В следующий момент я осознал себя стоящим на длинном, низком драккаре, с корпусом, будто вырезанным из единого куска тёмного дерева. Нос его вздымался высоко, увенчанный искусно вырезанной головой дракона с оскаленными зубами и горящими, будто бы изнутри, глазами.

Борта корабля были украшены: вдоль них, словно зловещие обереги, висели черепа чудовищ. При всей моей фантазии я бы не определил, где они обитали при жизни: в воздухе, воде или на земле. Черепа покачивались в такт невидимому ветру, и в этом движении было что‑то жутковатое, почти живое.

Гребцов на драккаре не было, но вёсла жили своей жизнью, поднимаясь и опускаясь в такт неведомому сердцебиению корабля.

На корме стояла старушка в одеяниях из выделанных шкур. Её седые косы опускались почти до палубы корабля и колыхались, хотя ветра не было. В руках у неё был посох с птичьим черепом, а на плече приплясывал дух птицы, похожей на ворона. Та склонила голову на бок и взирала на меня глазами, светящимися потусторонним светом.

— Последним поднялся на бор-рт, — прокаркала птица с недовольством.

Старушка-жрица трижды ударила посохом по драккару, и тот на явной магической тяге, бесшумно рванул, скользя по последним лучам тонущего в стылых морских водах солнца.

Я успел обернуться себе назад, чтобы увидеть, как на фоне старинной твердыни Утгардов на краю мыса Нордкин стоит в серебряных одеяниях Эсрай и машет мне рукой. Я помахал ей в ответ, и, будто ожидая этого, нас с нею разделила полоса густого, словно молоко, тумана.

Плавание с вёльвой чем-то напомнила мне аудиенцию у Пустоты. Там я также на корабле плыл по Реке Времени в неизвестном направлении, а демоны, Гор и Войд отбивались от жаждущих моей жизненной энергии душ. Здесь же кормчий был известен, да и рулила вёльва уверенной рукой, поворачивая драккар вдоль луча солнца. Только вот густой туман создавал ощущение, что мы зависли в пустоте и не двигаемся, хотя плеск волн и сырость зимних морских вод я прекрасно чувствовал.

Между тем разглядывать черепа тварей мне быстро надоело, хоть кое-какие я и взял на заметку. Другой вопрос, что хотелось бы видеть целые скелеты для того, чтобы прикинуть вероятность создания подобных экземпляров. Одна же голова не могла дать полноценного представления о боевых свойствах химеры. Потому, осмотрев всё черепушки по второму кругу, я всё же решил задать вопрос старой скандинавской колдунье:

— А будут ещё какие-нибудь инструкции на предмет прохождения испытания?

— Р-раньше вопр-росы задавать надо было! — прокаркал ворон. — До того, как взял билет в один конец! Понабер-рут дур-раков!

— Поостерёгся бы, пернатый! — огрызнулся я. — А то не посмотрю, что ты чужой… Создам тело, всуну туда душу и… суп сварю!

— Отр-равишься! Богомер-рзкий химер-ролог! — возмутился ворон, но угроза возымела действие. Он заткнулся и придвинувшись по плечу вёльвы ближе к её шее, будто искал защиты.

Поняв, что от самого ворона советов дельных не дождусь, я подошёл ближе к вёльве, которая к тому моменту начала уж очень активно менять положение посоха в пространстве, будто используя его в качестве рулевого весла. Судя по движениям, мы должны были проходить пороги или пробираться среди рифов.

Стоило мне сделать шаг и встать практически вровень с вёльвой, как туман перед драконьей мордой драккара расступился, и я увидел картину, от которой, признаться, мне стало не по себе.

Прямо по курсу из морских вод вырастал огромный ледяной остров. Но это был не монолит — нет, он казался живым, дышащим, переливающимся в последних лучах заходящего солнца всеми оттенками синего, бирюзового и сапфирового. Из-под воды вздымались выросшие из самой пучины ледяные торосы, причудливо изогнутые, переплетённые между собой, чем-то напоминающие то ли ветви исполинского древа, то ли остов гигантского гнезда. Если прикинуть, что где-то здесь должны были обитать ледяные виверны, созданные и взращённые Исдракенами, и с которыми я уже имел возможность познакомиться, то, возможно, это и правда было гнездо. Заброшенное, мёртвое, но всё ещё хранящее отпечаток древней мощи.

