Появление принца и Шанталь — обнажённых, прикрытых лишь длинными ниже пояса рыжими волосами, с сияющими над головами пламенными венцами — произвело фурор. Зал ахнул единым вздохом. Архимаги, ещё мгновение назад стоявшие в скорбном молчании, зашептались, загудели, точно растревоженный улей. Церемониймейстер вцепился в свой жезл так, что костяшки пальцев побелели. Большинство знатных гостей неверяще таращилось на незнакомую голую девицу, стоящую в обнимку с императором, а Великий князь мигом опустился на колено и на вытянутых руках преподнёс клинок, выглядящий старшим братом уже однажды виденного мной клинка Пожарских на именинах принца.

Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна шагнула вперёд. Глаза её всё ещё блестели от слёз, но голос, когда она заговорила, звучал твёрдо и звонко, разносясь под сводами зала:

— От лица всей Российской империи я поздравляю императорскую чету с воцарением на престол! — провозгласила она, и каждое слово звучало веско и торжественно, как печать на государственную грамоту. — Впервые за всю историю династии Фениксы благословили одновременно на правление и императора, и императрицу. Это знак! Знак того, что страну нашу ждут благоденствие и процветание, каких не видывали со времён основания империи! Ибо двойное благословение — двойная сила, двойная мудрость и двойная защита державе нашей!

Она обвела взглядом собравшихся — архимагов, аристократов, гостей, — и в этом взгляде читалась гордость, смешанная с материнской нежностью.

— Пока же императору и императрице надобно сменить одеяние после ритуала, — продолжила она. — Гости же пусть наслаждаются праздником. Программа торжеств расписана до самого вечера, и смею заверить — скучать не придётся никому!

С этими словами она быстрым, почти неуловимым движением сбросила с плеч свой горностаевый плащ и накинула его на плечи Шанталь. Девушка, всё ещё вздрагивающая после пережитого, благодарно закуталась в мех. Я, не дожидаясь подсказок, сделал то же самое — скинул свой тяжёлый, подбитый песцом плащ холодного стального оттенка и набросил его на плечи Андрея Алексеевича. Тот кивнул мне коротко, по-военному, и произнёс негромко, так, чтобы слышал только я:

— Юрий Викторович, сопроводи меня. Разговор есть.

Я уже развернулся, чтобы последовать за новоиспечённым императором, когда поймал взгляд Эсрай. Она стояла чуть поодаль, явно не понимая, куда ей теперь следовать. Я же велел ей всегда держаться рядом, но и составлять компанию мне вопреки воле новоиспечённого императора было бы наглостью, граничащей с хамством. Я перехватил её вопросительный взгляд и обратился к вдовствующей императрице:

— Ваше Императорское Величество, княгиня Эсрайлиннвиэль, как моя супруга, — я сделал крошечную паузу, давая императрице осознать этот факт, — может помочь вам с туалетом для императрицы. Если вы позволите, она сможет сделать наряд уникальным.

Мария Фёдоровна задумчиво взирала на нас. После скосила вопросительный взгляд в сторону альбионцев, и получив от меня едва заметный кивок, понимающе хмыкнула, ответив коротко, по-царски:

— Быть по сему. Княгиня, следуйте за мной. У меня есть несколько идей насчёт коронационного платья, и ваш альбионский вкус может оказаться весьма кстати.

Эсрай бросила на меня быстрый, благодарный взгляд и отправилась вместе с Шанталь и Марией Фёдоровной в сторону женской половины. Сопровождали их гвардейцы Пожарских в качестве почётного караула.

Я же уходил вместе с принцем — нет, уже императором — коридорами дворца. Мы шли быстро, но не бежали: шаг государя должен оставаться величавым даже в спешке. Коридоры сменялись лестницами, лестницы — переходами; гвардейцы, завидев нас, вытягивались во фрунт и провожали изумлёнными взглядами. А над головой Андрея Алексеевича так и полыхал пламенный венец — не обжигающий, но сияющий ровным, благородным золотом.

Наконец мы добрались до его покоев. Там, загодя подготовленные, висели соответствующие церемониальные — уже императорские — одежды со всеми регалиями. Парадный мундир алого бархата с золотым шитьём, горностаевая мантия, императорская корона, ожидавшая своего часа на бархатной подушке.

Я покосился на сияние над его лбом:

— И долго у тебя вот такое озарение на лбу сиять будет?

