Наша «полуторка», не включая фар, кралась по разбитой брусчатке в сторону одесского уголовного розыска. Сидорчук старался не гнать, чтобы в темноте не влететь в какую-нибудь особо глубокую яму. Слева и справа, сливаясь с вечерней темнотой, высились черные силуэты домов. Ни в одном окне не было видно даже тусклого света. Режим светомаскировки в прифронтовом городе соблюдался строго.

Мы с Карасевым уже привычно устроились в кузове. Мишка, даже став капитаном и командиром группы, категорически отказывался занимать место в кабине, рядом со старшиной. Ему там якобы тесно.

Несмотря на небольшую скорость нас периодически подкидывало на ухабах, холодный ветер лез под одежду, мотор ревел, заглушая звуки вечерней Одессы. Время близилось к комендантскому часу.

Капитан толкнул меня локтем в бок и, перекрикивая гул, спросил:

— Слушай, Соколов… Я все думаю. Чего мы Журавлеву сразу этих бандитов не сдали? Он же хотел, чтобы СМЕРШ помог ему найти следы. Так у тебя есть этот след. Вместо того, чтобы забрать комсомольца и вернуться в Управление, тратим время, мотаемся в угро. Ты же говоришь, что знаешь, где их искать. Вернее, предполагаешь. Отдали бы адресок комендатуре, пусть подполковник сам эту «Кошку» по подвалам ловит. По большому счету на данный момент подготовить встречу Гостю гораздо важнее, чем разбираться с темными делишками заместителя коменданта и ловить местных уголовников.

В этот момент машину подкинуло вверх, потом резко бросило вниз — колесо ухнуло в очередную воронку. Хорошо, я еще не успел открыть рот, чтобы ответить Карасю. Сто процентов прикусил бы язык. А то и выбил бы себе парочку зубов.

— Мороки меньше, — согласился с товарищем, как только движение «Полуторки» стало более плавным. — Но есть у меня одна мыслишка на этот счет.

Капитан вопросительно поднял брови.

— И что же это за мыслишка, Соколов. У тебя не голова, а дом советов. Поди, что-то особенное придумал?

— Не особенное. Чисто прикинул одно к другому. Сам посуди, — я подался ближе, чтобы не сорвать голос в попытках переорать мотор грузовика и гул ветра. — Журавлеву бандиты живые не сдались. Ему нужно вернуть контрабандное рыжье. Отдадим адрес — он пошлет своих людей на штурм. Завяжется перестрелка. Налетчиков гарантированно положат, золото подполковник тихонько вернет в свой оборот, а дело спишет на ликвидацию опасного бандподполья. Концы в воду. И продолжит эта сволочь творить свои темные делишки дальше. Как ни в чем не бывало.

Карасев нахмурился. Смысл сказанного дошел до него моментально.

— Ты хочешь сам разобраться в случившемся и выяснить, что за дела крутит замкоменданта, — резюмировал он.

Высказывание товарища звучало не как вопрос, а как утверждение. За время совместной службы Мишка научился сразу понимать все подтексты.

— Именно, — кивнул я, — Нам нужен протокол допроса. Официальный, через уголовный розыск. Чтобы на бумаге зафиксировали, что именно было у патруля, откуда бандиты узнали об этом и как завязан в этой истории Журавлев.

— Рычаг, значит, — усмехнулся капитан. — Прижмем комендатуру к ногтю вместе с гнидой, которая на ворованном добре наживается. Умно, Соколов. Чертовки умно. Тем более, Сергей Ильич нас по сути благословил на поиск дерьма, в которое можно макнуть подполковника…

— Верно, — согласился я. — А потом заставим комендантских отпустить Светлова с гауптвахты. Иначе комсомолец под трибунал пойдет. Но если у нас на руках окажутся неопровержимые доказательства вины подполковника, второго человека в комендатуре, сам Балдынов нам спасибо скажет. Думаю, генерал-майор не в курсе, что творится за его спиной. Мы Светлова не будем обменивать, Миша. Мы его заберем как благодарность за раскрытие преступной деятельности заместителя коменданта. Подполковник Журавлев сильно просчитался, когда попросил помощи именно у Назарова.

— А Назаров не ошибся, когда послал именно нас, — хохотнул старший оперуполномоченный.

Грузовик свернул на перекрестке, заскрежетав колодками. Сидорчук выжал сцепление, заглушил двигатель. Внезапно наступившая тишина резанула по ушам.

— Приехали, товарищи командиры, — крикнул Ильич в окошко. — Улица Еврейская. Карета прибыла к самому крыльцу.

