Дорога до Французского бульвара заняла не больше двадцати минут. Я с интересом пялился в окно на мелькавшие за стеклом пейзажи. Посмотреть и правда было на что. Этот район всегда считался жемчужиной Одессы. До революции богатые купцы строили здесь роскошные дачи, позже их сменили санатории для партийной верхушки. Вдоль широкой мостовой тянулись настоящие особняки и вековые деревья, с моря надувало прохладным бризом. Красота да и только.

Конечно, не все было так радужно. Война не пощадила и этот райский уголок. Нам то и дело попадались по дороге разрушенные дома, некоторые из них вообще сложились внутрь от прямых попаданий авиабомб. Однако, несмотря на все тяготы, город упрямо продолжал жить. На кованых балконах уцелевших строений сушилось белье, со стороны заросших дворов доносился детский смех.

Главный эвакуационный госпиталь развернули в огромном дворцовом комплексе с массивными колоннами. Где когда-то прогуливались курортники, теперь толпились санитарные «полуторки». Машины приезжали, уезжали, выгружали раненых. Резкий дух хлорки и стираных бинтов с ходу бил в нос, напрочь перекрывая аромат цветущей акации.

На широких каменных ступенях парадного крыльца дымили махоркой легкораненые бойцы в застиранных кальсонах и нательных рубахах. Многие выглядели вполне себе счастливыми. Думаю, дело в том, что все понимали — мы реально погнали фрица. Погнали так, что обратно он уже не развернется. Надежда на близкий конец войны давала людям то самое ощущение радости. Да, пока еще тяжело и пока еще приходится рвать зубами, но мы уже идем вперед, к финишной прямой.

Карасев затормозил во дворе, спрятал «Опель» за санитарные машины. Но так, чтобы видеть главный вход. Выбираться из кабины мы не торопились.

— Внутрь просто так не пустят, — тихо высказался капитан, оценивая двух бойцов комендантского взвода, дежуривших у стеклянных дверей. — Придется светить настоящие документы.

— Погоди, Миша, — я перехватил напарника за плечо, покачал головой. — Нам не нужен сам госпиталь. Гуревич приехал за тяжелым оборудованием. Свинец, медь, реактивы. Такую махину ни один завхоз не потащит через парадный вестибюль, расталкивая раненых. Нужно искать склад.

— Территория здесь будь здоров, — констатировал Карась, оглядывая дворцовый парк. — Всяких хозяйственных построек до черта и больше. Склад может быть в одной из них.

Я посмотрел в сторону видневшихся из-за основного корпуса строений. Затем снова повернулся к парадному крыльцу. Неподалёку от ступеней, в густой тени раскидистого платана, присев на перевернутые деревянные ящики, устроились трое санитаров. Вид у них был вымотанный и уставший. Они жадно затягивались самокрутками, пользуясь короткой передышкой.

— Смотри, — кивнул Карасю в сторону медперсонала, — Вот, кто нам поможет. Только давай договоримся. Я буду расспрашивать, а ты — молчать. Вообще.

— Это еще с какого перепугу? — возмутился Мишка.

— С такого. Откроешь рот — всё испортишь. Твое настоящее нутро прет изо всех щелей. Оба нутра. То старший оперуполномоченный из тебя лезет, то уркаган. Так что будешь у нас сегодня глухонемым. Просто не мешайся, ладно?

Карасев скривился, словно откусил лимон, но спорить не стал. Он знал прекрасно, что я прав. Там, где нужно ненавязчиво выведать информацию, мои методы действуют гораздо лучше, чем его.

Мы выбрались из машины и не торопясь, вразвалочку, направились к курящим.

Санитары нас сначала не заметили. Они горячо обсуждали последние события.

— … под Овидиополем, говорят, знатная мясорубка была, — вещал один из них, высокий, плечистый, с чисто рязанским лицом. С такими физическими данными он должен быть на передовой, а не в госпитале таскать носилки. — Румыны-то сразу пятками засверкали, а фрицы уперлись рогом. Артиллерией кроют без продыху. Вчера раненых оттуда привезли, несколько ходок машины делали.

— Война, Петрович, она никого не жалеет, — вздохнул второй, щуплый с запавшими глазами.

Третий просто молча затряс головой, соглашаясь с высказываниями товарищей.

Я шел в их сторону, но будто мимо. В паре шагов от конечной цели остановился, сунул руку в карман, затем похлопал по второму, сделал расстроенное лицо и громко цыкнул сквозь зубы. Покрутил головой, будто ищу, у кого «стрельнуть» папироску или табачку. «Заметил» санитаров и двинул уже целенаправленно к ним. Мишка молча сопел сзади, не отставал.

— Здорово, братишки. Покурить не найдется? — спросил доброжелательно, с искренней улыбкой.