— Ближайшие сутки, — отозвался Андрей Алексеевич, стягивая с плеч мой плащ. — Это фактически благословение Пожарских. Только я ума не приложу, каким хреном мы его заработали. Ещё меньше я понимаю, каким образом оказалась Шанталь в святая святых Пожарских.

— Всегда к вашим услугам! — я отвесил шутовской поклон. — Помочь одеться?

Как-никак, камер-юнкерские обязанности что-то подобное в себя включали в случае нужды, но Андрей лишь отмахнулся рукой и заржал.

— Уж что-что, а одеться я сам в состоянии. Руки, правда, ещё подрагивают после того, как я думал, что пеплом там останусь или удобрением. А так ничего.

Император улыбнулся, но глаза его оставались серьёзными.

— Но я должен был догадаться, что помочь мне мог только ты. С момента входа в Янтарную комнату всё пошло по большой огненной звезде, — продолжил он, застёгивая мундир. — Представляешь, они обвинили меня в воровстве отцовской силы. Якобы я хитростью пытался взгромоздить свой зад на престол Пожарских.

— Знаю, — кивнул я. — Ко мне были те же претензии, плюс обвинения во вмешательство в таинство коронации. Ещё нас всякими нехорошими словами покрывали в хвост и в гриву. Думаю, Шанталь за вмешательство тоже досталось.

— Но по итогу кто-то там над нами сжалился, — задумчиво пробормотал принц.

— Если у вас венцы над головой сияют, похоже на то.

— Ты знаешь, мне в последних словах чудился голос отца. Возможно, это он попытался вступиться, но я не уверен.

— Да без разницы кто, — отмахнулся я. — Главное, что благословили. Нет, если бы знал, что всё дело в венце, я бы тебе и так венец соорудил вокруг головы. Сутки продержался, как миленький. Но я же так понимаю, не в одном венце дело?

— Ты прав, не в одном, — согласился император. — Но, извини уж, подробности рассказать не могу. В своё время отец поведал мне их под клятву крови, и рассказать я об этих особенностях смогу только своему наследнику.

— О-о, да мне таких тайн и даром не надо! — я поднял руки в жесте капитуляции. — Прорвались и прорвались. Теперь осталось пережить шквал возмущения от некоторых представителей монарших семей после того, как они узнают, что у тебя уже есть императрица.

— Ты знаешь, меня это меньше всего заботит, — негромко произнёс Андрей Алексеевич, и его голос потеплел. — Особенно после того, что сделала для меня Шанталь.

Спустя четверть часа принц полностью был готов к выходу. Императорская мантия легла на плечи, корона дожидалась своего часа, а пламенный венец над головой придавал его облику нечто совершенно неземное. Он взглянул на часы на каминной полке и хмыкнул:

— Судя по всему, дамы так быстро вряд ли управятся. А потому у нас с тобой есть время решить кое-какие вопросы. Дядя передал мне твоё предложение по Аршакидам. Думаю, что мы спеем устроить очную ставку с султаном.

Он помолчал, поправил манжету и добавил:

— И да, дядя озаботился тем, чтобы найти преступника с магией тьмы для подстраховки. А то вдруг во время очной ставки султан взбрыкнёт и решит своей силой уничтожить наследника, чтобы тот ничего не разболтал. Не хотелось бы потерять такую многоходовую комбинацию на старте.

— Тогда я настоящего наследника подстрахую, уж поверь, — ответил я. — Есть у меня ощущение, что я знаю, как прикрыться от тьмы. Правда, придётся посидеть в одной камере с мальчишкой и лично прикрыть.

Император пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал. Он давно научился доверять моим предчувствиям.

Прежде чем покинуть покои, Андрей Алексеевич заглянул на женскую половину. Я остался в коридоре, но слышал его голос: он просил не торопиться с выходом в свет и предупредил, что сам заглянет через полчаса-час для того, чтобы осуществить торжественный выход под руку с императрицей. Шанталь что-то тихо ответила, и в её голосе мне послышался нервный смех. Да уж, явно не так быстро голландка предполагала с головой окунуться с дворцовую жизнь. Но сделанного обратно уже было не вернуть, да и результат всё же вышел, скорее со знаком плюс, чем минус.

А пока же мы отправились в политическую тюрьму, где некогда успела посидеть и отдохнуть от правления вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, а также Великий князь. Место, откуда освобождались лишь под клятву крови либо же не освобождались вовсе.