Я прищурился, вглядываясь вдаль, туда, где в морозной дымке проступали очертания самого острова. И тут меня осенило: если сплетения и пересечения торосов напоминали гнездо, то сам остров своим рельефом — корону. Исполинскую, вросшую в море корону с зубцами. Зубцов этих с моей позиции я насчитал двенадцать. Одиннадцать из них были полностью покрыты ледяной коркой — мёртвые, безжизненные, погружённые в вековой сон. И лишь двенадцатый зубец, самый высокий и величественный, выглядел хоть сколько-нибудь обжитой башней: в её окнах-бойницах мерцал призрачный свет, и, кажется, даже внутри скользили тени.

Но даже не сам остров привлекал внимание в первую очередь. Вокруг кипела битва.

К острову со всех сторон стремились драккары — такие же, как наш, а то и больше: с драконьими головами на носах, с разноцветными парусами, расшитыми рунами родовых кланов. На каждом из них стояли главы скандинавских родов — ярлы, хёвдинги, конунги, — и каждый отбивался от тварей, атакующих их корабли.

Твари эти оживали из голов тех самых чудищ, что были прибиты к бортам. Я видел, как на одном драккаре череп исполинского змея задрожал, пошёл трещинами, и из него полезла ожившая тварь — полупрозрачная, сотканная из льда и костяной крошки. На другом корабле разом ожили три головы, и одинокий воин едва успевал отбиваться.

У кого-то выходило лучше, у кого-то — хуже. По левому борту я заметил седобородого ярла, чей меч сиял рунной вязью, и каждая тварь, разрубленная этим клинком, рассыпалась ледяным крошевом. Зато по правому борту один драккар медленно, но неумолимо затягивали под воду щупальца неизвестного монстра.

Я перевёл взгляд на те корабли, что уже пристали к острову и заметил странность: ни один драккар с пассажирами ещё не достиг берега. Все приставшие к острову имели на своём борту лишь вёльв — таких же, как наша, седовласых старух с посохами и говорливыми воронами на плечах. Прочие драккары, стоило им лишиться пассажиров, тут же беспрепятственно скользили к берегу.

Мы явно шли замыкающими и ещё не пересекли ту незримую границу, где твари начинали оживать.

Я прикинул собственные возможности и состояние резерва и принялся лихорадочно вспоминать всё, о чем думал, разглядывая развешенные черепа.

Потянувшись к дару химеризма и магии иллюзий, я принялся творить. А чтобы у незримой силы не было и шанса на создание мне врагов, за основу взял те самые черепа. Приходилось каждый снимать с борта и творить без оглядки и сомнений. На это не было времени. Стоило мне начать сомневаться, и интуиция перестала бы работать, ведя процесс созидания ускоренными темпами. Черепа один за одним покидали гнёзда на бортах, чтобы восстать из мёртвых и послушно ожидать приказа от своего создателя. Пришлось пересилить себя и отойти от принципа равенства и уважения в связке, ведь основой химер были вражеские черепа. Пришлось буквально сажать химер на короткие поводки, чтобы те не взбунтовались. Ни о каких свободе и самостоятельности речи не шло. Только послушание.

Когда я оживил последнюю тварь, драккар под весом моей маленькой армии просел едва ли не до такой степени, что вода плескалась через борт. Корабль заскрипел, жалуясь на непосильную ношу.

И в этот самый момент мы пересекли незримую линию, отделявшую нас от оживания чудовищ. Я почувствовал это кожей: холодок пробежал по позвоночнику, и воздух вокруг сгустился, наполнившись древней, голодной магией.

Мои химеры дрогнули, взгляд их помутился, но стоило одёрнуть поводок, как во взгляд моих творений вернулась осмысленность и даже растерянность. Но если я думал, что перехитрил чей-то замысел, то очень зря. Из воды, как когда-то на аудиенции у Махашуньяты, на наш драккар ринулись чудища: клыкастые, шипастые, с присосками и клешнями, с пастями и желеобразные, они собирались из ледяного крошева и пытались атаковать. Но в тот же миг мои химеры среагировали без приказа, движимые единственно заложенной в них программой. Они атаковали идущих на абордаж тварей, рвали их сбрасывали за борт.

