Я оглядел место боя, поморщился. Итог операции не радовал. Двое диверсантов — трупы, один валяется без сознания. Улов был бы неплохим, если бы они все остались живы. Не во имя человеческого милосердия, а ради информации, которую можно получить.

Да и «язык» нам достался — такое себе. Судя по тому, как вел себя парень с Люгером, он новобранец. Или вообще случайный человек. Скорее всего, отстал от драпающей армии, а потом присоединился к более опытным товарищам. Автоматчик и тот, что с винтовкой — вот, кто нам был нужен. А так — результат ниже среднего.

Мы с Карасевым велели Светлову сторожить пленного, который пока еще не пришел в себя, сами быстро проверили близлежащие туннели. Больше никого не нашли. Ни единой живой души. Зато обнаружили лежку. Она находилась в десяти метрах от перекрестка.

Место для стоянки фрицы выбрали грамотно. Это была просторная ниша, похожая на пещеру. Сквозняк сюда почти не задувал, а массивный выступ ракушечника надежно перекрывал обзор со стороны главного туннеля. В одном месте, чуть левее от входа, виднелись несколько дыр, сквозь которые проникал тусклый свет. За счет этого здесь было относительно светло и даже почти не душно.

На полу валялись охапки прелой соломы, поверх которой фрицы расстелили плащ-палатки.

— Что думаешь? — спросил Карасев, задумчиво изучая скудную остановку. — Недобитки? Обычные солдаты? Для группы маловато будет.

— Вряд ли…

Я прошел внутрь пещеры, замер, осматриваясь по сторонам.

— Обычные солдаты искали бы возможность выбраться из Одессы. А эти… Они тут обосновались неплохо. Что-то ждали. Единственное — тот, кого вырубил, не похож на диверсанта. Вот он, скорее всего, и правда случайный человек в группе. Думаю, основной состав понес потери. Убили, ранили — черт его знает. Двоим оставшимся пришлось подобрать по дороге третьего. И он не профи.

— Пожалуй, ты прав, старлей… Ладно, давай-ка посмотрим, что у нас тут есть.

Мишка отработанными движениями принялся ворошить нехитрый скарб диверсантов. Перетряхнул солому, буквально разобрал ее по травинке, затем прощупал складки брезента.

Я тоже не терял времени даром. Подошел к импровизированному столу, сложенному из двух плоских известняковых блоков. Внимательно изучил остатки трапезы. Черствый каравай местного ржаного хлеба, надкушенная луковица, кусок пожелтевшей газеты со следами сала. Еду покупали или воровали у местных.

— Пусто, — сообщил Мишка с досадой, пнув в сердцах солому и плащи.

— Здесь тоже ничего стоящего, — сообщил я капитану. — И обрати внимание, никаких следов радиостанции. Вообще. То есть связь держали через стороннего человека. Можно было бы предположить, что радист как раз в числе погибших членов группы, но что-то не лепится тогда одно к другому. Если при переходе через линию фронта их запеленговали…Или если замели уже здесь, на месте… Без радиста и рации они по-любому должны прорываться к своим. Но нет. Сидели, ждали… Выходит, связь была. У них, Миша, какая-то особая задача. Не диверсии.

— Ладно, идем жмуров обыщем, — велел Карасев, — Попробуем допросить того, что живой.

Мы выбрались из пещеры, вернулись к перекрестку.

— Товарищ капитан…— начал Светлов.

Не знаю, что за очередную глупость он хотел сказать, Карась ему такой возможности не дал.

— Заткнись, лейтенант! — рявкнул он на парня, — Из-за твоего тупого поступка мы убили двоих диверсантов, которые могли многое рассказать. Если бы не размахивал автоматом и не орал на всю Одессу, тихонечко взяли бы гадов и отвезли в Управление.

— Но у нас есть один пленный, — Дмитрий ткнул пальцем в немца, который упорно изображал беспамятство. Хреново, кстати, изображал. Веки у него дергались, как у неврастеника.

— Этот⁈ — Мишка сорвался с места, подошел к диверсанту, резко схватил его за шиворот и подтянул вверх.

Тот мгновенно «пришел в себя». Затрепыхался, забубнил что-то на немецком.

