— Если ты сейчас используешь силу, то пойдёшь на откупные вместо своей сестры! — тихо предупредил Таурохтар супругу, которая уже вознамерилась ударить в спину русскому князю.

Угроза подействовала. Таурэтари отчетливо скрипнула зубами и с ненавистью во взгляде следила, как в мановение ока срослась разорванная пустотным конструктом ткань мироздания.

— Если ты ещё не поняла, то Серебро вела себя столь нагло из-за его поддержки.

— Я вообще не поняла, отчего ты так его испугался? Сопляк, возомнивший себя невесть кем… Я не поверила ни единому его слову! Где твоя прозорливость? Где твоя гордость? Уступить какому-то человечку? Спустить натуральный плевок в лицо?

Дух леса взирал на супругу с холодным презрением. С той, с кем они прошли вместе путь не в одну сотню тысяч лет, с кем делили триумфы, поражения и тайны, недоступные прочим смертным. Изначально она поразила Таурохтара изворотливостью, беспринципностью и умением добиваться поставленных целей, не считаясь с ценой. Тогда, в незапамятные времена, именно эти качества склонили его к союзу. Но сейчас…

— Дорогая, — произнёс он, и в его голосе прорезалась вековая усталость, — не заставляй меня жалеть о собственном выборе, сделанном много эр назад. Ты или резко поглупела, или ослепла из-за собственной спеси. Ты так и не поняла, кто сейчас с нами вёл беседу?

— Один из множества войдлордов, и что с того? — с вызовом отреагировала Таурэтари на слова супруга. — Он не первый и не последний носитель силы нашего вынужденного союзника. С кем-то мы договаривались, кого-то уничтожали. Чем этот рус отличается от многих других? Смертный — он и есть смертный.

— Статусом, рангом, близостью к своей покровительнице… — Таурохтар принялся загибать пальцы. — Называй как хочешь, но этот «сопляк» действительно предупредил нас, подкрепив свои слова доказательствами. И если ты не заметила этих доказательств, то я тебе их перечислю.

Он выдержал паузу, давая супруге возможность успокоиться хотя бы настолько, чтобы слушать.

— Во-первых, не говори, что ты не узнала Врата миров. Это архимагический конструкт, который князь без ложного стеснения применил в императорском дворце. А здесь защита неслабая даже для нас. Ты сама чувствовала сопротивление, когда мы беседку возводили. А ведь мы ничего атакующего не плели. Защиту дворца, как и нашу, он продавил играючи. Во-вторых, теперь стало понятно, откуда взялся дух Серебра. Вероятно, она из откупных заложников. Но Пустота подарила девчонку войдлорду за верную службу. А, в-третьих, — и это самое важное, — что было сказано о событиях в Индийской Конфедерации? Какими силами была отражена союзная атака нескольких княжеств?

Таурэтари молчала. Она помнила этот момент доклада, но предпочла не придавать ему значения. И сейчас, кажется, зря.

— Твари, дорогая! — отчеканил Таурохтар, и голос его напомнил треск сгорающего в пламени сухостоя. — Те самые твари, от которых мы защищаемся веками. Те самые твари, лапы которых не ступали на земли Туманного Альбиона благодаря мэллорнам и нашим выкупам. В Индии войдлорд тренировался перед очередной войной. Она выбрала себе генерала и теперь готовит его.

Таурэтари обдумывала слова супруга. Что-то в них было. И хоть вся её сущность противилась столь наглой провокации от руса, хоть внутри всё кипело от унижения, Таурохтар крайне редко вмешивался в курс международной политики. Редко, но метко. Она знала это лучше других.

— Допустим… — медленно произнесла королева, и её ноздри раздувались, словно она пробовала воздух на вкус. — Но твари вполне могли быть и химерами. Он — химеролог. Это подтверждено донесениями.

— По описаниям очевидцев твари, которых использовал войдлорд против австро-венгров и против индусов, уж слишком разнятся, — возразил Таурохтар. — Здесь он играл в рамках своей легенды, там — тренировался в полную мощь. Кстати, не думала, что такая специфика дара Пустоте только на руку? Делегирование полномочий во всей красе. Представь, что он сам же и будет создавать ей армию. Ей даже тратить силы не придётся. Удобно.

