессе раньше бывать не приходилось.

— Серьезно? — удивился капитан.

Молча кивнул и мысленно усмехнулся. Знал бы ты, Карасев, по какой именно причине не приходилось. И что Одесса стала городом в чужой стране.

Пока вспоминал прошлое, не заметил, как мы покинули центр и дотопали до Молдаванки. Теперь же с интересом принялся крутить головой по сторонам.

Одесса приходила в себя после оккупации с потрясающим жизнелюбием. Город упорно отказывался носить траур. Разрушенные фасады домов зияли провалами окон, но весеннее солнце щедро пригревало брусчатку, а с моря тянуло свежим бризом, жареной рыбой и цветущей акацией.

Надо признать, Молдаванка выглядела колоритно. Кривые, лишенные хоть какой-то архитектурной логики улочки, стиснутые щербатыми заборами, буквально кипели жизнью. Вдоль глухих стен бойко шла торговля всем, что удалось утаить от оккупантов.

Мы прошли мимо дородной дамочки необъятных размеров, которая яростно торговалась с сутулым мужичком из-за ржавого ведра. Она размахивала руками так, словно дирижировала оркестром:

— Мужчина, вы просите за эту дырявую жестянку столько, будто она из чистого золота и принадлежала самому Дюку! Скиньте цену, и я не скажу всей Молдаванке, шо вы поц!

— Мадам, идите делайте нервы своему мужу! Мое ведро пережило румын, оно имеет историческую ценность!

Местная шпана — пацанва в огромных, надвинутых на уши кепках — мгновенно срисовала нас, чужаков. Оценила внешний вид, особенно Карася, но подойти не рискнула. Они проводили нашу парочку колючими взглядами и тут же растворились в одном из дворов.

— Побежали старшим рассказывать, что на районе появились чужаки, — со знанием дела высказался Карась.

Внезапно из распахнутого настежь окна первого этажа раздался женский крик, способный заглушить артиллерийскую канонаду:

— Фима, шоб ты скис вместе с этой рыбой! Я просила принести нормальной тюльки, а ты приволок бледную немочь! Она ж умерла своей смертью еще при царской империи!

В окне нарисовался щуплый мужичок в растянутой тельняшке.

— Ша, Розочка, не делай мине больную голову на пустом месте! Што твоя тюлька, когда я спешу жить? Эта рыба улыбалась мне на Привозе, как родная!

— Она улыбалась, потому шо знала, какой шлимазл ее купит! Фима, шоб у тебя во рту выросли новые зубы и тебе пришлось ходить до зубного доктора в три раза чаще! Иди меняй это горе обратно!

Карасев остановился, прислушиваясь к перепалке. Широкая, искренняя ухмылка расползлась по его физиономии. Старлей поправил фуражку, кивнул в сторону окна:

— Город-сказка, Соколов. Фрицы его утюжили бомбами, румыны грабили подчистую, смерть по улицам ходила, а Одесса как стояла, так и будет стоять. Видал, что их волнует в апреле сорок четвертого? Тюлька. И шоб Фима не расслаблялся.

Мы прошли еще немного вперед, остановились у обшарпанной арки, ведущей в глубокий внутренний двор. Карась сплюнул на брусчатку.

— Нам сюда. До войны тут Фрол держал катраны, картежники со всего побережья съезжались. Приходилось с ним встречаться пару раз. Правильный был человек. Если жив, поможет найти Яшу.

— Ну ты даешь. — Я посмотрел на капитана. — Скажи, твою физиономию криминальный мир всего Советского Союза знает?

— Не всего… — Мишка скромно потупился. — Но репутация имеется. А в Одессе мне гастролировать приходилось не раз. Идем.

Он нырнул в прохладную тень подворотни. Я — следом.

Двор оказался классическим — с деревянными внешними галереями и паутиной бельевых веревок. Внизу, возле перекошенной деревянной двери полуподвала, на перевернутых ящиках расположилась троица колоритных граждан. Первый, самый щуплый, был одет в потертую румынскую шинель без пуговиц. Второй щеголял в засаленном пиджаке на голое тело. Третий, самый плечистый, нарядился в выцветшую матроску. Граждане резались в домино так, что треск стоял на всю округу.

