Свершилось!

Утром четвёртого ноября я отдал финальный вариант своего рапорта перепечатывать набело, а вместе с ним и свои соображения об отсутствии необходимости срочной поездки по воинским частям. Упирал на то, что критических недостатков в производстве тех экземпляров, которые ушли в войска не выявлено, значит, и на вооружении стоят образцы, заведомо отвечающие всем требованиям. Сделал только оговорку про естественный износ и возможно появившиеся в ходе эксплуатации замечания и пожелания, но тут же указал, что износ проверять ещё рано, а всё остальное можно узнать установленным порядком из рапортов по команде.

Отдать печатный вариант обещали после обеда, так что вновь возник вопрос — чем заняться? Очень хотелось домой, это желание подстёгивал и рассказ Мурки о том, что Ромка вчера опять раскапризничался, требовал папу и даже при помощи своего фамильяра пытался пролезть в мою «берлогу», думая, что я там прячусь. Жене пришлось его проводить внутрь, показать, что папы и там нет, а потом долго утешать и успокаивать, не без помощи той же рыси. В итоге Ромка так и заснул, обнимая зверюгу за шею и зажав в кулачках её шерсть.

Хорошо хоть Катя этого всего не видела, а то она взяла моду копировать поведение и реакции старшего брата, мгла рассмеяться или расплакаться за компанию, даже не понимая, в чём дело. И порой её успокоить бывало труднее, чем Рому, поскольку тот плакал или дулся по причине, которую можно устранить или объяснить, а она — просто так, но с полной самоотдачей.

Правда, долго я в раздумьях не пребывал, более того — даже по лбу себя ладонью хлопнул, благо, никто не видел. Подарки и гостинцы домашним купить надо же! А у меня, если всё получится, как задумано — от силы половина дня и вечер, если уезжать завтрашним утренним поездом Питер-Минск-Варшава-Берлин. А то и просто половина дня, если успею на вечерний поезд Питер-Киев, через Псков, Витебск, Минск и Гомель. Так что быстро собрался, надев зимнюю шинель поверх летнего мундира, на который даже в коридорах дворца уже слуги косились, кликнул денщика и отправился по магазинам.

Пойманный извозчик знал все окрестные магазины, и самые модные, и самые большие, и самые дешёвые тоже — мне туда соваться статус не позволял, а вот денщику в самый раз будет, если есть кому гостинцы везти и сам ещё не озаботился. Лихач подвозил на адрес и ждал, когда в пролётке, а разок и внутри, где имелось подходящее местечко «для сугреву», денщик относил в экипаж покупки и караулил их и возчика, женщин, способных битый час мерить три одинаковые кофточки в расчёте получить какой-то особенный, отличающийся от предыдущих попыток, результат со мной не было, так что управился довольно быстро. Разве что пообедать пришлось в городе, боялся не успеть вернуться в Зимний до окончания обеденного интервала и остаться с одним только чаем.

Зато во дворце, оставив денщика переносить покупки в квартиру и рассчитываться с извозчиком, сразу отправился в машинописное бюро. Там пришлось подождать, но недолго, минут десять, зато получил сразу три экземпляра: первый — прошитый, опечатанный, уложенный в сафьяновую папку «Для доклада», второй — тоже сшитый и с сургучной печатью на узле шнура, а третий — просто листы по порядку в картонной укладке. Оттуда быстро переместился в канцелярию Свиты. Там первый экземпляр рапорта оприходовал в качестве входящего документа в Собственную Его Императорского Величества канцелярию, второй — отослал исходящим в Главное Артиллерийское Управление Военного министерства, поскольку они также выступали заказчиками инспекции, третий, контрольный — оставил себе, присовокупив к нему все квитанции от первых двух.

Потом сходил в приёмную канцелярии уже дворцовой, сдал отчёт о командировке со всеми приложенными корешками, квитанциями и прочей бумажной продукцией, благо, это всё собиралось и описывалось во время поездки сразу по горячим следам, как заставил делать дед. Поначалу я ещё упирался, мол, в конце всё оформлю, чтоб не переписывать по нескольку раз, но теперь был ему искренне благодарен, поскольку смотрел на все эти квитки и понимал, что не смог бы вспомнить откуда и зачем добрая треть из них! Короче говоря, отчёт о командировке у меня был давно готов, оставалось только поставить дату окончания инспекции (минувшая суббота), приложить последние корешки и сдать всю эту макулатуру.