Я выбрался из кузова, одернул пиджак и огляделся по сторонам. Машина замерла перед монументальным трехэтажным зданием. Окна первого этажа, заколоченные досками крест-накрест, слепо таращились в ночной мрак. У парадного входа высилась баррикада из мешков с песком, возле которой переминался с ноги на ногу вооруженный автоматом часовой. Внешне управление уголовного розыска казалось вымершим, как и весь погруженный в строгую светомаскировку прифронтовой город.

Карасев выбрался следом за мной, попрыгал на месте, потянул шею сначала вправо, потом влево, разминая затекшие мышцы.

— Идем, — кивнул он на тяжелую двустворчатую дверь. — Посмотрим, как тут местная милиция работает. Не особо, если честно люблю эту братию. — Мишка поймал мой насмешливый взгляд, тоже усмехнулся и добавил, — Причина не в том, о чем тебе подумалось, Соколов. Просто не люблю и все.

Мы подошли ко входу, показали караульному документы. Стоило только потянуть на себя створку двери, как на нас мгновенно обрушилась мощная звуковая волна.

Все познается в сравнении. На фоне того шума, который стоял в угро, Комендатуру или Управление контрразведки можно теперь смело назвать образцом монастырской тишины. Трехэтажное здание буквально гудело, как растревоженный улей, в который кто-то ради шутки плеснул кипятка. И это при том, что время перевалило за девять вечера.

Понятия «конец рабочего дня» для здешних оперативников просто не существовало — после недавнего освобождения от оккупантов преступность в Одессе расцвела пышным цветом, и спать криминальный элемент явно не собирался. Если бандиты бодрствуют, воры крадут, а грабители выносят имущество граждан, значит и милиция работает без отдыха.

Однако, помимо сотрудников угро и их «клиентов» здесь еще толпилось много обычных посетителей, большинство из которых срочно хотели подать заявление. В узком коридоре яблоку негде было упасть. Сизые пласты махорочного дыма висели под потолком, от них слезились глаза и першило в горле. Тусклые лампочки, вкрученные через одну, едва разгоняли полумрак.

Вдоль обшарпанных стен, обнажающих дранку из-под обвалившейся штукатурки, толпился самый разношерстный народ. Заплаканные женщины, суровые милиционеры, подозрительные личности в надвинутых на глаза кепках-восьмиклинках. Постоянно хлопали двери кабинетов, стучали каретки печатных машинок, кто-то ругался, кто-то требовал соблюдать советский закон — в общем, форменный дурдом.

Мимо нас двое милиционеров проволокли мужичка откровенно вороватого вида. Мужичок отчаянно матерился и активно упирался. Он с громким неприятным звуком скрежетал подошвой ботинок по выщербленным доскам пола, пытаясь собственными ногами затормозить движение конвойных. При этом вопил во все горло в сторону толпы посетителей:

— Фима! Передай тете Хае, меня повязали ни за шо! Я только стоял рядом! Фима, это полный произвол! Запомните меня таким!

— Та закрой ты уже фонтан, Шнобель! — беззлобно отозвался один из милиционеров, а потом для пущего эффекта отвесил арестанту легкий подзатыльник. — Тетя Хая еще вчера твои шмотки на Привозе загнала. Она ж знала, шо ты на дело пошел. Топай давай, борец за справедливость, камера стынет.

Мы с Мишкой с трудом протиснулись к дежурной части, огороженной хлипким деревянным барьером. За этим барьером возвышался заваленный бланками стол. Грузный дежурный с погонами старшины, поминутно вытирая багровое лицо скомканным платком, вел оживленную дискуссию с потертым субъектом. Любопытно, что субъект, которого явно задержали за совершенное преступление, сидел на табурете прямо напротив стола, на его запястьях не было наручников, а сам он чувствовал себя вполне свободным, как дома. Периодически драл на груди разорванную тельняшку и активно жестикулировал.

— Начальник, ну шо вы мне лепите горбатого⁈ — надрывался арестант, ударяя себя кулаком в узкую грудь. — Какой скок? Я вас умоляю, посмотрите на эти руки! Разве ж это руки налетчика? Я честный формазонщик! Я фраеров на туфту беру, интеллигентно, без шума и пыли! Зачем мне мокруха на продуктовом складе⁈ Вы мне еще убийство Троцкого пришейте, раз пошла такая пьянка!

Старшина в очередной раз утер лицо платком, раздраженно отбросил его в сторону, придвинул чернильницу и начал заполнять бумаги.