Я перевёл взгляд на вёльву. На мгновение мне показалось, что она позволила себе едва заметную ухмылку. Тонкие губы дрогнули, а в выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Но вскоре ей стало некогда отвлекаться на бой. Она вела драккар так, что древний корабль стонал, пытаясь обогнуть другие увязшие в бою драккары. Один из них с седобородым ярлом, уже истекающим кровью, но всё ещё отбивающимся от наседавшей на него твари, едва не протаранил нас бортом, и старуха выругалась на древнем наречии, которого я не понимал, но смысл угадал безошибочно.

Драккар медленно проходил между торосами и ледяными иглами, приближаясь к берегу. Вода под нами бурлила от кровожадных тварей, но химеры справлялись с задачей охраны корабля, возвращая непрошенных пассажиров в родные пенаты, пусть и не всегда в комплектном состоянии.

Вёльва молчала, но её ворон то и дело поворачивал голову, взирая на меня то одним глазом, то другим. Мог бы поклясться, что в пустых глазницах, светящихся потусторонним светом, я видел предвкушающую злорадную усмешку. Эта пернатая явно дохлая сволочь явно не испытывала ко мне симпатий.

Нос драккара ткнулся в ледяной берег. Раздался скрежет, корабль содрогнулся, и на мгновение всё затихло.

Я уж было выдохнул, но затем одна часть скалы с грохотом обвалилась. Ледяной щит рухнул, подняв тучу сверкающей крошки, и за ним открылся подземный ход. Из него, как из тёмной, зияющей пасти, повалили все возможные твари.

Их были сотни и тысячи. Орда хлынула на берег, выбрав целью наш драккар, и воздух наполнился леденящим душу воем, созывавшим местных обитателей на охоту.

Вёльва наконец-то соизволила заговорить. Её голос, сухой и скрипучий, как старая кожа, прозвучал у меня над ухом:

— Здесь, князь Утгард, начинается твоё испытание. И учти: плату за твой фокус уже взяли. Теперь платить придётся кровью.

Я понял, что шутки закончились в тот самый момент, когда оказалось, что никакая из магии мне не подвластна. Я пытался призвать из собственного Ничто химер, но они не отвечали на мой зов. Попытка собрать сырую магию хаоса и запустить в движущуюся на нас лавину тварей тоже оказалась бесполезной, даже Рассвет и тот отказывался мне подчиняться.

И, словно издёвка за спиной, звучало карканье ворона:

— Ты можешь обмануть др-ругих, ты можешь обмануть себя, но нас ты не обманешь.

Тело горело, будто бы его окунули в кипяток. Я всеми силами пытался сменить ипостась хотя бы на горга, но у меня даже это не выходило. Что это за место такое, в котором ты чувствуешь себя абсолютно беспомощным младенцем?

Вёльва с абсолютным спокойствием ударила трижды посохом о палубу драккара, и я очутился по колено в ледяной воде рядом с пастью дракона, оскалившейся на носу корабля. Колдунья, выставив меня на растерзание, взирала на приближающуюся волну тварей, опираясь на резной посох. Взгляд её был скучающим, будто бы она не раз и не два уже видела подобное, и лишь ждала соизволения отплыть обратно в человеческий мир по факту смерти последнего идиота, решившего претендовать на корону императора Скандинавии.

Твою мать! Да у меня даже оружия в руках не было. Хотя нет, вру: церемониальный меч Угаровых, с тяжёлым серебряным навершием в виде оскаленной пасти горгульи, был при мне, но я отнюдь не знал, насколько хороша в нём сталь и есть ли вообще заточка. Не превратится ли он в моих руках просто в дубину, которой можно разве что огреть по голове, но абсолютно невозможно не то что нанести рану, а даже поцарапаться.

Тихий плеск за моей спиной сообщил, что с драккара выгнали не только меня, но и всю мою самодельную армию. Твари стояли, окружив меня неровным полукругом и скаля клыкастые пасти. Самое страшное, что я даже не чувствовал с ними мыслесвязи, как создатель, а потому существовала немаленькая вероятность получения от них удара в спину.

Путь в один конец, как и предупреждал ворон. Что ж, смерть в этом мире имела хотя бы одно преимущество, а именно перерождение в нём же. Поэтому хрен кто от меня дождётся, что я, задрав лапки, сдохну от первого же удара тварей. Проверив кромку меча большим пальцем левой руки и поняв, что она хотя бы наточена, что было уже счастьем, я взялся двумя руками за рукоять и приготовился встречать тварей.

