Я почувствовал резкую боль под коленной чашечкой, едва не рухнув от неё, избежав падения лишь упором меча в ледяное крошево, превратившееся старанием алой горячей крови тварей в жижу. Нога подкосилась, мышцы свело судорогой, но я устоял, стиснув зубы до хруста.

Из меня вышел Горг, но не на энергетической нити, как это обычно случалось, а полностью. Он вырвался из моего тела с плотью и кровью — я ощутил это физически, словно часть меня самого отделилась и обрела самостоятельное бытие.

Он задрал голову и издал звук, средний между рыком и воем, и, словно в ответ на его призыв, рядом с ним вставали такие же горги, как и он: избитые, покрытые шрамами, с огромными клыками, с мощными лапами и когтями. Они возникали из ниоткуда — прямо из морозного воздуха, из ледяной крошки, из самой сути этого проклятого места. Они выстроились передо мной клином и этим же клином врезались внутрь идущей на них волны тварей. Действовали они даже кровавей, чем химеры Угаровых, кромсая насмерть с поразительной результативностью, отрывая головы и не обращая внимания на мелкие раны от лап. Каждый удар их когтей достигал цели, каждое движение было выверено поколениями выживания в условиях, где слабые не доживали до первого боя.

Я такой кровавой резни не помню даже после действий Роя. А ещё казалось, будто с каждой убитой тварью, впитанной их естеством, горги увеличивались в размерах. Их мышцы набухали, костяные гребни на головах росли, и с каждым новым противником, разорванным в клочья, они становились всё более грозными.

Казалось. Главным словом здесь было «казалось».

Едва забрезжила надежда выжить, кто-то радостно прибавил нам проблем, гарантируя беспросветное будущее. Словно незримый кукловод, наблюдавший за нами с вершины ледяной башни, решил, что представление недостаточно кровавое, и подкрутил уровень сложности до максимального.

Горги, как бы ни были сильны, всё же теряли своих товарищей одного за другим. Соотношение тварей к горгам было просто чудовищным, потому итог был предрешён. Враги, приспособившись, атаковали их скопом, обездвиживали, ослепляли, лишая способности к сопротивлению, и перегрызали им глотки. Я невольно отмечал, как падает один — тот, что был чуть меньше остальных, но яростнее прочих. Как второй, с рваной раной на боку, продолжает сражаться, пока сразу три твари не набрасываются на него разом. Как третий, четвёртый, пятый… Но я связанный собственным боем ничем не мог им помочь. Так было, пока в живых не остался только мой собрат, и плюнув на все предосторожности, я рванул к нему, устроив просеку в толпе тварей и прикрывая ему спину. Церемониальный меч Угаровых, в котором я посмел сомневаться в начале, показал себя на удивление достойно. Сталь рассекала плоть с тошнотворным чавканьем, и я вертел клинком, словно занимался этим всю жизнь.

Пробившись к горгу, я поманил его обратно к носу драккара.

Магическое средоточие при этом продолжало болеть, не просто выжигая огнём нутро, а расплёскиваясь по венам жидкой болью, пронизывая до кончиков пальцев. Каждое движение отдавалось в груди новым всплеском агонии. Перед глазами плыли багровые круги. Усталость накатывала, обилие смертей и крови вызывали сплошное отупение. Кто-то очень сильно старался, чтобы мы сдались. Я чувствовал это — чужую волю, давящую на разум, нашёптывающую: «Брось меч, упади, всё равно проиграешь…»

Зёв из нутра острова же работал бесперебойно, выпустив нам навстречу очередную волну, но на сей раз летающих тварей: что-то среднее между летучими мышами и вивернами, чем-то напомнившее мне недоразвитых драконов, но более мелкого размера, с зубастыми пастями и с когтями на кончиках крыльев, которыми можно было удобно удерживать добычу и разрывать её.

Воздух наполнился пронзительным визгом и хлопаньем перепончатых крыльев. Твари пикировали сверху, норовя вцепиться в голову и плечи.

В какой-то момент застывшее у меня в груди магическое средоточие решило покинуть место жительства и, оставляя после себя лишь зияющую пустоту, пробило мою грудную клетку.

Я не успел даже вскрикнуть, только беззвучно разинул рот, чувствуя, как из меня вырывается нечто, бывшее частью меня самого. Сперва показалось, будто меня лишили сердца, не оставляя вообще никаких шансов к выживанию. Боль затопила сознание, в глазах потемнело, но слух, слух оставался мне доступен. Я слышал, как прикрывает меня справа горг, не давая тварям ко мне приблизиться, как сверху Гор вместе с Юрием Угаровым защищали меня, отборно матерясь едва ли не хором.