Заметив наше появление, троица тут же бросила игру. Плечистый неторопливо поднялся. Двое других остались сидеть. Но подобрались. Рука того, что в шинели, незаметно скользнула в карман.

— Я дико извиняюсь, вы шо-то потеряли? — сипло поинтересовался плечистый. Недобро прищурился. — Идите ищите в другом месте. А здесь вам не богадельня. Здесь приличные люди отдыхают.

Судя по реакции молодчиков, мы пришли, куда нужно. Здесь точно обитает кто-то из авторитетов. Будь этот двор обычным, ничем не примечательным, они бы на нас даже не глянули.

Карась с невозмутимым лицом подошел вплотную. Замер на расстоянии вытянутой руки.

— Фрол где? — спросил Мишка, игнорируя «дружеский» совет плечистого. — До войны он тут масть держал.

Мужик осклабился. Сплюнул под ноги.

— Нету Фрола. Сгинул. Румыны еще в сорок втором к стенке отдохнуть прислонили. А ты кто такой нарисовался, шоб тебе тут стелили? Чужим на Молдаванке не рады. А ну, делайте ноги отседова.

Плечистый сунул руку в карман штанов. Через секунду Карасеву в живот уже смотрела заточка.

Стало понятно, что разговор не задался с самого начала. Не понравились местным наши физиономии.

— Ты бы железку спрятал, — Мишка скривил губы. — Порежешься ненароком. Мы по делу пришли.

— Нет у тебя тут никаких дел, — процедил плечистый.

Я не стал ждать развязки. Выскользнул из-за Карася, перехватил вооруженную руку урки. Вывернул кисть наружу. Мужик взвыл дурным голосом, разжав пальцы. Заточка со звоном упала на землю.

Двое его корешей вскочили на ноги. Тот, который в шинели, попытался что-то вытащить из кармана, но не успел. Карась среагировал мгновенно. Одно движение навстречу — и урка впечатался затылком в кирпичную стену. К его кадыку плотно прижалась Мишкина финка. Ее он, конечно же, прихватил с собой.

Третий, в пиджаке на голое тело, замер. Поднял пустые ладони на уровень груди.

Карасев лениво усмехнулся:

— Я не ясно выразился? Кто теперь за старшего? Зови.

Старая дверь тихо скрипнула. Из полуподвала выглянул щуплый мужичок лет пятидесяти. Оглядел нас внимательно, вышел на улицу.

Одет он был в помятую жилетку поверх серой рубахи, в добротные штаны, такие по нынешним временам в Одессе редкость. На ногах — идеально начищенные ботинки. Взгляд — цепкий, хитрый. Похоже, тот самый старший, который нам и нужен.

— Вэйзмир! Шо это за красивые молодые люди пришли до нас в гости⁈ — мужичок картинно всплеснул руками, изображая из себя доброго дядюшку, затем посмотрел на плечистого. — Сёма, хламидник, тут тебе не баня, нема ни голых, ни дурных. Ты зачем тычешь ножичком в порядочных граждан? Ты шо, не видишь: у молодых людей с собой пистолеты. Посмотри, как топорщатся их пинжаки. А пистолеты, Сема, — это таки не пачка папирос. Они стреляют.

Взгляд местного авторитета переместился к Карасеву.

— И шо вы имеете мне сказать? Вы так кричали и требовали старшего, пришлось отложить все дела. Можете звать меня Фимой.

Карасев сделал шаг назад, финка исчезла в рукаве.

— Я — Миша Артист из Ростова. Имеются некоторые вопросы. Искал Фрола, но, говорят, румыны лишили нас общества этого приятнейшего человека. Поговорим?

Щуплый авторитет прищурился. Взгляд его цепко ощупал фигуру Карасева с ног до головы.

— Артист? Тот самый, ростовский? — Фима скривил тонкие губы. — Люди баяли, Миша сгинул еще в сорок первом. Мало ли фраеров желают чужой мастью прикрыться. Докажи.