Лавина неслась, поглотив под собой ледяной пляж, и когда до нас оставались считанные метры, из-за моей спины рванула тень. Я услышал удивлённый крик Гора, несущего на себе всадника, но при этом увидевшего меня на берегу у носа драккара:

— Какого хе…

Расслышать окончание фразы не вышло, ведь из-за спины навстречу волне тварей рванули химеры. Я бы удивился меньше, если бы там были только химеры, созданные на борту драккара. Но хера с два! Среди химерической армии я рассмотрел моих химер, которых так и не смог призвать из собственного Ничто. Рой во главе с королевой, игольники, властители неба, горгульи встречным катком отправились бить противника, а над всей этой какофонией парил мой Гор со всадником. Внешность ездока была один в один как у меня, но только глаза не имели звериного зрачка. У всадника были глаза серого оттенка, или как говорила бабушка: «Фамильная черта Угаровых — глаза цвета штормового моря».

Но на этом различия не заканчивались. Моя тень умудрялась на лету создавать новых тварей и при этом отстреливаться сгустками магии хаоса. Всё это делалось без каких-либо скипетров, чистая сила и воля. Обычный взмах руки имел просто невероятное воздействие, выставляя щиты, в которых увязали летающие твари, создавая всплески хаоса, оставляющие после себя лишь месиво из костей и тканей. И после смерти каждой химеры она поднималась вновь, превращаясь в тварь кошмаров. Сотканная из тьмы и серебристых сполохов, она вновь вставала в строй и продолжала борьбу.

Но тварей было слишком много. Всё это я замечал отстранённо, размахивая мечом направо и налево. Единственной моей защитой стал нос драккара, прикрывающий меня слева и выступающий подобием щита.

Удивительно, но, оказавшись на родной земле и напитавшись от источника Хаоса Угаровых, осколок души настоящего Юрия Угарова набрался силы и сейчас выступил моим защитником там, где я оказался абсолютно бессильным.

Периодически он умудрялся пролетать надо мной и отстреливать особо опасных тварей, с которыми я ни габаритами, ни оасностью никак не смог бы посоперничать. Но постоянно прикрывать меня он не мог, а зев, открывшийся из глубин острова, всё так же исправно продолжал выпускать самых разных тварей.

Честно говоря, мне казалось, будто я вновь, как наяву, увидел бестиарий, выгравированный на камине в башне Нифельхов, расположенной в Кремле и закрытой для доступа Пожарским. А ещё отчасти эти тварюшки напоминали тех, которые атаковали столицу во время последней битвы с Таджем. Чем дольше я рубился, тем сильнее во мне крепло ощущение, что на испытание мы припёрлись в гнездо тварей Таджа, а не в последний оплот человечества, которым его пытались представить в Саге долгой ночи.

Выходило, что этот оплот давным-давно зачистили твари и также прекрасно там разместились, с радостью ожидая тех, кто придёт и покормит их собственной кровью и силой.

Твари не заканчивались, тело наливалось усталостью, но я продолжал орудовать мечом, словно в мясорубке, стараясь всё так же держаться возле носа драккара. Дракон же, вырезанный на форштевне, с оскаленной усмешкой взирал на мои попытки не сдохнуть в горячке боя. Мне даже показалось, что он следит за мной своим деревянным глазом, вращая вертикальным зрачком.

Если бы на носу висел череп дракона, я бы сильно поостерёгся, но, к счастью, это была всего лишь деревянная резьба. Чего только не примерещится!

Я прекрасно уловил момент, когда химеры Угаровых умерли, но, став эфемерным кошмарным войском, даже после смерти сомкнули ряды.

— Овеществи их! Создай тела! Ты же видел, мы умеем это! Ты можешь дать им вторую жизнь! — прокричал я Юрию, но тот лишь отрицательно мотнул головой.

А сквозь армию кошмаров твари проходили, как горячий нож сквозь масло. Против людей кошмарное войско вполне могло бы выстоять, заставив тех обратиться в бегство, но не против этих порождений бездны, которым неведомо было чувство страха. А на овеществление у Юрия то ли не хватило уже резерва, то ли он попросту не знал, как это делается: души собрать ещё мог, а дать им новые тела — нет. И второй раз видя, как ко мне приближается очередная волна, я только покачал головой:

— Спасибо, за отсрочку! Но встречи один на один не избежать.

Как же я был не прав!