— Он был в их группе придатком! — Продолжал бесноваться Карась, — Мясо! Тупое оружие для прикрытия! Трусливая мразь, которую взяли с собой. Его ты называешь пленным⁈

Пока капитан пояснял Светлову, в чем основной косяк, я быстро прохлопал карманы убитых фрицев. Вывернул подсумки, проверил швы. Под грубой тканью куртки автоматчика нащупал плотный бумажный сверток. Вытащил из внутреннего кармана пакет. Заглянул внутрь, подсвечивая фонариком. Бланки, какие-то картонки, сложенный лист бумаги. Ну хоть что-то.

Спрятал находку за пазуху — будем изучать в спокойной обстановке.

— Эй, Ганс! — Мишка уже отвлекся от лейтенанта и переключился на пленного, — Ты поди будешь делать вид, что по-русски не шпрехаешь?

Фриц испуганно затряс башкой и снова принялся бубнить по-немецки.

— Шпрехает, — уверенно ответил я.

Затем подошел к диверсанту, схватил его за руку и резко вывернул безымянный палец ровно под девяносто градусов к естественному положению.

— Сука!!! — заорал «фриц» не своим голосом.

— Ну вот видишь, — я повернулся к Карасю, — Сразу родной язык вспомнил. Просто хотел ввести нас в заблуждение. Нехороший человек.

— Но…как вы поняли, товарищ старший лейтенант? — Светлов хлопал глазами и снова пялился на меня сто странным выражением на своей гладкой, юношеской физиономии. Восторг вперемешку со страхом.

— Он слушал ваш разговор с товарищем капитаном. Не как непонятный набор слов, а вполне осмысленно. Значит, понимает. — Я присел перед пленным на корточки, — Кто? Полицай? Или из какой-нибудь добровольческой дивизии? Спаситель России-матушки. Давай только ты не будешь мне сейчас заливать, что тебя принудили. Начнешь врать, сломаю еще один палец. Как зовут, для начала?

Пленный заскулил, прижимая кисть к груди. Мишка был прав — трусливая мразь. Под моим пристальным взглядом гнида съежился, стараясь слиться с неровной стеной катакомб.

— Николай… Николай Охридько…— выдавил «фриц», размазывая по роже здоровой рукой грязные слезы. — В порту я работал. При румынах… на четвертом причале учетчиком стоял. Накладные проверял.

Карасев презрительно сплюнул под ноги.

— Тьфу ты! Еще и гражданский! — Обернулся к Светлову, — Что мы, интересно, у него узнаем? Как он бумажки проверял? Сука, да что ж за напасть, а? — Затем снова склонился к пленному, — Учетчик, значит. Оккупантам прислуживал. А как наши в город вошли, в нору забился?

— Боялся! — затараторил Охридько, срываясь на визг. — Соседи бы сдали! Меня бы сразу к стенке… Спрятался тут. Думал, отсижусь, пока неразбериха. А три дня назад эти двое заявились. В темноте чуть не прирезали. Я немецкий в школе учил. На отлично его знаю. Успел выкрикнуть пару фраз.

В общем-то, мое предположение было верным. Группа диверсантов, отправленная в Одессу, нарвалась на наших. Двое каким-то чудом выжили и ускользнули. Пришли сюда в катакомбы, чтобы спрятаться и обустроить лежку. Наткнулись на перепуганного парня. Убить случайного свидетеля — дело одной секунды. Но старший группы почему-то оставил его в живых. Еще и взял в соратники.

— Почему не пустили в расход? — спросил Карасев, нависая над пленным. — За красивые глаза?

— Я им нужен! — поспешно ответил бывший учетчик, словно этот факт мог служить оправданием. — Старший ихний, как узнал про порт, сразу передумал убивать. Им нужна была подробная схема.

— Зачем? Что пообещали? Денег? — давил Мишка. — И не трынди мне про пытки. Не поверю!

— Не знаю, зачем! Документы обещали! — выкрикнул Охридько. — Сказали, у них человек в комендатуре есть. Сделают новые бумаги!

Мишка схватил предателя за грудки, рывком вздернул на ноги, затем толкнул к Светлову.

— Вяжи эту гниду, лейтенант, — велел он Дмитрию. — Отвезем в Управление, там допросим.

Светлов неловко перехватил горе-диверсанта, стянул его руки ремнем. При этом продолжал коситься в мою сторону с таким видом, будто стоит отвернуться, я подскочу и что-нибудь сломаю самому лейтенанту.

Подъем на поверхность дался тяжело. Мало того, снова пришлось пробираться через узкие туннели, так еще приходилось тащить пленного, который все время цеплялся одеждой за ракушечник, норовил упасть и без перерыва выл. Протяжно, на одной ноте. Заткнулся только когда Карасев пообещал ему вырвать язык. Все равно ни черта не знает. А если что и готов рассказать, так это можно на бумаге написать. Палец-то я ему сломал на левой руке.