А ещё я расслышал нечто, чего здесь просто не могло быть.

Вой и рык тварей заглушал слитный шаг множества ног, марширующих с треском по льду, бряцающих оружием и ударами копий о щиты возвещающих о своём прибытии на поле боя. Звук этот был ритмичным и неумолимым. Так могла маршировать только регулярная армия, а не разрозненные отряды ярлов.

И поверх этой нереальной какофонии глотком свежей надежды звучал зычный голос:

— Легионы Ирликии и Каролии! Наша святая цель — защита людей от тварей Бездны! Это есть наш последний и решительный бой! Здесь мы встанем плечом к плечу и сдержим натиск, предотвращая конец мира, того, который мы знали, защищая своих близких, окропляя священной кровью клятву, данную нами и нашими предками века назад! Ни шагу назад!

Ответом голосу был лишь рёв тысяч глоток, а после они запели. В этой песне сплетались ярость, скорбь и несокрушимая решимость. Вёл партию тот самый неизвестный. Я с трудом открыл глаза, пытаясь пробиться сквозь кровавую муть и хотя бы перед смертью посмотреть, кто вышел на последний бой против тварей, используя моё магическое средоточие. Веки налились свинцом, но я заставил себя смотреть.

Признаться, лик этот был мне знаком. Уж слишком красиво было это лицо, чтобы забыть его. Черты, словно выточенные из мрамора рукой божественного скульптора, — высокие скулы, прямой нос, губы, сжатые в тонкую линию, и глаза, сияющие внутренним светом. Вероятно, так должны были изображать богов в храмах, чтобы поклоняться им стали лишь за одно их существование. И этот мужчина в белоснежных одеждах, с мечом, пылающим магией Рассвета, летал на собственных крыльях, весьма похожих на те, что были у Эсрай, но не кожистых, а вполне себе перьевых. Белоснежные, с лёгким золотистым отливом, они распахивались за его спиной на несколько метров, и каждое перо светилось изнутри.

Он выписывал вообразимые пируэты над собственными легионами, то ввинчиваясь ввысь, то штопором уходя в падение, при этом не забывая петь, и сотни, тысячи голосов вплетались в его боевой гимн, порождая магию, доселе невиданную в этом мире.

Над нами вскинулся Рассветный щит такой мощности, что твари, попросту влетая в него, сгорали, не успевая даже осыпаться пеплом на наши головы. Розовато-золотой купол, накрывший всё поле боя, сиял, как второе солнце. Внутри этого купола стало тепло, почти уютно, словно мы оказались под защитой самой зари.

Но одним лишь этим атака ледяного острова не ограничилась. Следующая волна тварей с лёгкостью превышала всех тех, кого мы видели до того. Столь эклектичных сочетаний невозможно даже представить: осьминоги с туловищем человека или обезьяны с медузьими щупальцами, тянущимися из тела. Твою мать, даже лианы ползли, щёлкая и клацая огромными пастями, не говоря уж про всевозможных змеекрылов, паукоящеров, бабочко-скорпионов, носорогов с черепашьими панцирями и прочую жуть. Казалось, будто кто-то собрал все возможные кошмары всех разумных рас и выплеснул их разом на этот несчастный ледяной берег. А из-под толщи льда прорывались слепые оскаленные пасти, прогрызая себе дорогу сквозь твердь.

А песнь легиона всё лилась. Голоса сплетались в единый гимн, и в этом гимне звучала мощь далёкого мира, отзывающегося на просьбы о помощи своих детей.

Постепенно щит истончался, но на его поверхности вспучивались небольшие бугорки, прорастая, словно кактус иглами. На одной из высочайших нот Ирликийский ангел, летающий над полем битвы, одним движением клинка поднял иглы в воздух и по дуге направил их вниз.

Защита пала, перейдя в нападение. На глазах иглы удлинились, превращались в копья. Магия Рассвета пронизывала волны несущихся на нас тварей. Первая… вторая… но в третьей волне копья увязли, не имея силы развоплотить врага.

Легионы выстроились для последней битвы. Я словно глазами Альба Ирликийского видел решимость на лицах легионеров и их желание продать собственные жизни подороже. Они знали, что идут на верную смерть и приняли это знание с достоинством. И пусть от третьей волны тварей осталась лишь треть, легион не дрогнул и продолжил свой бой, уничтожая врага и неся потери.

