от

или свобода

для

?

Открытость чувствам, мыслям и мечтам — сложная задача, но она становится легче, если психотерапевт ее поощряет. Принимать свою внутреннюю жизнь можно лишь целиком, то есть не только то, что легко, — любовь, радость, счастье, — но и то, что тяжело, например сопротивление и отказ сотрудничать.

Ко мне пришел пациент и, развалившись в кресле, описал, что хочет получить от психотерапии. Когда я спросил, готов ли он приложить усилия для достижения этих целей, он уставился в потолок и застонал.

— В каком-то смысле, конечно, не готов. Пожалуй, я не знаю, смогу ли продолжить психотерапию и тратить много времени на распутывание своих проблем.

Приняв его нежелание, я отметил:

— Вы не знаете, готовы ли вы начать длительный процесс психотерапии.

— Да.

— Рад, что вы столь откровенны. Вы можете быть не готовы. Это нормально.

— Я просто хотел сразу об этом предупредить. Событий моей жизни хватит на годы психотерапии. Не уверен, что готов провести в ней много лет. Но хочу убедиться, что по окончании терапии достигну осязаемых результатов.

Он ошибался, решив, что проблема в длительности исцеления.

— Поскольку психотерапия — совместный процесс и я готов посвятить себя ему, осталось выяснить, готовы ли к этому вы. То есть готовы ли вы постараться ради себя.

Он снова посмотрел в потолок, улыбнулся и ответил:

— Готов ли я постараться? Интересный вопрос.

— Вы считаете себя достойным психотерапии?

Он усмехнулся и снова посмотрел в потолок.

— Да, я в этом уверен.

— Что вы чувствуете, когда это говорите?

Он улыбнулся и сказал:

— Я как будто пытаюсь продать себе курс психотерапии.

— Что вы чувствуете, когда говорите, что достойны психотерапии? Какие триггеры при этом всплывают?

— Часть меня откликается, что я должен немедленно согласиться, ведь я этого достоин.

— И что вы чувствуете, когда говорите, что достойны этого?

— Сомнения, хочу ли тратить на это много времени и денег.

Поскольку он до сих пор ошибочно думал, что его проблема в нежелании начинать длительную терапию, я объяснил:

— То есть вы сомневаетесь, что ради себя стоит стараться? Вы сомневаетесь, что достойны терапии? Одна часть вас хочет начать, другая колеблется.

— Точно. Вы правы.

— Значит, вы сомневаетесь, стоит ли стараться ради себя и своих целей.

Он отвел взгляд и ответил:

— Возможно, это то же самое, но я постоянно как бы «редактирую» свой внутренний монолог.

Мы часто редактируем свои мысли и внутреннюю речь, чтобы соответствовать представлениям окружающих о себе и тому, что окружающие хотят услышать. Увы, эта саморедактура мешает быть открытыми и слушать себя.

— Как думаете, достойны ли вы, чтобы вас услышали?

— Наверное. Странно. Я этого не чувствую. Полагаю, я хочу уверенно выражать свои взгляды и делать то, что хочу.

— Вы не уверены, достойны ли психотерапии. С одной стороны, вам хочется себя редактировать, с другой — себя слушать. А еще вы хотите делать, что хочется?

— Да.

Поскольку мы так и не выяснили, насколько он готов стараться, я спросил:

— А эта саморедактура — каковы ее масштабы?

Он вздохнул.

— Понимаете, моя свобода ограничена. Я не могу делать только то, что хочется. Наверное, главный вопрос в том, могу ли я быть честным с окружающими и при этом не чувствовать, что уничтожу все, что для меня важно. — В его глазах блеснули слезы.

— Ваши чувства по поводу честности и страха, что честность навредит окружающим, очень важны — на них нужно обратить внимание. Мы должны быть максимально честны, и если вы боитесь, что ваша честность навредит мне, то нам надо уделить этому особое внимание.

— Нет, дело не в этом. Я хочу быть честным и более уверенным в себе. Почему для меня так важно, что думают и чувствуют окружающие?

— Вам хотелось бы больше верить в себя?

Он вздохнул и отвернулся.

— Конечно.

— Сомнения в себе мешают вам?

— Да.