Наконец, впереди забрезжил дневной свет.

У выхода, замаскированного в густых зарослях кустарника, метался старшина Сидорчук. Чуть поодаль тихо урчала мотором побитая осколками, заляпанная грязью «полуторка».

— Живые! — просиял Ильич и бросился нам навстречу. Окинул взглядом связанного учетчика. — Ого, «языка» взяли. А шуму-то было под землей… Я уж думал, вы там гранатами отбиваетесь. Чуть с ума не сошел. Чую, подмога вам нужна, а приказ нарушить не могу. Вы же мне потом шею намылите.

— В кузов его кидай, — мрачно велел Карасев, подталкивая пленного к машине. — Поехали, старшина. В Управление гони.

Тряская дорога до города прошла в глухом молчании. Светлов демонстративно отвернулся, глядя на мелькающие развалины пригородов. Лейтенант переваривал случившееся, пытаясь совместить суровую реальность с вызубренными параграфами. Что-то у него явно не складывалось. Мишка смолил одну папиросу за другой и зло щурясь на ветер. Он, как и я, понимал, что двое убитых диверсантов, настоящих, а не новоиспеченных, были бы гораздо полезнее.

Грузовик миновал разрушенные окраины, прогромыхал по искореженным улицам освобожденной Одессы и плавно затормозил у знакомого особняка.

Управление контрразведки 3-го Украинского фронта обосновалось на улице Маразлиевской, в доме № 22. Здание выглядел внушительно. Три этажа, полуподвал, строгая эклектика. Бомбежки пощадили его, но война все равно наложила свой суровый отпечаток. Окна нижних этажей плотно заложили мешками с песком, парадный вход укрепили, а у дверей круглосуточно дежурил вооруженный караул комендатуры.

Мы прямым ходом отправились в одну из допросных, расположенных на цокольном этаже. Карасев решил, прежде, чем отдадим Охридько следакам, нужно расспросить его по-нашему, по оперативному. Он, конечно, выглядит абсолютно бесполезным, но бывало всякое. Знавали мы таких «учетчиков», которые плакали и божились, что ничего не знают. А потом вдруг оказывалось — под маской идиота скрывается опытный диверсант.

Первые полчаса допрос шел по стандартному сценарию. Мишка давил на пленного, тот выл, рыдал и клялся всеми родственниками, что готов искупить вину, но сказать ему нечего. Карася начал накрывать приступ бешенства. Он нервно мерил шагами тесное пространство комнаты, то и дело останавливался, разворачивался в сторону Светлова, замершего возле двери, и прожигал его гневным взглядом.

Благодаря лейтенанту нам достался очень разговорчивый, но абсолютно бесполезный гражданин. Вся мало-мальски ценная информация хранилась в башке убитого автоматчика и его товарища.

Светлов в свою очередь упорно сохранял на физиономии выражение искренней веры в свою правоту. Каждый раз, когда взгляд Карася останавливался на нем, он распрямлял плечи, выравнивал спину и пялился командиру в глаза. Рисковый парень. Ну или все же идиот, в чем я ни капли не сомневаюсь.

Мишка сделал очередной «круг почета» по допросной, вытащил папиросы, закурил. Снова подошел к пленному, который сидел на стуле.

— Значит, говоришь, ничего не знаешь? Ни в чем не виноват? — процедил капитан, выпустив струю дыма прямо в разбитое лицо Охридько. — Но ты же с ними три дня провел. Они тебя как своего приняли. Стал членом их группы. А значит, тоже диверсант.

— Никак нет, господин…то есть…Никак нет, товарищ командир, — прорыдал пленный, слизывая кровь с рассеченной губы.

— Что ты мне тут заливаешь⁈ — Карасев резко наклонился, схватил его за грудки.

Тот сразу задергался, пытаясь отодвинуться подальше от бешеного контрразведчика. Мишкино терпение было на пределе, гражданин Охридько весьма небезосновательно опасался, что на одной разбитой физиономии дело не закончится.

— Клянусь! — испуганно забубнил бывший учетчик, — Старший только говорил, что у нас важная операция намечается. И… упоминал какого-то Яшу. Но не мне. Со вторым разговаривал.

Пока Карасев пытался добиться от пленного хоть какой-то адекватной информации, я сосредоточился на документах. Разложил перед собой изъятые у мертвых фрицев трофеи.