Карась усмехнулся. Рука скользнула в карман мешковатых штанов, извлекла серебряный полтинник. Монета привычно заплясала между костяшками пальцев, перекатываясь с неуловимой скоростью.

— Люди много чего говорят, — ровным голосом произнес Мишка. — А ты, если место Фрола занял, должен был с ним и до войны якшаться. Слыхал, в тридцать девятом году был у него еще один катран? На Ришельевской. Он там коньяк в угольном ящике прятал. А на входе стояли два грека-близнеца. Был один вечерочек… У заезжего гражданина золотой портсигар ушел. С витиеватым вензелем. И Фролу за должок достался.

Фима помолчал пару секунд, а затем расплылся довольной улыбкой.

— Вэйзмир… — пробормотал он, оглаживая помятую жилетку. — Таки портсигар, да. Фрол с ним до самой смерти не расставался. Нравился он ему. А ты, выходит, и правда Артист. Живой.

Авторитет коротко взмахнул рукой. Троица его шестерок недовольно засопела, но отступила в сторону.

— За базар ответил, Артист, — Фима кивнул на приоткрытую дверь за своей спиной. — Прошу до моих апартаментов.

Он развернулся и пошаркал ко входу. Карасев глянул на меня, затем мотнул головой, приглашая следовать за хозяином.

Мы спустились по выщербленным ступеням в небольшую комнату. Обстановка была скудная. Тусклая коптилка освещала стол, парочку стульев и несколько топчанов вдоль стен. Мужичок уселся на табурет. Нервно дернул худым плечом.

— С чем пришли?

— Ищем одного человечка, — Карась садиться не стал, замер возле стены, оперевшись на нее плечом. Продолжал гонять монету между пальцев. — Яша. Хромой, ходит с тростью, город знает от и до. Возможно связан с контрабандой.

Фима брезгливо поморщился. Словно лимон откусил.

— Азохенвей… Яша… Вся Одесса имеет за него сказать пару ласковых. Только вы, уважаемые, таки не по адресу обратились. Яша на Молдаванке больше не крутится. Он делает мине нервы одним своим существованием. Знает, шо ему тут не рады.

— А где крутится? — небрежно спросил Карась.

Фима скривился.

— Шлимазл он, а не Яша. Ссучился. При румынах с сигуранцей гешефты крутил. Контрабанду гонял. Честных людей сдавал. Как красные город взяли — вообще на дно залег. А тут недавно снова оживился. Слышал я, монетой он сорит. Золотом платит. Только осторожничает сильно. Не сам дела делает.

— Кто знает, где он залег? И что за дела? — прищурился Карасев.

— Из порядочных людей — никто! — категорично ответил Фима. — Говорю ж, он от наших интересов отошел. Если кто и в курсе за Яшу, так только Зяма-Гвоздь. А дела… Зяма для Яши припасы собирает знатные. Вам на Привоз надо, там его найдете. А через него и до Яши доберетесь.

— Припасы? — переспросил Карась, — Консервы? Оружие?

— Ой, я вас умоляю. Кому нужно то оружие? Его в балках сейчас — лопатой греби! — фыркнул Фима. — Медь он заказывал. И свинец в чушках. А два дня назад Зяма искал, кто трофейные дизель-генераторы починить сможет. Спрашивается, зачем порядочному человеку свинец и генераторы? Зяма брешет, шо для себя, но вся Одесса знает, Гвоздь для Яши старается.

Мишка оглянулся через плечо на меня. Я стоял возле двери, в разговор не лез. Всему свое время и место. Мне сейчас лучше изображать глухо-немого. То, что Фима впустил нас обоих — это только заслуга былого Мишкиного авторитета. Начну выступать, все испорчу. Поэтому на вопросительный взгляд Карася просто еле заметно кивнул. Мол, нам достаточно этой информации.

— Спасибо, Фима, — капитан подкинул монету, поймал ее на лету и быстрым, неуловимым движением спрятал в карман. — Ты сильно мне помог.