Скворцова ко мне больше не подошла. Более того, демонстративно делала вид, будто мы с ней незнакомы. Впрочем, я и сам не стремился к продолжению общения. Оно у нас явно не задалось. А вот с Карасевым Елена Сергеевна сцепилась конкретно.

Камнем преткновения стал чертов Аптекарь. Синеглазка активно рвалась подлатать диверсанта, словно это не он совсем недавно тыкал стволом «Вальтера» ей в висок. Клятва Гиппократа, все дела. Мол, для врача нет различий по национальному, идеологическому и моральному принципу. Он обязан спасать всех.

— Вы угробите его по дороге! — Скворцова попыталась оттолкнуть Мишку, который только что сгрузил связанного и раненого диверсанта на заднее сиденье «Опеля». — У него подключичная задета, идиоты! Дайте хотя бы тампон поставить!

— До Управления гнида дотянет, — отрезал капитан, жестко оттирая Синеглазку от крыла машины. На «идиотов» он вообще никак не среагировал. — Там свои заштопают. Задерживаться на территории госпиталя мы права не имеем.

Я задумчиво посмотрел на стонущего Аптекаря. Скворцова права: из-за кровотечения можем лишиться важного информатора. Еще сдохнет по закону подлости.

Обошел капот, стараясь не столкнуться с Синеглазкой, рывком распахнул заднюю дверцу. Диверсант завалился на бок и активно изображал умирающего, только что слюни не пускал. Кровь продолжала течь из пробитого плеча, пропитывая сукно пиджака, заливая обивку сиденья.

— Дай финку, — обернулся к Карасеву.

Тот молча вытащил нож из-под брючины, протянул мне.

Я одним движением распорол Гуревичу рукав до самого ворота. Выдернул из его брюк кожаный ремень и наглухо перетянул раненое плечо, блокируя поврежденные сосуды. Аптекарь глухо застонал от боли.

— Жить будешь, — бросил воющей сволочи и захлопнул дверь.

Мишка тут же прыгнул за руль, пока Синеглазка не принялась наседать на него снова. Я устроился рядом. Капитан вдавил педаль газа в пол. Изношенный мотор «Опеля» громко взревел, машина рванула к выездным воротам, оставив позади мечущихся по двору комендантских и злую Скворцову. Обошлись без долгих прощаний.

Мы снова неслись по улицам Одессы, но теперь в обратную сторону. Солнце клонилось к горизонту, заливая фасады домов густым багровым светом. Безумный марафон, стартовавший на рассвете, подходил к концу. Один-единственный день в 1944 году вместил в себя столько событий, что их с лихвой хватило бы на месяц плотной оперативной работы в 2025-м.

Утренняя зачистка катакомб и захват бывшего учетчика Охридько. Короткий марш-бросок на Привоз, беседы с блатными. Визит на Молдаванку к Яше Хромому. И, наконец, схватка на хоздворе госпиталя. Все это мы провернули за двенадцать часов, ни на минуту не выпадая из бешеного ритма. Но самое главное — такой активный рабочий график для оперативников СМЕРШ вполне обычен.

Адреналиновый шторм начал медленно отступать, оставив после себя сосущую пустоту под ложечкой. Мышцы налились чугунной тяжестью. Хорошо, что за это время успел неплохо поднатаскать тело Соколова. В самом начале нашего с ним воссоединения лейтенант был слишком слаб. Он бы такой гонки не выдержал.

Девять месяцев я сам себе не давал спуску. Отжимания, подтягивания, бег — при каждом удобном случае устраивал импровизированные тренировки. Карась поначалу глумился и подначивал: мол, на кой черт бегать специально, в редкие минуты отдыха, если мы и так все время куда-то бежим. А потом вдруг сам начал делать то же самое за компанию.