— А как же ж. Найдется. — Ответил, конечно, плечистый. Тот самый Петрович, который рассказывал о недавних событиях. Он у них, видимо, за главного, — Вот, на. Затянись браток.

Он протянул мне свою недокуренную самокрутку. Не предел мечтаний, но главное — завести беседу. Правда, совать в рот посторонние предметы, которые еще кто-то обмусолил, желания не имелось. Некоторые привычки из прошлой жизни не перебить даже фронтовой реальностью. Я взял «козью ножку» и передал ее Карасю. Основная работа на мне, но он пусть тоже поучаствует.

Мишка с сомнением посмотрел на мою руку, затем взял табачок и крепко затянулся.

— Это брат мой, двоюродный. Федор, — пришлось пояснить плечистому и остальным, — Я не балуюсь, а он совсем никак не может без курева. Только — немой, сам не попросит. Под бомбежку еще в сорок третьем попал, контузило крепко. С тех пор ни слова сказать не может. Мычит да руками машет. Вот так глянешь — ну чистый дурачок.

Конечно, упустить возможность поглумиться над товарищем было выше моих сил. У нас это превратилось в некую традицию — подначивать друг друга при первой же возможности. Не в ущерб службе, естественно. Мы давно вели негласный счет подобным «подставам». Пока что бывший марвихер уверенно лидировал — восемь-семь в его пользу. Нужно было срочно отыгрываться.

До сих пор помню, как пару месяцев назад под Николаевом этот гад с самым скорбным видом шепнул хозяйке хаты, где мы задержались на постой, будто я — блаженный, страдающий заразной дурной болезнью. В итоге бабка шарахалась от меня как от прокаженного. Пришлось два дня есть из отдельной треснутой плошки и спать в самом сыром углу сеней. А Мишка сидел в тепле и давился беззвучным смехом.

Или когда раскалывали одного мутного барыгу на толкучке. Карась на полном серьезе представил меня контуженным наглухо идиотом, который не кидается на людей, только если жрет сырой лук. Чтобы не ломать оперативную игру, пришлось тогда с самым свирепым оскалом сгрызть две здоровенные луковицы, умываясь слезами под восторженным взглядом напарника. Так что сделать из грозы воровского мира и старшего опера СМЕРШа мычащего, пускающего слюни убогого «Федю» — дело святое. Восемь-восемь. Долг платежом красен.

Карась за моей спиной подавился дымом, закашлялся. Его лицо мгновенно побагровело. Он открыл рот, явно собираясь выдать что-то крайне выразительное в ответ на «дурачка», но вовремя вспомнил про легенду. В итоге из горла опера вырвалось лишь натужное, жалобное: «Ммм-мууу…»

Я от души, с размахом хлопнул его по широкой спине так, что у Мишки кепка на глаза съехала.

— Ну-ну, Феденька, не жадничай. Дыши ровнее, — проворковал ласково, едва сдерживая смех от того, как зверски выпучил глаза капитан.

Петрович сочувственно покачал головой:

— Да он у тебя, похоже, и соображает туго. Гляди-ка лицо какое перекошенное. Прям мученик. Эх… Тяжко нынче калекам.

Щуплый санитар с запавшими глазами тоже проникся. Пошарил в глубоком кармане застиранного фартука, выудил оттуда серый, обветренный кусок колотого сахара и сунул Карасю в ладонь.

— На вот, болезный, погрызи. Сладкое для головы завсегда полезное.

Карась уставился на этот не первой свежести сахар с таким неописуемым выражением на физиономии, словно ему в руку вложили взведенную гранату.

— Скажи спасибо дяде, Федя, — я легонько пихнул напарника локтем под ребра.

Мишке ничего не оставалось, кроме как забрать кусок сахара, скрипнуть зубами и покорно выдать восторженное: «Ы-ы-ы-ы…».

— А вы чего к нам на двор забрели? — поинтересовался Петрович.

— Да мы по делу, — продолжил я будничным тоном. — Пригнали вот с порта. Велели железки какие-то забрать и свинцовые чушки на переплавку. Куда идти — не растолковали. Вернее растолковали, но не мне, а Федору. А он разве ж объяснит нормально? Всё одно твердит — «му-у-у» да «мы-ы-ы». Уже пару кругов нарезали без толку. Теперича ума не дам, где искать. Телегу там, — махнул рукой в сторону высокой ограды, — Возле дороги оставили. Парадный вход вижу, но нам вроде не сам госпиталь нужен. Склады его.

Санитары дружно кивнули, но во взглядах у них появилось легкое сомнение. Вдруг мы с Карасем — вредители.

Я тяжело вздохнул, изобразил на физиономии грусть.