Таурохтар взял супругу за руку, жест одновременно властный и примирительный.

— К тому же, ещё одним веским доводом, на мой взгляд, является то, что он выжил после бомбёжки пустотными гранатами и не потерял силы. Пустота выжгла всё ненужное, оставив лишь полезное для себя Она творила из него генерала с младенчества. Слишком много совпадений для простого смертного.

— Подтверждённых сведений нет, — упрямо тряхнула головой Таурэтари. — Это лишь слухи и домыслы. Ты сам говорил, что разведка Кириона ненадёжна.

— А я по отдельности тоже не придал этим фактам внимания, — согласился Таурохтар. — Зато в совокупности мозаика сложилась. Не провоцируй его. Хочет себе Серебро? Пусть забирает. На нас пойти войной ему Пустота не даст: мы условия сделки выполняем, она тоже. Но если мы сунемся к нему за пределами Туманного Альбиона… Он будет в своём праве.

— И что же, — прошипела Таурэтари, — мы так ему простим сегодняшнюю выходку?

— Простим, — отрезал король. — Или ты хочешь на место Урба или своей сестры?

Отрицательное покачивание головой было ему ответом.

— Я тоже, — подытожил Таурохтар. — А он может это устроить. Вооружённый нейтралитет никто не отменял. Держат его только с равными.

Он помолчал, глядя на то, как медленно успокаивается супруга, как гаснут алые сполохи в её ауре, уступая место привычной туманной дымке.

— И всё равно я не понимаю, — произнесла Таурэтари уже спокойнее, — почему она себе в генералы выбирает северян? Этот… из предыдущей династии… Нифельх… он ведь тоже был из скандинавов. А теперь потомок Утгардов.

— Это меня как раз не удивляет, — задумчиво пробормотал Таурохтар. — Она ищет ключ от севера. Вторые Исдракены с их оплотом человечества ей не нужны. А северяне… в них есть упрямство и твёрдость духа, которых не хватает южным народам. Их труднее сломать, труднее купить, труднее запугать. Ковка таких характеров дело муторное, но результат, если уж он достигнут, всегда впечатляет.

— Люди хуже тараканов, — брезгливо отозвалась Таурэтари, и к ней окончательно вернулась привычная надменность. — Сколько ни уничтожай, всё равно в какой-то щели забьются и вновь расплодятся.

— Всё так! — согласился дух-защитник альбионских лесов. — Но даже мы не можем отрицать, что люди — чрезвычайно удобный материал для опытов. Их плодовитость, их изменчивость, их способность адаптироваться… Ни один другой вид не дал столько удачных мутаций за столь короткий срок.

Он отпустил руку супруги, встал и подошёл к выходу из беседки, глядя сквозь полупрозрачную завесу, как заволновались гости под звуки фанфар.

— В любом случае, — произнёс он, — лет сто у нас есть… или сколько там живут человеческие архимаги без примеси нашей крови? За это время нужно приготовить ростки, чтобы после зачистки рассадить их на разных континентах и основать свои оплоты. Теперь, когда мы знаем примерные сроки, мы будем готовы.

* * *

— А тебе ничего не будет за ложь? — осторожно уточнила Эсрай, стоило порталу за нашими спинами схлопнуться.

— Я ни словом не соврал. В Конфедерации, пока не отыщу отца и не уговорю его сесть на трон, я первый в очереди на престол. Что же касается Пустоты… Я хоть сейчас могу провести экскурсию в один конец твоим длинноухим монархам на Алаид, вотчину Махашуньяты, и посмотреть, как их будет корчить. Остальное они додумают сами.

Спорить альбионка не стала. К тому же нам оно было и некогда.

Стоило вернуться в Алексеевский зал, как нас на входе тут же перехватил Авдей Лисицын.

— Угаров, где тебя демоны носили? Ты время видел! Начинать пора!

Авдей Никанорович нервничал и теребил пуговицу на церемониальном камзоле, который едва сходился на его богатырской фигуре. По случаю коронации у него даже волосы были собраны в хвост, перехваченные тремя золотыми кольцами, а бороду распорядитель убрал в три косы, ближе к пупку сплетавшиеся в одну.