В рукопашной за это время тоже неплохо поднаторел. Тем более в голове знаний и опыта было до хренища, их только требовалось передать телу, вбить намертво на уровне рефлексов. Все мои усилия не пропали даром: старший лейтенант Соколов больше не напоминал задрота-доходягу.

На заднем сиденье натужно застонал Гуревич. Я оглянулся через плечо. Диверсант упорно продолжал изображать страждущего и умирающего. Он попытался сменить позу, но Карасев, не отрывая взгляда от дороги, коротко и жестко ударил по тормозам. Гуревича рывком швырнуло вперед, впечатало лицом в спинку переднего сиденья. Машина тут же снова набрала ход.

— Доктора… — просипел Гуревич. — Сдохну же… Кровью истеку, вас потом самих к стенке поставят.

— Дернешься еще раз, гнида, — ровным, ледяным тоном бросил капитан. — До Управления доедет только твой хладный труп. Я тебя могу прямо сейчас допросить, получить всю нужную мне информацию, а потом грохнуть при попытке побега.

— Какой побег, окстись, командир, — возмутился Аптекарь. — Твой дружок своим выстрелом ключицу раздробил. И руки связаны. Не убегу.

— А кто об этом знает? — невозмутимо ответил Карась. — Свидетелей тут нет.

Диверсант еще пару раз взвыл, но потом благоразумно предпочел заткнуться.

Смешно, конечно. Он ведь понимает, какая расплата ему светит за работу на врага, но один черт не хочет подыхать. Надеется, что останется жив. Вот она, людская натура во всей красе.

Пока Карась и Аптекарь пререкались, я пялился в окно, на их разговоры внимания не обращал. За стеклом мелькали обшарпанные стены зданий, но мне вместо полуразрушенных домов мерещилось лицо Синеглазки. Образ доктора Скворцовой упорно всплывал в памяти.

Злость на ее безрассудный поступок уже испарилась. Осталось лишь раздражающее осознание собственного срыва. Я дал слабину, позволил эмоциям взять верх — непростительная ошибка.

Первобытный, удушливый страх за Синеглазку, который испытал во дворе госпиталя, означал лишь одно — военврач стала для меня слишком важна. Это уже не просто симпатия, это, черт ее подери, глубокая привязанность. Непозволительная роскошь для моей ситуации. Эмоциональная зависимость сделает меня уязвимым, создаст брешь в броне, куда враг обязательно ударит. Гуревич это блестяще доказал.

Вскоре наш автомобиль въехал во внутренний двор Управления на Маразлиевской. Мишка выскочил из машины, позвал бойцов дежурного взвода. Спелёнутого диверсанта грубо выволокли наружу. Аптекарь задергался в руках охраны, глухо зашипел сквозь зубы от резкой боли.

Подоспевший начальник караула — подтянутый лейтенант с непроницаемым лицом — козырнул, ожидая распоряжений.

— Дежурного врача к нему в одиночку. Мухой! — скомандовал я, кивнув на обмякшего пленника. — Кровь остановить, вколоть пантопон. Глаз с арестованного не спускать. Если эта гнида кони двинет до допроса, под трибунал пойдете вместе с доктором.

— Есть дежурного врача, — отозвался лейтенант и повернулся к конвоирам: — В третью камеру его. Пошли, пошли!

Двое бойцов подхватили Гуревича под мышки. Пленный снова завыл, запричитал, но сопротивляться не стал. Позволил тащить себя по выщербленному асфальту к тяжелой обитой железом двери подвала.

Мишка проводил их хмурым взглядом, сплюнул под колесо трофейного авто.

— Зря про укол сказал, — вздохнул напарник. — Впендюрит лепила конскую дозу, и будет у нас вместо источника информации — идиот, не способный связать слова.

— Не впендюрит, врач знает, сколько надо, — я отрицательно качнул головой.