— А вообще, смотрю на вас, братишки, и прям себя вспоминаю. Сам в сорок втором под Сталинградом носилки таскал, пока подчистую не списали. Работа, конечно, собачья, врагу не пожелаешь. Спину рвешь от зари до зари, тягаешь раненых под пулями, грязища, кровищи по колено… А как кого с того света вытащат, так все почести кому? Правильно. Хирургам. Врач у нас — спаситель и герой, ордена ему на грудь вешают. А санитар — так, неприметная личность. Принеси-подай. Никто не ценит. Вроде как и не видно нашего труда, а без нас вся эта медицина вмиг встанет.

Петрович аж просиял. Его уставшее лицо моментально оживилось. Мои слова ударили точно в цель, по наболевшему.

— Во-во! Верно говоришь, браток! — он громко хлопнул себя широкой ладонью по колену. — Прямо в точку сказал! Доктора — они, ясное дело, головы светлые, кто ж спорит. Но без нас враз пупки надорвали бы! Умотались мы в корягу, сил нет. А склады… Склады сейчас в старых винных погребах оборудовали. Там прохладно, стены каменные, толстенные. Раньше румыны вино держали, а наши теперь медикаменты да тяжелое оборудование сгружают.

Петрович сам не заметил, как на волне нашего с ним духовного единства выдал нужную информацию. Я для санитара стал «своим», а значит, со мной можно беседовать обо всем.

— Как туда ловчее подъехать? — спросил я, закрепляя успех.

— Обогнете левое крыло дворца, — охотно присоединился к обсуждению щуплый. — Там спуск вниз уходит, на задний двор. Прямо к широким деревянным воротам. Увидишь, полуторки задом сдают под разгрузку. Ищите тамошнего интенданта.

— Выручили, мужики. Век не забуду, — благодарно кивнул в ответ. — Бывайте.

Обернулся к Карасеву, который со зверским видом докуривал «козью ножку», уже едва не обжигая себе пальцы.

— Давай, Федя, топай за мной. Идем искать эти подвалы.

Едва отошли метров на пятнадцать и завернули за угол монументального здания, окончательно скрывшись из поля зрения санитаров, Карась мгновенно преобразился. Вся его убогая, болезная покорность слетела, как старая, ненужная шелуха. Капитан резко выпрямился, пронзил меня свирепым взглядом, набрал в грудь воздуха для забористого мата, но… уже в следующую секунду лицо его посветлело, уголки губ предательски поползли вверх.

Мишка — опытный контрразведчик, он прекрасно знает специфику нашей работы. Вживаться в чужие, порой бесячьи, а иногда даже откровенно унизительные роли операм СМЕРШа приходится регулярно. Если это поможет сократить количество врагов, так мы и по говну мордой вниз поползем, лишь бы получить результат. Поэтому злился он не за саму ситуацию, а за то, как я ее использовал, чтобы сравнять счет.

— Ну ты и сука… — от души высказался Карась, сдерживая смех. — Ладно. Отыгрался, признаю. Вернул должок. Но клянусь, в следующий раз такую тебе легенду придумаю — немецкие овчарки с визгом шарахаться начнут!

Я усмехнулся в ответ. А про себя подумал, все-таки с командиром и товарищем мне повезло. Его азартная, воровская натура имеет свои неоспоримые плюсы. Там, где каждый день приходится ходить по лезвию, дышать порохом и хоронить сослуживцев в безымянные могилы, невозможно постоянно оставаться правильным опером, живущим по уставу. Свихнешься. Выгоришь дотла за пару месяцев. Именно этот черный оперской юмор, эти циничные, почти пацанские подставы работают как надежный предохранительный клапан. Они позволяют нам стравливать смертельное напряжение и просто не сходить с ума в мясорубке войны.

Тихо хохотнул, поправляя помятую кепку, которая никак не хотела нормально сидеть на голове.

— Остынь, Миша. Искусство требует жертв. Зато оцени красоту игры. Никаких проверок документов, ни единого лишнего вопроса. Санитары нам всю диспозицию выложили на блюдечке с голубой каемочкой.

— Рано радуешься. Я тебе Федю-дурачка припомню, — буркнул он с показной обидой. — Ладно, похохотали и будет. Двигаем к этим винным погребам. Оружие держи наготове. Аптекарь — тварь хитрая и опытная. Чуть что пойдет не по плану, начнет палить без предупреждения.

Мы обогнули архитектурный выступ здания, направились к заднему двору. Здесь, вдали от парадного входа, госпитальная изнанка представала во всей своей суровой, рабочей неприглядности. Горы пустой тары, составленные высокими пирамидами деревянные ящики из-под медикаментов, кучи окровавленного тряпья, ожидающего отправки в прачечную. Впереди показался широкий каменный пандус, уходящий в спасительный полумрак старинных винных погребов.

До спуска оставалось метров сорок, когда тяжелая железная дверь бокового входа с протяжным, режущим слух скрипом распахнулась настежь.