Здесь, правда, пришлось задержаться пока местные обитатели высчитывали точную итоговую сумму командировочных расходов, а также положенных прогонных, суточных и прочего. Я хотел было отмахнуться, мол, в следующий приезд зайду за расчётом, но — увы. Неубиваемый аргумент «Положено!» парировать оказалось нечем. И, да, мне нужно было расписаться под итоговыми документами, и был установлен срок как на их подготовку, так и на визирование. Пришлось распрощаться с надеждой успеть на вечерний поезд, увы. Зато в кассу успел, пусть и незадолго до закрытия.

Там мне попеняли, что я нарушаю отчётность, не получая положенные мне средства, как флигель-адъютант. Немного удивился, поскольку жалование приходило на счёт в банке, но выяснилось, что прочие виды довольствия надо получать лично. Например, те же мундирные, взамен вещевого довольствия, от которого я отказался, или прогонные. А ещё наградные, за ордена, что тоже не входили в сумму денежного довольствия и не перечислялись в банк. И, к моему удивлению, персональную доплату «за важность исполняемых работ[1]», которую устанавливает Государь лично тем чиновникам и офицерам, кому сам считает нужным.

Эта доплата, как уже упоминал только что, устанавливается лично Императором, по его личному желанию сроком на год. Он же определяет и сумму для каждого, скажем так, «стипендиата» и потому сам факт получения такой выплаты, пусть даже и минимальной, считается разновидностью награды и явным признаком благоволения. Люди фактом получения таковой гордятся и хвастаются, а я даже и не знал о ней, как в принципе, так и о том, что она мне положена. Получал бы жалование, как все, в кассе — и об этом тоже знал бы.

Кассир заставил расписаться в жутком количестве ведомостей, словно издеваясь, причём оттиск родового перстня в данном случае не принимался, только собственноручная подпись. Однако мельком увиденная подпись поверхностно знакомого князя заставила принять это правило как данность. Вообще же процедура затянулась. Все выплаты устанавливались нормативами в годовом исчислении, но выдавались какие-то ежемесячно, другие — раз в квартал, или раз в год, а то и в два, плюс единовременные. Годовые суммы, кроме стипендии от Государя, округлостью похвастаться не могли, все они выводились по неким формулам с точностью до копейки, потом те копейки делились на число платежей и дробились совсем уж мелко. Кассир же каждую просроченную выплату отсчитывал отдельно, после чего подсовывал следующую ведомость, и снова отсыпал мелочь. Предложение сначала посчитать всё, а потом выдать разом — отверг всё тем же «не положено», от которого уже скулы сводит. И сдачу брать не хотел, словно в самом деле издевался. Я сперва начал складывать монеты в кошелёк, потом понял, что не войдут и стал сыпать в карманы мундира, но и этот вариант оказался неудачным: уже топорщатся неприличным образом, а ещё не всё получил. Хотел было психануть и начать ссыпать в саквояж, но дед подсказал хорошую идею. Я взял из свёртка с запасным бельём, который теперь всегда вожу с собой, пару чистых носков и стал ссыпать мелочь в них, в один — «серебро», в другой — «медь». Боялся, правда, что порвутся, но выпал случай носок с медью всё же разгрузить.

Среди череды того, что положено мне — включая проведённый отдельной ведомостью перерасчёт денег на приобретение прессы, в сумме три рубля двадцать девять копеек в годовом исчислении — попалась и ведомость, по которой должен уже я. Что-то там с перерасходом квартирных денег весной. Сумма оказалась дробной, два рубля восемьдесят семь копеек, и я, отсчитав рубль пятаками — очень уж они большие и тяжёлые, остаток выплатил монетами по одной и по три копейки. Трёхкопеечные монеты давно уже перестали чеканить из серебра, но название «алтын» они не потеряли. Вот ими и отсыпал задолженность. Правда, радость была недолгой, кассир почти всё это мне вскоре и вернул. Закончили мы взаиморасчёты через семь минут после официального времени закрытия кассы, но прервать процесс на полпути кассир или не имел права, или просто не захотел.