Пуговица, вероятно, сегодня уже настрадалась, потому выбрала самый неподходящий момент, чтобы отлететь.

— Твою мать! — выругался Лисицын, разглядывая, как под гнётом непреодолимых обстоятельств начали трещать и остальные её товарки.

Я подошёл вплотную к распорядителю и скомандовал:

— Выдохните!

У Лисицына глаза на лоб полезли, но он послушался.

Я же пока овеществил копию несчастной пуговицы и приладил её к камзолу, а после, подумав, увеличил количество пуговиц и петель в два раза, чтобы распределить нагрузку.

— До вечера хватит, но рекомендую перед торжественным обедом расстегнуть это орудие пыток, — подмигнул я Авдею Никаноровичу.

Тот ошалело взирал на преобразовавшийся камзол, но комментировать метаморфозы не стал.

— Всё помнишь?

— Иду в карауле, смотрю в оба, в случае опасности эвакуирую принца, докладываю, если замечу неладное в Янтарной комнате, — спокойно повторил я инструкции, выданные мне накануне коронации Андрея Алексеевича. — И Авдей Никанорович, нам бы в состав караула правку внести. В пару княгине Угаровой госпожу Эсрайлиннвиэль Олвеннариэль-Угарову поставить, супругу мою. Она по рангу не уступит никому из стоящих здесь, сам знаешь. И на поле боя силу свою демонстрировала.

Лисицын только хмыкнул в бороду и ответил, не поворачивая головы:

— Принц уже внёс правки поутру. Она в списке. Так что не суетись, сегодня весь магический мир узнает, что трогать вас чревато.

Мы следовали коридорами Кремля к парадному входу в Алексеевский зал. Там нас уже ждали остальные архимаги и принц.

Через бабушкиных химер по мыслесвязи пришёл вопрос:

«Всё в порядке? Мы вас обыскались!»

«С королевской четой Альбиона обменивались приветствиями», — коротко ответил я.

«А африканцы?»

«Решили, что я одержимый. Пришлось небольшой экскурс в своё прошлое показать про слияние с горгом. У вас как?»

«Спокойней, чем у вас!» — улыбнулась бабушка, на этом разговор прервался, ибо затрубили фанфары. Стоило им умолкнуть, как Великий князь зычным голосом принялся говорить о том, что коронация есть ритуал не символический, а самый что ни на есть священный. Огонь из недр русской земли должен признать в следующем Пожарском достойного правителя, даровав ему право стать хранителем Российской империи.

Свидетелями перерождения и воцарения должны стать не только сильнейшие маги земли русской, гости иностранные и знать со всех концов империи. Свидетелем и главным благословителем, мерилом достойности было пламя.

Церемониймейстер — сухопарый старик в расшитом золотом камзоле, с жезлом из чёрного дерева в руке — выкрикивал имена архимагов, и те выстраивались почётным караулом вдоль ковровой дорожки, ведущей к Янтарной комнате.

Мы шли медленно и торжественно, будто в последний путь провожали. От этой мысли было не по себе, хотя разумом я понимал: это не смерть, а перерождение. Архимаги стояли по обе стороны, и воздух в зале звенел от напряжения — столько силы, собранной в одном месте, давило на плечи даже мне.

Великий князь, державший в руках тяжёлый фолиант в кожаном переплёте, читал проникновенно, и голос его разносился под сводами:

— … прощаемся мы с отроком, жившим вольно и беззаботно… прощаемся с птенцом, не ведавшим бремени державного…

Принц в церемониальных одеяниях вошёл в зал и остановился лишь перед входом в Янтарную комнату, где его ждала вдовствующая императрица. Склонив голову перед Марий Фёдоровной, он испросил у матери благословения:

— Благословите, матушка, на испытание древнее. На слияние с огнём и землёй русской.

Вдовствующая императрица шагнула вперёд и поцеловала сына в лоб долгим, надрывным поцелуем, и собственноручно сняла с его головы венец наследника, тонкий ободок с золотыми фениксами, которые сплелись крыльями в танце. Руки её при этом заметно подрагивали.

— Благословляю!