* * *

Султан Баязед IV, Повелитель Тьмы и Владыка Османской империи, находился на коронации Пожарских в состоянии, близком к тихому бешенству. Он бродил между гостей в Алексеевском зале, в то время как его пальцы, унизанные перстнями с чёрными алмазами, нежно поглаживали рукоять кинжала на поясе. Лицо султана, обрамлённое аккуратно подстриженной бородой, оставалось бесстрастным. Многолетняя выучка не позволяла эмоциям прорваться наружу. Но его аура, наливающаяся тьмой, словно грозовая туча, выдавала истинное состояние души.

Он ожидал гораздо большего эффекта от произошедшего в Крыму. Всю последнюю неделю он читал донесения — одно другого краше: полуостров в руинах, море горело так, что пламя было видно за десятки километров, царил хаос, обезумевшие от ужаса жители бежали прочь, а паника захлёстывала даже прибывших из столицы фениксов. Всё это сулило русским унижение, долгие месяцы восстановления и, возможно, срыв коронационных торжеств. Но каким-то непостижимым образом русские справились и с этим. Полуостров всё ещё дымился, но коронация шла своим чередом — пышная, помпезная, с участием всех значимых держав мира. Словно и не было никакого землетрясения.

Уязвлённый этой мыслью, Баязед позволил себе чуть пошалить на подходе к Кремлю, отпустив на свободу собственную тень. Крики ужаса ласкали его уши, не хуже стонов наложниц из гарема. Но музыка страха лилась недолго. Русские выставили против него других магов тьмы. И эти маги оказались на порядок сильнее — их тени перехватили тень султана, сплелись с ней в коротком, беззвучном поединке и отбросили назад, к хозяину. Уже одно это уязвило самолюбие Баязеда. Кто они такие, эти русские теневики? Откуда взялись? Насколько он знал, тёмные семьи Орден старательно изничтожал в Российской империи, что было на руку султану. Он даже передавал через своих агентов пожертвования Ордену на эти нужды.

Между тем, его тень, успокоившись после стычки, прошелестела на ухо голосом, похожим на шорох сухих листьев, гонимых ветром по могильным плитам:

— К сожалению, у русов ещё живы потомки последней, слившейся с Тьмой, Сахибы-ханум.

Баязед замер. Это имя он знал из старых хроник, из тех свитков, что хранились в дворцовой библиотеке под семью печатями. Бывшие владетели Казанского ханства, вошедшие в состав Российской Империи несколько веков назад. Слившиеся с Тьмой — не просто маги тьмы, не просто повелители теней, а существа, отдавшие Тьме часть своей души в обмен на абсолютную власть над мраком. К сожалению, аватарами Тьмы чаще становились женщины. А ведь Баязед и сам бы не отказался слиться с Тьмой, дабы раскинуть крылья её власти над всем миром.

Уже одно то, что где-то существовали прямые потомки Сахибы-ханум с одной стороны, разозлило Баязеда. Как же так, почему его разведка не донесла об этом раньше⁈ А с другой стороны, пробудило в нём нечто иное. Холодный, расчётливый интерес.

Он приказал тени неслышно пробиться к магам тьмы и попытаться исследовать, нет ли кого-либо подходящего по кровной линии для того, чтобы заключить брак с представительницей казанских ханов. Ведь каждый род радеет за усиление собственной магической крови. Иметь в наложницах, в жёнах кого-либо из потомков, слившихся с Тьмой, для него было бы весьма и весьма полезно. Ради такого дела Баязед готов был даже взять не наложницей представительницу из рода Сахибы-ханум, а в официальные жёны — коих у него на данный момент было всего лишь три, в то время как гарем насчитывал несколько сотен наложниц. Четвёртая жена из крови Сахибы-ханум… могла бы усилить его кровь и увеличить шансы рождение одарённых наследников кратно.

Но и на этом сюрпризы для Баязеда не закончились.

Когда все провожали феникса на перерождение, стало понятно, что что-то пошло не так. Сначала один из архимагов, кажется, химеролог Угаров, чьё имя уже мелькало в донесениях, призвал к себе некую девушку. Затем, получив разрешение вдовствующей императрицы, он потребовал от тенемантов отгородить Янтарную комнату от всех гостей. И тенеманты сделали это. Непроницаемый щит живой Тьмы взметнулся вокруг Янтарной комнаты, отрезая её от внешнего мира, заодно доказывая, что истинная Тьма всё ещё жила в крови наследников Сахибы-ханум.