Как итог вечера — мои оборотные средства не просто восполнились, причём я рассчитывал только на частичное возмещение, помня о расходах на денщика, но и заметно приросли. Настолько заметно, что по меркам тех времён, когда я гимназию заканчивал, о такой сумме единовременно на руки мы и без обременения, мы с папой только мечтать могли. Скажем так: моя первая крупная сделка по продаже водки в армию принесла меньший доход, не говоря уж о прибыли от той махинации.

В общем, как посчитал по дороге в свою квартиру, всех выплат, что мне причитались за год в новом звании, в принципе могло хватить на жизнь. Я имею в виду не одиночное проживание, а содержание семьи, включая съём приличествующей рангу квартиры, пусть даже и в Минске, найм минимально необходимого исходя из тех же приличий количества прислуги и так далее. Без шика, с разумной экономией, но, по грубым прикидкам, вопрос где взять денег, если старший порвал новенькие ботинки проблемой не стал бы. То есть, примерно на том же уровне, как жили Мурлыкины на момент моего с ними знакомства, собственно говоря, при том, что там и тёща будущая доход имела, и Могилёв дешевле Минска.

Но это без учёта титула, снимать и содержать квартиру, приличествующую графу уже бы вряд ли получилось. А вот в своём доме в имении — уже вполне, но с учётом подсобного хозяйства и достаточно жёсткой экономии.

Из номера заказал себе билет на завтра, напрямую, минуя все канцелярии, с обязательством выкупить завтра, и только после этого позвонил домой, сказать, что возвращаюсь, пусть пока и не известно, надолго ли. Возгласы, радость, сбивчивые вопросы, ответы невпопад — всё, «как положено».

И вот, наконец, как уже говорил — свершилось: я в купе поезда, я еду домой. Пятого ноября. Ровно через месяц после первого визита на завод. Месяц, за который я узнал довольно много нового, в том числе и о себе. Например, о том, что я, оказывается, домашний кот и долго гулять «сам по себе» не то, что не люблю, а очень-очень не люблю.

Соседом по купе оказался коллежский советник, то есть, формально равный по чину чиновник министерства иностранных дел, который ехал в Берлин по делам службы. Мы с ним как-то очень быстро нашли общий язык в том смысле, что ограничили общение до минимального, при этом не испытывая ни скованности, ни неловкости. У обоих были документы, не предназначенные для посторонних глаз, которые требовали внимания, да и вне времени работы оба не испытывали потребности в приключениях. Так что разговоры ограничивались бытовыми вопросами вида «А не испить ли нам, ваше сиятельство, чаю» и «закажем обед в купе или прогуляемся в вагон-ресторан». Погоду ещё обсуждали, как водится, виды за окном, но всё это без особого накала, так, в фоновом режиме. И по мобилету общались оба, благо, там магия защищает и от случайного, и от намеренного подслушивания. Мне рассказали, что порою люди, находясь в одном помещении, разговаривают друг с другом по мобилету если хотят, чтобы разговор остался конфиденциальным, а поставить защищающий от прослушивания полог по каким-либо причинам не получается. Или не хотят привлекать внимание этими самыми куполами: кто догадается, что эти двое между собой беседуют, а не с кем-то вовне?

Перед моим выходом в Смолевичах дипломат даже комплимент мне сделал, назвав почти идеальным попутчиком и высказав опасение, что в Минске может подсесть кто-то более беспокойный. Я не удержался, спросил:

— А почему почти идеальный? Что было не так?

— Вы не курите…

— ⁈

— Вот видите — даже не понимаете. Совместный выход покурить, это, видите ли, своего рода ритуал и совсем отдельный вид взаимодействия. А мне приходилось выходить на перекур одному. Но нет худа без добра: курил я в эти два дня заметно реже, чем обычно.

Посмеялись и расстались не друзьями, конечно, но хорошими знакомыми, и визитками на всякий случай обменялись. Не представляю пока, зачем мне может понадобиться дипломат, но мало ли.