Затем камер-юнкеры, уже знакомые мне Железин и Морозов, при всех разоблачили принца. Они действовали чётко, почти механически: сняли тяжёлый парадный плащ, расшитый огненными птицами, расстегнули и стянули камзол алого бархата, стащили сафьяновые сапоги. Андрей Алексеевич остался в одной рубахе — простой, льняной, доходящей до середины бедра и едва прикрывавшей босые ноги. Он стоял на холодном мраморе босиком, и от его ступней по полу разбегались тонкие струйки пара — то ли от холода, то ли от той силы, что уже рвалась наружу.

— Не принц в огонь вступает, а Феникс, — произнёс Великий князь, и голос его окреп, — как многие до него из рода Пожарских. Ежели достойный — то огонь примет. Если нет… золой и удобрением станет. Ибо правление суть ответственность, жертвенность и соблюдение интересов не своих, а державных.

Мы провожали принца ко входу в Янтарную комнату. Двери её были распахнуты, и оттуда ещё не тянуло жаром. Пока что это была просто комната, облицованная янтарными панелями, мерцавшими в полумраке. Церемониймейстер поднял жезл, и все замерли.

Ровно в двенадцать часов пополудни луч солнца — бледный, декабрьский, но пойманный сложной системой зеркал, спрятанных под потолком — проник внутрь Янтарной комнаты. Огонь вспыхнул, разом охватив всё пространство от пола до потолка. Принц шагнул в него, и створки дверей медленно сошлись за его спиной.

Императрица не выдержала. Она вскинула руку и осенила ту дверь обережным символом. Губы её беззвучно шевелились, а в воздухе на мгновение проступил и растаял серебристый знак.

Я смотрел сквозь стену. Магическое зрение позволяло видеть, как внутри Янтарной комнаты пламя горит неестественно ярко — ослепительно-белое в центре, с золотыми и алыми языками по краям. Как человеческая фигура принца смазалась, поплыла, теряя очертания, и сменилась ипостасью Феникса. Как потекли от жара каплями его перья — нет, не перья, а само пламя, обратившееся жидким золотом и уходящее в пол, будто впитываясь в камень. Не было больше фигуры человеческой, и птичьей не было. Было нечто среднее — огненный вихрь, сжавшийся в комок чистой энергии.

Мы стояли и ждали. Я чувствовал, как напряжены все вокруг — даже архимаги, повидавшие на своём веку не одну коронацию, замерли, боясь дышать. Великий князь, державший в руках плащ — тот самый, который принц должен был надеть после перерождения, — побледнел, и я видел, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в ткань. Рядом с ним Авдей Лисицын посерел лицом и нервно оглаживал бороду.

— В чём дело? — прошептал я, не обращаясь ни к кому конкретно, но повернув голову в сторону Великого князя и Лисицына. Те явно понимали больше остальных.

— Он должен был выйти спустя минуту в обличье Феникса.

— Феникса в огне расплавило до состояния огненного вихря, — на всякий случай сообщил я моим спутникам. — Может нам пора вмешаться?

— Нельзя, — хрипло отрезал Великий князь. — Не положено!

Прошла минута. Вторая. Третья.

Пламя за янтарными стенами не стихало.

Императрица прикусила губу до крови, я видел, как алая капля скатилась по подбородку и упала на алый бархат платья. Она прижимала к себе младшую дочь, и по её щекам струились беззвучные слёзы, лишь влажные дорожки блестели в свете янтарных панелей. Лиза, ещё не понимавшая до конца, что происходит, вцепилась в мать и смотрела на дверь широко раскрытыми глазами, ожидая выхода брата.

Пламя продолжало бушевать. Янтарные панели начали светиться изнутри, и по залу пополз густой сладковатый запах нагретой смолы. В зале стояла напряжённая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня за стеной и чьим-то сдавленным дыханием.

Я плюнул на приличия.

— Шанталь! — позвал я негромко, но отчётливо, и мой голос разрезал тишину, как нож.

Она выступила из-за колонны, где стояла всё это время, скрытая от посторонних глаз.

— Придётся вскрыть карты раньше, чем планировалось, — произнёс я, глядя в её спокойные, понимающие глаза. — Иначе ты вдовой станешь раньше, чем полноправной женой. Если я прав в своих догадках, времени у нас почти не осталось.