Тень Баязеда пыталась пробиться внутрь, но не смогла. Это было унизительно. Дважды за один день его Тьма — его гордость, его главное оружие — оказывалась бессильна против русских теней. Все слышали грохот, доносившийся из-за щита. Тень подслушивала разговоры. Архимаги шептались, что прошлые коронации происходили иным способом. В прежние разы фениксы заходили на минуту, может быть, меньше, в комнату и возвращались перерождёнными, с огненным венцом над головой. В этот же раз уже более пяти минут никто не выходил из Янтарной комнаты. Более того, всё было скрыто мощнейшим щитом Тьмы.

Баязед терпеливо ждал. Он умел ждать — этому искусству его обучали с детства. И его терпение было вознаграждено.

Во-первых, после опадания щита появились обнажёнными не только император, но и, как выяснилось позже, императрица. Девчонка, которую северянин втолкнул в Янтарную комнату вслед за принцем, вышла оттуда с таким же пламенным венцом над головой. И коронацию они прошли совместно — именно поэтому, возможно, и продлился ритуал несколько дольше. Ведь нужно было проверить ещё и супругу на соответствующее верноподданничество Российской империи и русской земле.

А затем, когда императорская чета удалилась сменить наряды перед празднеством, к Баязеду обратился великий князь Михаил Дмитриевич. Седовласый, с военной выправкой и цепким взглядом, он склонился перед султаном ровно настолько, насколько того требовал этикет, и произнёс негромко:

— Ваше султанское величество, осмелюсь просить вас уделить мне некоторое время для решения спорного кровного вопроса, касаемого непосредственно вас.

Баязед, признаться, был даже заинтригован. Что это за вопрос такой, который Великий князь Российской империи хочет обсуждать с ним, султаном Османов, здесь и сейчас? Однако же для себя он решил заодно спросить и об имеющихся у казанского мурзы в роду девицах на выданье. Мало ли, вдруг получится перевести тему в сторону потепления дипломатических отношений между империями Огня и Тьмы путём брака с русской тенеманткой.

Потому, отправляясь за Великим князем из Алексеевского зала и выходя на улицу, в Кремль, Баязед сдерживал любопытство. Они пересекли внутренний двор, засыпанный декабрьским снегом, миновали караулы, вытягивавшиеся перед ними во фрунт, и направились к огромному мрачному зданию, по виду больше напоминавшему тюрьму, чем какую-либо часть дворцового комплекса. Здание явно дышало древними заклинаниями и конструктами. Баязед чувствовал их кожей, чувствовал, как переплетаются под землёй охранные плетения, некоторым из которых было не меньше нескольких столетий.

Великий князь поддерживал лёгкую беседу фактически ни о чём, дипломатический трёп о природе, погоде, этикете и особенностях прошедшего ритуала. Баязед отвечал в тон, не позволяя голосу дрогнуть, хотя внутри него разгоралось любопытство. Что там, в этой тюрьме? Кого или что ему хотят показать?

Каково же было его удивление, когда на пороге приземистого каменного мешка, больше напоминавшего основание башни или донжона, его встретил новоявленный император. Андрей Алексеевич Пожарский, только что прошедший огненное перерождение, всё ещё с пламенным венцом, сияющим над головой, стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Баязеда с выражением, которое султан никак не мог истолковать. Это не была враждебность. Не было там и подобострастия. Это было… предвкушение?

— Ваше султанское величество, — произнёс император, и его голос звучал ровно, спокойно, почти доброжелательно. — Благодарю, что согласились уделить нам время. Уверяю, то, что вам предстоит увидеть, стоит того, чтобы ненадолго отвлечься от празднеств. Прошу за мной. Нас уже ждут.

* * *

Я спускался в политическую тюрьму Кремля знакомыми коридорами. Шаги мои гулко отдавались под каменными сводами. Артефактные светильники на стенах мерцали, отбрасывая пляшущие тени, отчего-то реагируя на моё приближение, а охранные плетения, вплетённые в кладку явно ещё до воцарения первых Пожарских, едва заметно вибрировали.

В камере, куда я вошёл, было сумрачно и холодно. На нарах, в блокираторах, подавляющих любую магическую активность, лежал мальчишка-подросток уж очень похожий на того, кого мы пленили в Крыму.

И всё же это был не он. Тьмы в нём было гораздо больше. Да и белки глаз полностью были затоплены чернотой. Он раскачивался вперёд-назад, пребывая не в себе, но это было обманчивое впечатление.

— Князь… — прокаркал мальчишка нечеловеческим голосом, — они обещали, что сестру не тронут, если я соглашусь. В газетах писали, что вы человек чести.