— Моня, не делай мене нервы, их есть кому портить и без тебя, — ответил он арестованному. — Твою рожу знает каждая псина в этом городе. Сторож сказал, шо успел ее разглядеть прежде, чем его отоварили по голове.

— Слепой дед Нечипор⁈ — возмутился формазон. — Да он свою бабку от трамвая не отличит, если трамвай звенеть не начнет! Начальник, я всю ночь играл в очко на Малой Арнаутской у Цили! Я людям дарю мечту за их же деньги! А вы мне шьете вооруженный грабеж! Где я, а где наган? Я ж от звука выстрела могу сделать лужу!

— Лужу ты непременно сделаешь, — невозмутимо заявил дежурный, продолжая заполнять протокол. — На Колыме, когда лес валить поедешь. Будешь там свои сказки сохатым лосям рассказывать.

— Лосям⁈ — картинно схватился за сердце Моня. Затем вдруг резко обернулся к нам с Мишкой. — Вы слышали это? Нет, вы слышали? Они хочут, шобы Моня увидел настоящих лосей. Оно мене надо?

Естественно, никакого ответа от нас никто не ждал. Арестант тут же снова переключился на дежурного.

— Николай Петрович, вы разбиваете мою душу своей жестокостью! Позовите сюда Беню, мы знаем друг друга с пеленок, он подтвердит, шо Моня Кацман никогда не ходил на грабеж!

Старшина оторвался от писанины, строго посмотрел на арестанта.

— Кому Беня, а кому Борис Семенович, майор советской милиции, — сурово поправил он Моню. — И шоб ты понимал, твой Беня третьи сутки гоняется за бандой в порту. И слава богу, шо его здесь нет, иначе он бы тебе сам зубы пересчитал за такие фокусы. У Цили играл… ага…

Внезапно в разговор вмешался проходящий мимо молодой оперативник с пухлой папкой под мышкой. Он остановился, с усмешкой посмотрел на задержанного.

— До полуночи играл, Моня. А потом Циля тебя вышвырнула, потому что ты передергивал карты. Про то вся Одесса знает. И ты пошел с горя бомбить склад на Молдаванке. Прекращай уже этот цирк с кловунами.

— Здрасьте вам через окно! — моментально вскинулся задержанный. — Товарищ лейтенант, вы же выросли на моих глазах! Ваша мама, дай ей бог здоровья, пекла лучшие цимесы на нашем дворе! Как у вас поворачивается язык говорить такие обидные вещи за честного человека⁈

— Честного? — лейтенант громко хохотнул. — Моня, если б ты был честным, твой папаша Изя не плакал бы от стыда, когда его сынок спер золотые часы у главврача поликлиники, еще до войны. Оформляй его, Петрович, — кивнул опер старшине. — И шнурки не забудьте вынуть, а то этот «честный» человек ухитрится сбежать через окно по своим шнуркам. Знаю я его. Ушлый, подметки на ходу рвет.

— Я вас умоляю! Мои шнурки стоят дороже, чем все ваше угро, не надо их сымать! — возмутился формазонщик, но оперативник уже скрылся в толпе.

Карасев хмыкнул, с откровенным интересом наблюдая за развернувшимся представлением. Он только открыл рот и шагнул к барьеру, собираясь спросить, где можно найти старшего оперуполномоченного Курлянда, как нас резко оттеснила в сторону высокая, крепкая женщина в цветастом платье. Дамочка двигалась спиной вперед, не оглядываясь, при этом в ее крепких, рабочих руках трепыхался щуплый мужичок в засаленной тужурке. Женщина трясла бедолагу за грудки и плевалась словами ему прямо в лицо.

— Отдай примус, шлимазл! Я знаю, шо это ты его спер с кухни!

— Роза Марковна, я ваш примус в глаза не видел! — верещал мужик, пытаясь вырваться на свободу. — Зачем мне этот коптящий ужас, у меня свой есть!

— Твой взорвался еще у прошлом годе, когда ты пытался гнать на нем самогон! Гражданин начальник! — переключилась женщина на дежурного, не отпуская жертву. — Запишите показания! Этот адиёт лишил меня возможности варить борсч!

— Гражданка, в порядке очереди! — рявкнул Петрович, откладывая перо. — У меня тут рецидивист, а вы со своим примусом! — Обернулся к формазонщику. — Моня, распишись вот здесь.

— Я не умею читать без очков! — гордо вздернул подбородок арестованный.

— Я тебе сейчас такие очки выпишу, будешь видеть сквозь стены в камере, — пообещал старшина, привставая из-за стола.