Да, ноябрь — это вам не май, простите за банальность. Всего-то шесть часов вечера, а темно, как ночью. А ещё мокрый снег сверху, слякоть под ногами, ветер в мор… в лицо. Да уж, как дед говорит — «бррь-сезон: октяБРЬ, нояБРЬ, декаБРЬ, янваБРЬ, февраБРЬ». Как хорошо, что мне по всему этому идти всего пятьдесят метров — от вагона до салона «Жабыча», такого уютного, практически родного!

Дома меня встречали прямо на подземном крыльце всей компанией: Маша, Ульяна с Катюшкой, Ромка с Мурыськой, даже Мявекула рядом крутилась. Только близнецы по причине малого возраста оставались в детской с нянькиными детьми.

Стоило мне только выйти из автомобиля, как Рома подбежал и молча вцепился в меня, обеими руками обняв за ногу. Пришлось брать на руки, иначе с такими кандалами идти было бы очень сложно. Сын же просто молча держался за одежду, уткнувшись в меня носом. С трудом удалось отцепить его для того, чтобы сходить в душ после дороги, но потом — всё, не слезал с рук и не слушал никаких увещеваний. И спать тоже устроился рядом. Даже после того, как уснул попытки отцепить ручку от моего пальца приводили к обратному эффекту: полусонный Ромка лез на меня, как медвежонок на корягу и засыпал уже так, верхом.

В итоге если у жён и были какие-то планы на эту ночь, то их пришлось отложить на потом, у меня же в спальне обосновалась довольно большая компания: Рома рядом, Мурыська возле кровати — она пыталась пристроиться мне под бок, но была изгнана, когда во сне начала бить лапами. Ну, и Мявекула — эта пристроилась поверх одела на расстоянии сантиметра на два дальше, чем я мог бы дотянуться, чтобы погладить и повернувшись ко мне хвостом. Так вот и спал всю ночь, в окружении детей и животных.

А уже с утра седьмого ноября пришлось окунуться в дела. И начал с долгоиграющего проекта — подарка Анне Петровне. Попросил показать проекты, которые успели создать для придания «генеральскому квадрику» более женственного, даже девчачьего, вида. Идею сделать камуфляжную раскраску в любимых цветах Великой Княгини — голубой, сиреневый и салатовый — отверг, как вырвиглазную и вообще пошлость какая-то получалась. Вот сделать корпус голубым с сиреневыми акцентами — колёсные ниши, стойки, крыша, оставив салатовый для внутренней отделки — уже представлялось более здравым вариантом.

По изменению контура идей было много, даже модельки сделали, с ладонь размером, шесть штук, но всё было не то, везде чего-то не хватало. Я взял самую лучшую модель, которая всем нравилась больше прочих, но тоже «немножко не то» и решил проверить пару дедовых идей. Слегка придавил капот — благо, он «фальш», то есть, под ним нет двигателя, оставив высокие гребни по бокам. Сделал из декоративной решётки и переднего бампера стилизованные губки. Увеличил фары в диаметре в два раза, подумал, и увеличил ещё чуть-чуть. Ещё подумал и сформировал над фарами-«глазками» козырьки, как реснички. Забавно получилось. Ещё немного подумал, и покрасил козырьки, решётку и бампер, которые традиционно делались хромированными, в сиреневый.

Не скажу, что получился шедевр дизайна и гениальное решение, но за неимением лучшей идеи решили так и делать. По крайней мере — забавно и оригинально. Поскольку все детали салона, кроме некоторых деталей отделки, так же, как силовой каркас, трансмиссия и прочее было уже изготовлено и частично собрано, то оставались только корпусные детали и увеличенные по сравнению с оригиналом окна. Большую часть деталей обшивки сделают мои маги металла, а вот со стёклами возиться придётся мне, как с броневыми, так и с оригинальными фарами. Дня на три работы, в общей сложности. Сделать, подарить и закрыть эту тему.

[1] В нашем мире таковая, когда существовала, называлась почему-то «арендой» и для чиновника VIII класса в среднем по состоянию на конец царствования Александра III могла составлять 500–700 рублей в год, но могла быть и 150, и больше 1000 — всё на усмотрение императора.