Твою мать! Это же кого и какими посулами в тюрьму засунули, пытаясь обмануть султана?

— Где настоящий пленник?

— Там он, в углу, просыпается… Но минута у нас еще есть… Позаботьтесь о ней… Меня Тьма сломала, не дайте её сломить. У неё тоже, кажется, есть связь. А я… я сам сдался. Не смотрите так. Три десятка жизней на мне… Если бы не сдался, было бы больше.

— Как зовут сестру?

— Уля… Ульяна. Ночины мы. Рыбацкая слобода, Щучий проулок. А я…

Кажется, разумность парня на этом дала сбой. Он забился, словно рыба в сетях, пытаясь вырваться, но спустя минуту обмяк, потеряв сознание.

«Ульяна Ночина. Рыбацкая слобода, Щучий проулок. Надо запомнить. Похоже чьи-то бастарды, если дар так рано проснулся».

Тем временем, тело в углу камеры зашевелилось. Воздушник просыпался тяжело. Ещё бы после недели под наведённым сном. Он всё так же находился в блокираторах, и во рту у него было подобие кляпа — жёсткая кожаная вставка, не дававшая сомкнуть челюсти до конца, чтобы он не смог откусить себе язык. Мера жестокая, но необходимая: пленник уже предпринимал попытки покончить с собой, и терять такого свидетеля мы не могли.

Я присел на корточки рядом с ним, так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Мальчишка смотрел на меня с чистой незамутнённой ненавистью, которую испытывает загнанный в угол волчонок. Чёрные волосы его слиплись от пота, на скуле багровел синяк, но взгляд оставался злым и упрямым.

— Слушай меня внимательно, — начал я негромко. — Я представлюсь честно: я князь Юрий Викторович Угаров. Ты находишься в политической тюрьме Кремля. Сейчас за стенкой будет находиться твой отец — султан Баязед IV.

При упоминании отца мальчишка дёрнулся, и в его глазах мелькнуло что-то помимо ненависти. Надежда? Страх? Пожалуй, и то, и другое разом.

— Я прекрасно осознаю причины, которые побудили тебя поменяться с кем-то из янычар местами и попытаться доказать отцу, что ты тоже чего-то стоишь, — продолжал я. — Но, если ты всегда пытался соответствовать крови отца, подумай ещё вот о чём. У любого человека есть не только отец, но и мать. И я знаю, что ты гордишься тем, что ты из Ястребов. Истинные Шахин рождают исключительно сильных магов. И ты такой. Сильный.

Я выдержал паузу, давая словам улечься. Перед тем я использовал слова, подсмотренные в памяти османского принца, пытаясь вызвать гордость за материнский род.

— А ещё я знаю, что у тебя есть родня по материнской линии, которая ради тебя горы свернёт. И будет ценить тебя таким, какой ты есть. Не знаю, в курсе ли ты, но ты имеешь право — если не на османский престол, то на древний престол Аршакидов. Княжество ваше находится на Кавказе. Но власть ваша династия потеряла. Местные вельможи попросту продались османам, впустив их через перевалы. Твою мать захватил султан и сделал собственной наложницей. Уж не знаю, сколько веков насчитывает династия османов, но Аршакиды не менее древний род.

Мальчишка перестал дышать. Я видел, как побелели костяшки его пальцев — даже скованные блокираторами, они сжались в кулаки.

— Всё это я говорю не потому, что хочу, чтобы ты предал отца, — произнёс я твёрдо. — Это я говорю для того, чтобы ты знал: у тебя есть выбор. А сейчас я тебе предлагаю просто послушать. Послушать, за чьё внимание ты боролся все эти годы.

В этот момент в коридоре послышались шаги. Тяжёлая, уверенная поступь императора и более мягкая, осторожная — султана. Они приближались. Я накрыл нас с мальчишкой Радужным щитом, отрезая светом возможность нападения на нас.

Через стенку я слышал, как свою партию начал вести Андрей Алексеевич. Голос его звучал спокойно, даже скучающе — так говорят о делах, которые не стоят и выеденного яйца:

— Видите ли, достопочтимый Баязед, во время катаклизма в Крыму вскрылась интересная деталь. Море воспламенилось не просто так, а стараниями представителя Османской империи.

— Быть того не может⁈ — делано удивился султан, но насмешку в его голосе услышал даже я из камеры. Голос его был бархатным, вкрадчивым, полным притворного возмущения. — Мы верные друзья Российской империи и всегда готовы прийти ей на помощь.