Враг подготовился основательно. В наличии у группы имелся комплект безупречно исполненных советских документов: командировочные предписания, справки, а главное — пропуска в закрытую портовую зону со свежими печатями комендатуры. С такими бумагами можно спокойно разгуливать по Одессе прямо под носом у патрулей.

Придвинул ближе тусклую настольную лампу, начал перебирать предписания. Обычные липовые бланки, отпечатанные в берлинских или бухарестских типографиях. Но качество подделки отличное.

А вот пропуска в портовую зону вызывали интерес. Поднес картонный прямоугольник к свету, рассматривая фиолетовый оттиск. Край у пятиконечной звезды смазан. Чернила впитались неравномерно, оставив микроскопические брызги. На внутреннем ободке — крохотная зазубрина. Спецы Абвера режут клише безупречно, добиваясь идеальной геометрии. Здесь же оттиск поставил обычный человек с помощью казенной печати.

Вывод напрашивался сам собой и выглядел он отвратительно. Бланки могли принести из-за линии фронта, но штампы на них шлепнули прямо в Одессе. В настоящей комендатуре. Старший группы не соврал, кто-то из штабных обеспечил их безопасными документами.

Отложил пропуска в сторону, взял следующую бумажку. Развернул, задумчиво уставился на выведенные химическим карандашом палочки и квадратики. Покрутил так, сяк. Похоже на схему портовых сооружений. Кружками обведены третий и четвертый причалы, пунктиром проложен маршрут от пакгаузов к железнодорожной ветке. Ну это, так понимаю, рисовал наш горе-диверсант.

— Брешешь, что не знаешь! — рявкнул Карасев, снова хватая пленного за воротник разорванной рубахи. — Отвечай, что за Яша?

Парень затряс головой, вжимаясь в спинку стула. Зрачки расширились, дыхание стало поверхностным. Животный страх заблокировал его сознание намертво. Бывший учетчик вошел в состояние ступора, когда мозг отказывается обрабатывать информацию. Теперь его хоть бей, хоть убивай, он ничего рассказать не сможет. Не потому что не хочет — реально не знает. А те мелочи, которые могли быть нам полезными, просто заперты в его башке из-за блока.

Мишка замахнулся для очередного удара.

— Погодите, товарищ капитан, — негромко произнес я, поднимаясь из-за стола.

Карасев замер, недовольно зыркнул через плечо, но руку опустил. Отошел в сторону, уступая мне место. Он уже не раз сталкивался с моими методами допроса, поэтому знает, в любом случае что-нибудь из врага да вытащу.

Я прихватил с собой табурет, приблизился к диверсанту. Уселся напротив. Расстояние между нами было микроскопическое. Моя коленка практически касалась его ноги. Для дальнейшей беседы нужно нарушить зону личного комфорта.

— Выдохни, — произнес спокойным, безэмоциональным голосом. — Значит, тебя зовут Николай. Верно? Хорошее имя.

Сейчас нужно говорить на одной ноте, в одном ритме, не проявляя ни гнева, ни радости.

Вся эта история про плохого и хорошего полицейского работает, когда человек сознательно утаивает информацию. И в таком случае я бы принялся изображать из себя доброго парня, который готов протянуть руку помощи.

Но случай Охридько в корне иной. Его действительно держали в неведении. Этот парень — пушечное мясо. Расходный материал. Фрицы оставили учетчика в живых ради плана порта и для массовки. Им требовались лишние руки, способные держать «Люгер».

Однако даже в статусе слепого исполнителя бывший учетчик все равно слышал обрывки фраз, видел какие-то детали. Просто не обращал внимания, не запоминал, потому как не считал их важными. А вот его подсознание фиксировало все. Теперь надо вытащить это наружу.

Прямой допрос здесь бесполезен. Мозг, парализованный животным страхом и ожиданием побоев, выстраивает глухую защиту. Но есть кое-какие методы, способные снять блок. Вернее метод.

Стоит направить внимание пленника на рутину — спросить, во сколько встали, что ели, какая стояла погода, — как критическое мышление отступит. Охридько переключится на эпизодическую память, заново проживет день и совершенно неосознанно вытащит на поверхность нужные слова или звуки на фоне.

— Тебя никто не бьет, — продолжал я, — Слушай мой голос. Расслабься. Ты уже ничего не можешь изменить. Просто давай побеседуем.