В общем, стало понятно: если мы немедленно не вклинимся в этот театр абсурда, искать Курлянда придется своими силами. А бегать по угро и заглядывать в каждый кабинет не было желания ни у меня, ни у Мишки.

Карась взял женщину за плечи и резко отодвинул ее в сторону вместе со щуплым мужичком, который продолжал божиться, что никаких примусов в глаза не видел. Затем выразительно кашлянул, шагнул вплотную к барьеру.

— Товарищ старшина. Дело есть, — окликнул сотрудника милиции Карасев.

Петрович поднял на нас тяжелый, воспаленный от хронического недосыпа взгляд. Окинул оценивающим взором потертые пиджаки, старые кепки, потертые штаны. Естественно, никакого впечатления мы на дежурного не произвели. В одесском угро таких гостей — что селедок в банке.

— Ждите, пока оформлю человека, — коротко ответил старшина.

— Начальник, я не человек, я жертва оговора! — снова встрял неугомонный Моня.

Мишка тихо выматерился сквозь зубы, сунул руку внутрь пиджака, вытащил «корочку», перегнулся через барьер и молча положил ксиву прямо поверх протокола допроса. В тусклом свете лампы отчетливо блеснули буквы аббревиатуры. СМЕРШ.

Сработало безотказно. Магия красной книжечки с тиснением заставила старшину мгновенно забыть и о формазонщике, и о пропавшем примусе. Багровое лицо Петровича вмиг стало гораздо бледнее, приобрело строгое уставное выражение. Милиционер вскочил на ноги, едва не повалив стул, вытянулся.

— Слушаю вас, товарищи офицеры.

Моня, который успел прочесть буквы на удостоверении, испуганно втянул голову в плечи, мгновенно растеряв всю свою блатную удаль. Он принялся с противным скрежетом двигаться вместе с табуретом к стене, бормоча себе под нос: " Я вообще мимо проходил". Роза Марковна поперхнулась очередным проклятием, а ее жертва ловко воспользовалась возникшей заминкой — вырвалась из женских рук и растворилась в толпе.

Никто в здравом уме не хотел иметь дел с военной контрразведкой. Одно дело — родная милиция, с которой можно и поторговаться. Другое — волкодавы СМЕРШа.

— Нам нужен старший оперуполномоченный Курлянд, — ровным тоном произнес Карась, пряча удостоверение обратно в карман.

— Второй этаж, — четко доложил дежурный, указывая направление рукой. — По лестнице направо, до упора. Кабинет двадцать четыре. Давид Михайлович у себя, работает. Вас проводить?

— Не стоит, сами найдем, — отрезал Карасев.

Мы развернулись и начали пробиваться сквозь толпу к лестнице.

Поднялись по щербатым ступеням, оставив бурлящий котел дежурной части внизу. На втором этаже оказалось гораздо спокойнее. Народ здесь тоже суетился, но в основном это были местные милиционеры и сотрудники. По сравнению с тем, что творилось внизу, коридор казался почти пустынным. Нужная нам дверь с облупившейся краской и криво прибитой табличкой «24» обнаружилась в самом конце.

Карась стукнул костяшками о дверь и, не дожидаясь ответа, толкнул створку.

Я шагнул вслед за капитаном.

Помещение, в котором мы оказались, выглядело неимоверно тесным. Пространство «съедали» массивные шкафы, доверху забитые картонными папками. Стопки дел громоздились прямо на полу, угрожая обрушиться в любую секунду. Окно было зашторено темной гардиной, освещение давала только настольная лампа.

Сам хозяин кабинета сидел за столом. Давиду Михайловичу Курлянду на вид можно было дать все сорок, а то и больше. Хотя мне доподлинно известно, что родился он в 1913 году, а значит, сейчас ему всего тридцать один. Война и специфика службы щедро накинули знаменитому одесскому оперу возраста, прочертив глубокие складки на лбу и возле упрямо сжатых губ. Чуть сутулый, облаченный в потертую кожанку поверх простой рубашки, он совершенно не походил на того легендарного человека, который стал прототипом киношного героя.

Однако стоило присмотреться внимательнее, как первое впечатление моментально развеялось. Когда мы вошли, сыщик спокойно поднял голову, оторвавшись от исписанных листов. Взгляд его оказался удивительно цепким. Холодный, сканирующий рентген, который просвечивает визитеров до костей. В расслабленной позе оперативника угадывалась готовность в любую долю секунды сорваться с места. Сжатая стальная пружина, грамотно замаскированная под уставшего советского милиционера.