— Надо же, — продолжал Андрей Алексеевич всё тем же скучающим тоном, — а пленник заявил, что он из династии Баязедов. Нам удалось навести справки, и оказалось, что это один из ваших сыновей, прижитый от княжны Аршакидов. Как вы понимаете, исключить такую возможность мы не могли, а потому решили не убивать парнишку, пока вы не подтвердите либо не опровергнете его слова. Всё-таки исподтишка уничтожать правящую кровь не в наших традициях. Хотите взглянуть на пленника?

Я затаил дыхание. Мальчишка рядом замер, обратившись в слух. Его глаза, широко раскрытые, блестели в полумраке.

Султан молчал буквально несколько секунд — ровно столько, сколько нужно, чтобы осознать услышанное и принять решение. А затем расхохотался — громко, раскатисто, почти искренне.

— Хорошая попытка, переложить ответственность, Андрей Алексеевич! Но у меня никогда не было и нет сыновей от женщин из династии Аршакидов. Более того, у меня нет подобных наложниц. Но одно я могу вам сказать точно. Мой сын никогда бы не сдался врагам в плен, скорее предпочтя закончить жизнь самоубийством. Так что, увы и ах, мне очень жаль вас расстраивать, но Османская империя не при чём к этому, безусловно трагичному стечению обстоятельств, произошедшему у вас в Крыму. Можете убить его без зазрения совести или позволить убить мне, за оскорбление моей крови.

Мальчишка побледнел. Я видел, как краска отхлынула от его лица, оставив лишь серую, пепельную бледность. А после я заметил то, что, видимо, ускользнуло от внимания остальных. К пленнику, магу тьмы, находившемуся на койке, от стены протянулась ожившая тень.

Один рывок — и тень уничтожила его.

При этом наш угол, накрытый радужным щитом, тень обошла его по дуге, не желая каким-либо образом соприкасаться с защитой. Тело, ещё мгновение назад живое, иссохло, словно мумия, и осыпалось тленом. Ни капли крови, ни стона, ни вздоха. Просто пустая оболочка, рассыпающаяся в прах.

Тем временем шаги султана Баязеда и императора Пожарского начали удаляться от камеры. Могу себе представить, что уходили они с совершенно разными, но при этом похожими эмоциями: султан, вероятно, с чувством выполненного долга от подчищенных концов, а Андрей Алексеевич, я был уверен, с показной досадой, накрывающей реальную понимающую усмешку.

Лишь после того, как тени приняли обратно нормальные очертания, а шаги визитёров затихли в глубине коридора, я расширил радужный щит на пределы всей камеры и поинтересовался у парня почти буднично:

— Ты видел, как поступил с нежелательными свидетелями твой отец. Всё ещё жаждешь за него бороться и умереть? Или тебя всё же познакомить с родной бабкой из тех самых Аршакидов, кровь которых в тебе сильна, благодаря которым ты управляешь собственными родовыми птичками и уже таишь в себе сильнейшую силу магии воздуха?

Я наклонился ближе, и мой голос стал совсем тихим:

— Смотри, выбор у тебя невелик. Если хочешь жить, отомстить за поруганную честь матери и вернуть обратно престол предков — Российская империя тебе поможет. Ну а если хочешь сдохнуть, защищая интересы того, кто отказался от тебя и при жизни, и после смерти, — что ж, неволить не станем. Подумай об этом.

Оставив парня в раздумьях, я покинул каземат. Надеяться на быстрое принятие решения не приходилось: слишком многое на него обрушилось за последние четверть часа. Но и усыплять парня тоже не следовало, ему нужно было подумать об очень многом.

В коридоре меня дожидался великий князь Михаил Дмитриевич. Он стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, и в свете факелов его лицо казалось высеченным из гранита.

— Предлагаю заглянуть к мальчишке через сутки. Возможно, прихватив с собой и Кавказскую Грозу, если тот согласится на сотрудничество.

Великий князь кивнул, и я, сориентировавшись по солнцу — благо, в одном из коридоров имелось узкое окно-бойница, через которое пробивался косой декабрьский луч, — прикинул, что время близилось к закату. А это означало, что мне необходимо было присутствовать на официальном выходе императора с императрицей, а после — по-тихому покинуть коронацию.

Ведь впереди у меня было ещё одно немаловажное дело: скандинавский ритуал определения будущего правителя. А до того неплохо было бы с Эсрай успеть провести ещё и брачный обряд. Пусть и скромный — не чета императорскому, — но от того не менее важный. Для нас обоих