— Полагаю, вы пришли ко мне по своей воле, вас никто сюда не тащил?

— Нет.

— Итак, вы пришли сюда по своей воле. Но как только сказали, что хотите постараться быстрее докопаться до причины своих трудностей и добиться своих целей, начали сомневаться в своих желаниях.

— Да.

— Вы воюете с собой. Вы не уверены, что стоит себя слушать и прислушиваться к своим сомнениям.

— Я даже не уверен, в чем проблема. Мне трудно понять, стоит ли слушать свои импульсы.

В ответ на его смятение я помог ему разделить «я» и сомнения в себе.

— Вы так долго в себе сомневались, что уже не знаете, что значит «я». Вы не можете отделить «я» от желания сомневаться и от объекта сомнений.

— Об этом даже думать страшно.

— Что вы чувствуете?

Он улыбнулся и покачал головой.

— Не знаю.

— Не спешите. Это может вызвать сильные эмоции.

— Странно, в разговорах с осознанными и эмпатичными людьми я начал понимать, что у меня есть проблемы. В осознании, что у меня есть проблемы, нет ничего страшного, но кто я на самом деле? И чего хочу?

— Если вы не хотите начинать психотерапию, я не имею права вас об этом просить.

— Нет, хочу, но сомневаюсь в ее полезности.

— Вы воюете с собой. С одной стороны, вы хотите начать психотерапию ради себя, а с другой — сомневаетесь, стоит ли нам объединять усилия для вашего блага.

Он улыбнулся.

— Вы правы. Я все время думаю: «Боже, я в этом кресле надолго».

— Если вы сомневаетесь, стоит ли стараться ради себя и продолжать это делать, вы как раз можете затянуть лечение надолго, — заметил я. — Оно может занять и двадцать, и тридцать, и сорок лет, если вы будете все время сомневаться. — Он рассмеялся, а я продолжил: — Так что, если вы не хотите без нужды затягивать процесс, нам надо выяснить, что мешает быстро получить результат, и пресечь это.

Когда психотерапевт слушает нас, не требуя, чтобы мы изменились, любовь становится третьим участником психотерапевтических отношений. Психотерапевт разъясняет принцип действия защитных механизмов и их вред, но не может заставить отказаться от них. Пациент может долго сохранять приверженность к защитным механизмам — именно поэтому многие люди годами ходят на психотерапию и совсем не меняются.

Психотерапевт безусловно принимает наши защитные механизмы, потому что для эффективности терапии необходимо принять факты. Радикальное принятие сопротивления пациента заставляет последнего усомниться в целесообразности отвержения «я». Пациент отвергает терапевта, но тот не теряет любопытства и принимает отвержение, не требуя принятия. Именно тогда пациент может впервые испытать некое «шевеление внутри».

Мой пациент не хотел начинать длительную терапию и работать над своим внутренним ростом. Ему казалось, что он избегает ловушки длительной психотерапии. Но на самом деле он попал в ловушку сомнений и стремился освободиться от своих чувств, сомневаясь в них. Это недостижимая цель, ведь человек никогда не может освободиться от себя.

До конца жизни мы будем испытывать тревогу, грусть, гнев, стыд, любовь и радость — эти облака, омрачающие ясное небо внутренней жизни, никогда не перестают появляться. Свобода возникает не когда мы начинаем сомневаться во внутренней жизни, а когда мы принимаем ее во всей целостности.

Принимая беспрестанный поток эмоций, который и есть наша внутренняя жизнь, мы смещаем внимание с чувств на органы их восприятия. И выясняем, что «я» — не только возникающие чувства, но и пустота, в которой они возникают; тишина, наполняющаяся гамом, и небо, по которому плывут облака.

Человек, скованный защитными механизмами, стремится освободиться от эмоций и жить «на бегу». Он тянется к недостижимым формам свободы: свободе от конфликта, чувств, жизни и смерти. Мы ищем свободу там, где ее невозможно найти, — в фантазиях. Мой пациент жил в темнице своих сомнений и был одиноким наблюдателем, обреченным сидеть на берегу жизни и никогда не войти в ее воды.

Свобода любить и принимать что есть, напротив, вполне достижима. Когда человек перестает убегать от реальности и принимает ее, он обретает долгожданную свободу.