Я же, словно насмешку, слышал голос ворона с драккара. Пернатая тварь не затыкалась, комментируя всё происходящее:

— Сам ты никто! Слабак, пользующийся заёмной силой всех тех, кого ты поглотил! Каждый из них, несмотр-ря ни на что, защищает тебя, хотя мог бы закончить это всё, обер-рнув свой клинок вспять и попр-росту пр-рир-резав тебя, как пар-разита, живущего на чужой силе, чужой магии и чужих душах. Ты твар-рь! Ты существо, котор-рому нет места в этом мир-ре. Чужак! Сам по себе ты никто и ничто, чтобы ты там о себе ни думал. И ты увидишь, как все те, кого ты поглотил, сдохнут под клыками, когтями и ядом твар-рей. И лишь после этого сдохнешь ты. Мало возомнить о себе невесть что, нужно хотя бы что-то собой пр-редставлять!

Ворон картавил, растягивал слова, и в его голосе звучало неприкрытое, почти сладострастное злорадство. Он упивался моей беспомощностью.

Последние слова я уже не слышал, ведь в груди разливалась боль, затапливая сознание, вытесняя всё то наносное, что я приобрёл за время проживания в этом мире. Титулы, должности, интриги, союзы — всё это смывалось прочь, как грязь под напором воды. Но ведь было же что-то ещё. Я же был кем-то, прежде чем сюда попасть. И думаю, что не абы кем, а кем-то, кого любили и обучали, кто сам по себе был ещё той боевой единицей, способной в одиночку переломить ход сражения. Кем-то, чьё имя произносили с уважением или со страхом. Юрданом Эсфесом.

И что же я теперь, лишившись местных сил, буду смотреть, как убивают моих соратников? Тех, кто помогал мне, несмотря ни на что, поддерживал и вышел на мою защиту даже сейчас, зная, что, покинув моё тело, они погибнут?

— Тварь ты пернатая… — прохрипел я, чувствуя, как ломается каждая кость в моём теле. Хруст стоял такой, словно меня пропускали через гигантскую мельницу. — Запомни… суп!

Зияющая дыра в груди зарастала, вытягивая из тела и души необходимые ей ресурсы. Моя собственная кровь потянулась к эманации моей души и принялась создавать нечто иное, выцеживая по крупинке, по песчинке, по осколку и собирая воедино нечто своё, то, что всегда у меня было, то, от чего меня отгородили амнезией, то, чего мне не давали вспомнить. И каждая крупица этого нового-старого отзывалась в душе правильным, родным звучанием. Сосредоточившись на пульсирующем нечто у себя в груди, я отрешился от боли, отрешился от всего, оставив в душе лишь единую жажду — защитить тех, кто мне дорог.

Сознание померкло, а в следующий миг зрение стало кристально чётким и ясным. Я видел всё — каждую снежинку, кружащуюся в воздухе, каждую каплю крови, застывающую на ледяной корке, каждую трещину на доспехах легионеров. Я видел каждую деталь огромной панорамы боя. Я видел, как твари пытаются повалить наземь, облепляя Гора с Юрием Угаровым. Я видел, как Альб Ирликийский спешит ему на помощь, помогая Юрию выбраться из окружения.

Я видел, как легионы сплачивают свои ряды, утаскивая раненых и мёртвых за свои спины и прикрывая место у кормы драккара, где совсем недавно стоял я и вусмерть израненный горг. Мой горг ещё дышал. Я чувствовал биение его сердца, одного на двоих со мной. А может на троих с Юрием? Или на четверых ещё и с Альбом?

— Ох, как же вы ошиблись, — с кристально чёткой яростью прохрипел я, от чего тут же над полем боя всё затихло. Внутренний огонь, веретеном раскручивающийся в моём новоявленном магическом средоточии, требовал выхода силы наружу. — Вы даже не представляете, кого вы призвали в этот мир!

А в следующее мгновение тишину разорвал мощнейший рык, сопряжённый с напалмом магии из моей глотки. При этом била струя не пламенем, а чистейшей концентрированной магией Рассвета, выкашивая разом под ноль всех нападавших на легионы, позволяя им переформироваться. Свет ударил с такой силой, что на мгновение стало видно каждую жилку на крыльях летучих тварей — прежде чем они исчезли, обращаясь в ничто.

А после, оттолкнувшись от земли и невзначай задев драккар, который едва не перевернулся от этого, я взмыл в небо и издал ещё один громогласный рык, отгоняя всю ту мелкую шушеру, которая пыталась добить Юрия и Альба, объединившихся вместе и отбивавшихся плечом к плечу.