Начал подстраиваться под его рваное дыхание, постепенно понижая тембр голоса. Чисто Эриксоновский гипноз в полевых условиях. Монотонность вводит психику в легкий транс, усыпляя сопротивление. Предатель ждет боли, а получает убаюкивающую безопасность. Этот контраст работает безотказно.

Пленник дернул кадыком. Попытался отвести затравленный взгляд, но против желания снова уставился мне в глаза. Его напряженные плечи медленно опустились. Сработал рефлекс подчинения.

— Никакого Яши ты не знаешь, верю.

Охридько кивнул несколько раз, цепляясь за мои слова, как за спасательный круг.

— И задачу группы не знаешь. Так?

Он снова затряс башкой.

— Давай вспомним, что было в последние три дня. Просто события. Не надо никаких секретных сведений. У тебя их нет. Поговорим о том, что вы делали. Прятались в катакомбах? Во сколько вставали, куда шли, что ели?

— Рано вставали… Старший приносил еду, мне не разрешал выходить. Мы ждали…

Охридько сам не заметил, как переключился на мой ритм. Начал отвечать так же медленно, слегка заторможено.

Я мысленно усмехнулся. Вспомнил кадр из старого мультфильма. Вернее, для меня он старый, а тут, в 1944 его пока еще не существует.

«Подойдите ближе, бандерлоги…»

Удав был тем еще умником.

Не меняя интонации, продолжил тянуть нить воспоминаний бывшего учетчика.

— Вы ждали. В тесноте. Плохо, тяжело дышать. Катакомбы. Что делал старший?

— Он курил свой табак и ругался, — пленный пялился мне в глаза, совсем не замечая, как погружается в воспоминания, — Ему не нравился Яша.

Так. Снова Яша. Значит, тип этот и правда важный.

— Что именно бесило командира в Яше? Обувь? Привычки?

Пленный медленно моргнул. Взгляд окончательно расфокусировался. Защитные барьеры психики рухнули, пропуская наружу то, что казалось незначительным бытовым фоном. Для меня же это был речной песок, из которого можно высеять золото.

— Шаги… — выдохнул диверсант. — Старший злился, что Яша шаркает. Хромает на правую ногу и стучит палкой по камням. Говорил, этот стук привлечет патрули.

Я сделал мысленную пометку. Яша хромает и ходит с тростью. Он передвигается открыто, значит местный. Старшего группы не беспокоил сам факт, что этот чертов Яша шляется по улице, только шарканье и палка.

Слегка сместился, закрывая от пленного Мишкину фигуру. В поле зрения должно быть только мое лицо.

— Что еще злило твоего командира?

— Командир нервничал из-за Яши, но больше всего его злили документы. Он долго ждал пропусков. Сказал уже почти неделя. Ругал жадного русского.

— Как он его называл? Что говорил о нем?

Диверсант еле заметно дернулся. Мозг на секунду снова попытался включить блокировку, но поток воспоминаний уже пошел. Его теперь трудно остановить.

— Деньги… Русский требовал слишком много. Командир ударил кулаком по стене. Сказал: «Аптекарь опять тянет время. Жадная свинья. Ему ничего не стоит шлепнуть эти чертовы печати».

Аптекарь… Либо носит очки, либо до войны работал с лекарствами. Может иметь профильное образование. Сейчас сидит в штабе. Поставить нужный штамп для него не проблема, он имеет доступ к документации. Отлично.

Оставался последний, самый важный кусок головоломки. На хрена диверсантам нужна схема порта?

— Что старший говорил про порт? Он ему нравился? красивый? Удобный? Большой? Маленький?

— Опять ругался, — Охридько слегка нахмурился, — Далеко от того места, где состоится встреча…

Я моментально сделал стойку. Встреча? Это уже интересно.

— Командир группы всегда был недовольный. Все ему не так. И Яша не нравится, И Аптекарь. Встреча тоже не в том месте.

— Нет, — бывший учетчик качнул головой, — Просто далеко. Сначала надо встретить человека, быстро проводить его к Яше. А потом — в порт. Суета. А еще он сегодня утром брился. Тщательно скоблил щеки опасной бритвой. Сказал, всегда делает это за день до важной встречи. Иначе все пройдет паршиво.

— Ты молодец, Николай.

Я резко встал, отодвинул табурет с противным громким скрежетом. Неприятный звук и разорванный контакт сработали как выключатель. Диверсант вздрогнул, заморгал.

Я обернулся к Карасеву.

— Товарищ капитан, надо поговорить. Попросите увести пленного.