На самом деле так и есть. За дозировку можно не переживать. Штатные доктора при крупных управлениях СМЕРШ свой хлеб ели не зря. И да, они числились именно при Управлении, на других пациентов не разорялись. Секретность диктовала строгие правила: отправлять подстреленного диверсанта в обычный городской лазарет категорически запрещалось. Исключения делались разве что для тяжелых ранений, когда требовалась полноценная операционная.

Ну и, честно говоря, была еще одна причина, по которой медик в Управлении необходим. Ценный «язык» может загнуться от болевого шока во время беседы с оперативником или следователем. Случалось и такое, врать не буду. Если срочно нужна информация, а враг молчит, хочешь не хочешь, предпримешь крайние меры. Зачастую эти меры бывали очень крайними.

Гибель «языка» недопустима, особенно когда он уже находится в руках контрразведки. Наркотический анальгетик кололи не из милосердия, а ради голой прагматики — добыть сведения можно только из живого врага. Трупы не особо разговорчивы.

Сдав задержанного с рук на руки дежурному, мы с Карасевым двинулись по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Здание Управления на Маразлиевской постепенно обживалось: мимо по коридорам деловито сновали связисты с мотками кабеля, то и дело хлопали двери, где-то этажом ниже надрывно стучала печатная машинка.

С самого рассвета наша группа работала в режиме полного «радиомолчания». Начальство не имело ни малейшего понятия о масштабах заварившейся каши. Единственная информация, которой сейчас располагал Назаров, — сухой доклад Сидорчука о зачистке подземных выработок. Мы-то после допроса Охридько сразу рванули в город, а старшина остался в Управлении. Думаю, ему пришлось отдуваться за всю группу. Хотя… На Ильича где сядешь, там и слезешь. Зная его немногословность, можно не сомневаться: этот рапорт больше вызвал у командира вопросов, чем дал ответов.

Остановившись перед высокой двустворчатой дверью, Мишка привычно одернул помятый пиджак, поправил засаленную кепку. Затем постучался и попросил разрешения войти.

Кабинет начальника первого отделения располагался в бывшей купеческой гостиной. Роскошная лепнина под высоким потолком и остатки дорогих шелковых обоев странно контрастировали с суровой армейской действительностью. У стены сиротливо маячил массивный несгораемый сейф, покрытый царапинами от частых переездов. На стене висела огромная топографическая карта Одессы и окрестностей, густо испещренная флажками. В дальнем углу стоял обшарпанный, потертый диванчик, рядом — трехногая вешалка.

Сам Сергей Ильич сидел за тяжелым дубовым столом, заваленным папками, ориентировками и свежими сводками.

Ближе к краю столешницы виднелся стандартный полевой телефон в потертом деревянном коробе с металлической ручкой индуктора. Обычная фоническая «УНА». Рабочий инструмент для решения текущих задач. Именно через этот аппарат Назаров связывался с командирами комендантских взводов, если возникала такая необходимость, отдавал приказы дежурным на блокпостах и держал контакт с опергруппами, шерстящими темные подворотни Одессы. Рабочий телефон редко молчал дольше десяти минут. Он связывал кабинет начальника первого отдела с «землей».

Чуть в стороне виднелся второй аппарат. Увесистая хреновина из черного карболита. Без привычного диска номеронабирателя, с толстым шнуром. Правительственная ВЧ-связь. Аппарат высокочастотного шифрования, надежно защищенный от вражеской прослушки. К этой трубке майор прикасался нечасто. Она предназначалась исключительно для докладов наверх — начальнику Управления СМЕРШ фронта или руководству из Москвы. Кабель правительственной связи обслуживался отдельными батальонами войск НКВД, и внезапный звонок по ней всегда означал либо приказ стратегической важности, либо начало серьезных проблем для всего отдела.

Мы с Карасевым промаршировали в центр кабинета, замерли перед столом.