Появление ультимативного хищника на поле боя возымело единственный правильный инстинкт у остатков тварей. Инстинкт самосохранения.

Те сперва остановились в нерешительности, а после принялись пятиться назад, как можно дальше уходя с траектории моего полёта, вжимаясь в лёд и зарываясь в снег.

И когда я думал, что наконец-то испытание завершено, с вершины ледяной башни, единственной казавшейся обжитой и которую я рассмотрел ещё с носа драккара, сапфировой вспышкой взмыл в небо настоящий дракон. Его чешуя сверкала, как тысячи драгоценных камней, а воздух вокруг него замерзал и осыпался ледяной крошкой.

— А вот и местный аналог северного песца пожаловал, — отчего-то мне стало очень смешно.

Кто там сомневался, что драконы существовали? Вот оно, живое подтверждение. Сдать назад означало бы похерить всё то, за что мы сражались. Посему я взмахами крыльев, отчего-то казавшимися мне родными, степенно двинулся навстречу ледяной рептилии. Пришлось, правда, сделать круг, ибо, тесня Юрия и Альба в небе, твари загнали в небо над морской акваторией, а посему, чтобы вернуться к берегу и остаткам легиона, мне пришлось сделать вираж. Тогда же я в тёмной глади умудрился, словно в мутном зеркале, разглядеть и собственный силуэт.

—%'№*! №%

Нихрена культурного в моих мыслях по сему поводу не было. Тварь, которую я видел, была значительно больше и страшнее дракона, созданного мною на лужайке поместья в Химерово. То был детёныш. Это же… Массивные зубы, мощнейшие крылья, шипы вместо множественных пластин вдоль позвоночника и до кончика хвоста, превратившегося в сплошную булаву со смертоносными иглами. Шея защищена пластинчатым воротником, прикрывающим наиболее уязвимые места и раскрывающимся по желанию. Каждая деталь этого тела была создана для убийства — эффективного, быстрого, неумолимого. Тварь ещё та… а уж размер…

Достаточно сказать, что древний драккар викингов я бы поднял одной лапой, словно щепку, и даже не напрягся. Чем ближе я был к ледяному сопернику, тем явнее становилось, что он хоть и велик, однако же будет поменьше меня явно на добрую треть. Оставалось надеяться, что у него хватит мозгов не вступать в драку, а провести дипломатические переговоры, но с учётом того, как мы сходились, молчаливо устремив друг в друга взгляды, о подобном думать пока не приходилось. Два сверххищника, встретившиеся над ледяным островом, — такие встречи редко заканчиваются беседой.

Но попытаться-то стоило. Мне бы такой союзник в войне с Таджем не помешал бы.

Посему я взял на себя смелость и произнёс на том единственном известном мне скандинавском варианте датского наречия:

— Потомок Утгардов приветствует потомка Исдракенов!

Сапфировый, услышав подобное обращение, сбился с ритма и, кажется, даже чуть притормозил. Его крылья дёрнулись, и он замер в воздухе, явно не ожидавший такого приветствия. Голова его склонилась в вопросительном жесте, будто он по-новому пытался разглядеть меня, а после я услышал издевательский хохот, и комментарий, увы, не на датском наречии, а на языке, которого я не слышал от жителей этого мира, но прекрасно понимал:

— Да кому ты врёшь? Какой из тебя Утгард? Среди Утгардов отродясь драконов не было! Можешь прекращать пользоваться местной легендой. Единственная тварь, которая, как нам известно, достигала таких размеров, была родом из Великого Дома Эсфес.

«Эсфес так Эсфес, — подумалось мне. — В конце концов, какая разница, чьим именем называться, если это имя открывает двери?»

Потому, переобувшись в полёте, я обратился иначе:

— Потомок Великого дома Эсфес, Юрдан, приветствует тебя!

Уж не знаю, кем была сия тварь и к какому роду она относилась, видимо, имея отношение к моему прошлому миру, но угадать его родовую принадлежность я просто бы не смог, надеясь, что тот сам представится. Так оно и вышло.

— Вот это уже больше похоже на правду, — захохотала тварь и, буквально зависнув в воздухе в нескольких метрах от меня, повернулась таким образом, чтобы я рассмотрел… Всадника?

На шее у сапфирового дракона сидело существо, нихрена не являющееся драконом, но и к человеку не имеющее никакого отношения тоже. — Тень души потомка Великого дома Варсусов приветствует тебя. Пойдём, обсудим дела наши скорбные.