Мы с Карасевым метнулись в сторону, поближе к стене, остановились. Мало ли, кого там несет. Лучше переждать.

Из дверного проема, прямо на ходу стягивая окровавленные резиновые перчатки, вышла женщина в хирургическом халате. Ткань на ее груди и подоле была густо забрызгана бурыми, уже подсыхающими пятнами — верный признак многочасовой, тяжелой полостной операции. Белая медицинская косынка с выцветшим красным крестом слегка сбилась набок, выпустив непослушную русую прядь. Лицо бледное, скулы заострились. Губы плотно, почти сурово сжаты.

Сердце ухнуло куда-то в район желудка, пропустив удар.

Елена Сергеевна Скворцова. Синеглазка.

Встретить её здесь, в освобожденной Одессе, за сотни километров от Курской дуги, я никак не ожидал.

Она замерла на пороге, прикрыв глаза и запрокинув голову. Жадно вдыхала свежий весенний воздух. С самого Курска мы не виделись. Месяцы прошли. Меня мотало по разным участкам фронта, бросало из огня да в полымя, из засад в окопные перестрелки. Времени на лирику не оставалось от слова совсем, но, признаюсь честно, вспоминал я Скворцову часто. Слишком часто для майора Волкова, который в прошлой жизни в женщинах разочаровался окончательно.

Пронзительно-синие глаза и та неожиданная, обжигающая вспышка, случившаяся между нами в ординаторской, намертво врезались в память. В повседневной опасности, в грязи, в крови, под пулями врага эти воспоминания оставались якорем, за который цеплялось мое сознание. Светлым пятном, позволяющим надеяться на лучшее.

Я, конечно, упрямо гнал от себя эти мысли, запирал их в самый дальний угол, твердил самому себе, что на войне нет места для сантиментов. Ко всему прочему, даже после смерти Крестовского, имеются обстоятельства, которые вряд ли позволят нам быть вместе. Но сейчас, встретив Скворцову в момент, когда точно этого не ожидал, понял, что много месяцев занимался самообманом.

Карась Синеглазку тоже узнал. Его широкие плечи напряглись, лицо окаменело.

— Оп-па… — глухо выдал Мишка. В голосе капитана смешались искреннее удивление, тщательно скрываемая горечь и откровенная досада. — Гляди-ка, старлей. Твоя зазноба нарисовалась.

Мишке самому Скворцова нравилась до одури. Еще тогда, в Золотухино, он крутился вокруг неё павлином, распушал хвост и пытался включить свое фирменное обаяние уличного романтика. Но Карась — пацан правильный, с железными понятиями. Прошлая воровская жизнь очень хорошо научила его считывать настоящие эмоции людей, чисто на уровне интуитивных ощущений. Он прекрасно видел ту искру, что проскочила между мной и Еленой Сергеевной. Карась благородно отошел в сторону, «уступив дорогу» товарищу. Однако данный факт никак не изменил его трепетного отношения к Скворцовой.

— Красивая всё-таки женщина, старлей, — тихо добавил Карась, чуть пихнув меня локтем в бок. — Только ты слюни-то подбери, а то прямо сейчас лужу накапаешь. Мы тут, вообще-то, на боевом задании.

Я не ответил. Просто стоял и смотрел на Елену Сергеевну, физически не мог отвести от нее взгляд.

Синеглазка тряхнула головой, устало оперлась плечом о косяк, бросила скомканные окровавленные перчатки в стоявшее рядом жестяное ведро. А потом развернулась и посмотрела прямо на нас.

Сначала на ее лице читалось лишь профессиональное равнодушие военврача к посторонним элементам. Мало ли кто тут шастает: раненые, водители, санитары. Но уже в следующую секунду пришло узнавание. Елена Сергеевна вздрогнула и сделала шаг вперед.

Твою ж дивизию!

Ошарашенный внезапной встречей, я не сразу заметил, что на крыльце Елена Сергеевна появилась не одна. За ее спиной маячила массивная мужская фигура. Судя по всему, тип этот шел конкретно за Синеглазкой. Теперь он замер рядом со Скворцовой, наклонился к самому ее уху и что-то вдохновенно бубнил. До нас с Карасем долетали лишь обрывки его настойчивого воркования: «…чудесный весенний денёк… вы так устали после смены… может, прогуляемся к Дюку…».

Елена Сергеевна на майора вообще не реагировала. Взгляд ее был прикован к моему лицу.

Сейчас она радостно выкрикнет на весь госпитальный двор мое имя. Или того хуже — звонко выдаст: «Старший лейтенант Соколов!». И вся наша конспирация полетит к черту. Да еще этот ублюдский майор рядом. Кто он такой? Судя по погонам — интендант. Вдруг, по закону подлости, увлеченный Синеглазкой хозяйственник связан с Аптекарем. Что-то срочно надо предпринять.