Майор посмотрел на нас тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом. Вытащил пачку «Казбека», закурил. Подвинул ближе к себе гильзу от сорокапятки, приспособленную под пепельницу. Сизый дым поплыл слоистыми облаками, цепляясь за хрустальные подвески чудом уцелевшей люстры. Все это Сергей Ильич делал в полнейшей тишине. Не говорил ни слова. Мы, как бы, тоже не напрашивались. Стояли молча.

— Явились, — констатировал Назаров, раздавив окурок о край латунного донца. Он сцепил пальцы в замок, подался вперед. — Ну, герои невидимого фронта, рассказывайте, где вас черти носили? С утра отбиваюсь от вопросов командования. Ни за одну группу так не волнуются, как за вашу.

Сергей Ильич осекся, усмехнулся, покачал головой.

— Хотя нет. Это я неверно высказался. Не за вас волнуются, а за окружающих. Как бы мои доблестные оперативники опять на всю Одессу не прогремели. Ушли утром зачищать катакомбы — и все. Ни ответа, ни привета. Зато в подвале сидит какой-то учетчик, которого вы вроде уже допросили. Мычит что-то нечленораздельное, ни хрена не понятно. Сидорчук разводит руками и твердит одно по одному: мол, знать не знает, где командир группы и его верный Санчо Панса в лице старшего лейтенанта Соколова. Докладывайте. Четко и по существу.

Карась вытянулся, расправил плечи. Быстро, в двух словах, изложил ситуацию. Начал с тех самых катакомб, затем упомянул Яшу, Аптекаря, прибытие неизвестного гостя.

Назаров Мишкин отчет выслушал молча, не перебивал. Затем, когда капитан закончил, откинулся на спинку стула, задумчиво уставился в одну точку. Переваривал информацию.

— Диверсант, который работал в комендатуре… — протянул он через несколько секунд. — Под носом сидел, гнида. То, что вы его взяли — это отлично. А вот убийство начснаба — дерьмо, а не ситуация. Такой хай сейчас поднимется…

— Разрешите сказать, товарищ майор? — спросил я. Дождался кивка Сергея Ильича, затем продолжил: — То, что комендантские поднимут хай, как и снабженцы, — согласен. Первые не захотят признавать наличие предателя в своих рядах, вторые обвинят нас в том, что мы позволили застрелить их майора. Но это меньшая из проблем. Аптекарь по всему городу через Яшу Хромого собирал специфическое оборудование. Свинец, медь, кислородные баллоны, медицинские препараты определенного толка, дизель-генераторы. Странный набор, не находите? А потом планировал вытащить спрятанное под четвертым причалом немецкое барахло…

Я сделал паузу, чтобы Назаров не просто слушал, но и успевал сразу анализировать. Настало время выдать главную легенду.

Рассказать правду про мистический «Колокол» и эксперименты со временем я не могу при всем желании — упекут в дурдом быстрее, чем успею моргнуть. Но в то же время начальник первого отдела должен понимать: ситуация не просто серьезная, она мандец насколько поганая. Чертова приблуда шизика, собранная по усовершенствованным чертежам прямо за спиной у Красной Армии — это прям очень плохо. Требовалась логичная, приземленная версия, идеально вписывающаяся в реалии сорок четвертого года.

— Думаю, фрицы начали готовиться еще до прихода наших войск. Они уже понимали, что их вот-вот выкинут из города, — продолжил я. — Теперь давайте чисто теоретически подумаем, зачем им столь странный набор. Предположительно, свинец нужен для экранирования. Кислород, генераторы и все остальное указывает на химическую, или того хуже, радиологическую угрозу нового типа. Возможно, особая, специфическая установка, черт его знает.

Не успел высказаться, как тут же понял, какую глупость сделал. Внутри аж похолодело. Мозг зафиксировал прокол с опозданием на долю секунды. Словосочетание «радиологическая угроза» вырвалось на автомате. Для человека, живущего в двадцать первом веке, оно вполне обыденное. В тысяча девятьсот сорок четвертом году подобные термины если и звучат, то исключительно в сверхсекретных лабораториях, а никак не из уст обычного фронтового опера.

Идиот… Расслабился. Потерял контроль.

— Какую-какую угрозу? — переспросил Сергей Ильич. Конечно же майор среагировал на новое слово. — Радиологическую? Это что еще за зверь такой неведомый? Ты, Соколов, изъясняйся на русском, человеческом языке.

— Радиоактивность, товарищ майор, — пришлось срочно натягивать привычную маску умника-теоретика. — До войны в журналах много писали про опыты с радием. Рентгеновские лучи, открытия супругов Кюри. Суть в невидимом излучении, способном проникать сквозь предметы и убивать живые клетки. Фрицы вполне могли додуматься использовать данный физический принцип для создания оружия. А свинец — единственный доступный металл, надежно блокирующий подобные лучи. Отсюда и потребность в чушках.

Мишка громко, выразительно фыркнул.

— Опять твои журналы, лейтенант? — проворчал он. — То шифры немецкие по статьям разгадывал, теперь лучи смерти выискал.

На самом деле Карася моя «научная осведомленность» совершенно не удивила. Он по-прежнему считал меня сотрудником Четвертого отдела, который уже девять месяцев ищет остатки сети Пророка. В представлении капитана я априори знаю больше, чем другие. Но конкретно в этой ситуации Мишка решил подыграть, чтобы у Назарова не возникали лишние вопросы.

— Знания — дело чрезвычайно полезное, — ответил я ровным тоном. — Особенно когда враг использует любые методы, лишь бы остановить успешное продвижение Красной Армии.

Назаров тяжело вздохнул, провел широкой ладонью по лицу. Слава богу, он уже привык к нестандартной эрудиции своего подчиненного, хотя она по-прежнему его раздражала.

— Читатель на мою голову… — пробормотал Сергей Ильич. — Ладно. Свинец, лучи, химия. Звучит дико, но от фашистов любой пакости ждать можно. Если они действительно собирают в катакомбах какую-то дьявольскую установку, дело дрянь.

— Вот-вот, — согласился я. — Они не успели закончить работу, им дали пинка под зад. Но все необходимые компоненты остались в Одессе. Гуревич — главный организатор. Ему было дано задание создать необходимые условия для воплощения вражеской задумки. К примеру, как рабочая площадка отлично подойдут те же катакомбы. Кроме того, Аптекарь должен был собрать в кучу все компоненты. Но он не главный в этой схеме. Важнее тот, кто прибывает завтра. Могу предположить, в Одессу перекинули либо какого-то ученого, либо… — замолчал, подбирая приличные слова. — Либо кого-нибудь из тех садистов, кто на протяжении нескольких лет ставит опыты над людьми, ведет разработки. Этого человека, что весьма показательно, до одури боится Аптекарь и так же боялся Яша Хромой. Думаю, гость должен собрать установку и активировать ее прямо в порту. Не хочу выглядеть паникером, но… Если мы упустим того, кто прибывает завтра, велика вероятность, что половина Одессы превратится в братскую могилу.

Лицо Назарова потемнело, стало совсем мрачным. Майор у нас не дурак, понимает: диверсия с химическим оружием массового поражения в стратегическом порту — катастрофа фронтового масштаба. Это еще при том, что Сергей Ильич не знает, какую хреновину на самом деле могут собрать фрицы.

Тишину кабинета резко прервал громкий, раздражающий треск. Ожил один из аппаратов на столе майора. Тот самый, черный без диска.

Назаров нахмурился, снял трубку.

— Слушаю. Есть, товарищ генерал-майор. Только что прибыли… Никак нет, у нас срочные оперативные данные… Понял. Идем.

Он аккуратно положил трубку на рычаги, посмотрел на нас исподлобья.

— Ивашутин вызывает. Всех троих. Немедленно. И судя по его раздраженному тону, кому-то сейчас оторвут голову.