Не желая смотреть правде в глаза, мы выбираем те «части» жизни, которые нам нравятся, отвергаем все остальное и пытаемся жить вне реальности. При этом нам кажется, что мы бежим от внешнего мира, но на самом деле убегаем от того, что пробуждает внешний мир в нас, — от эмоций и тревоги. Но от себя не убежать.

Эмоции наш проводник. Переживая горе, мы сталкиваемся с утратой и чувствуем любовь к тем, кто нас покинул. Столкнувшись с нарушением границ, мы испытываем гнев, и он помогает защититься. Страх — не угроза, а сигнал, предупреждающий об опасностях, внутренних или внешних. Таким образом, любые эмоции «позитивны» по умолчанию, ведь они способствуют выживанию.

Почему же тогда мы оцениваем их как «негативные»? Мы отвергаем их и говорим: «Я не хочу это чувствовать». Практикуя психологическую избирательность, мы называем «позитивными» эмоции, которые хотим испытывать, и «негативными» те, которые испытывать не хотим. Мы пытаемся поделить мир на черное и белое, поселиться в белой половине и никогда не заглядывать на черную. Еще нам кажется, что мы должны быть только «хорошими», но реальность такова, что в каждом человеке есть и хорошее, и плохое.

Поскольку проживание абсолютно всех эмоций приносит много боли, мы пытаемся избегать «черной» половины «я». Один мой пациент несколько десятков лет занимался медитацией и не позволял себе гневаться, веря, что это мешает его духовному росту. Он утверждал: «Гнев бездуховен. Развиваются те качества, на которые мы обращаем внимание, поэтому гневаться нельзя». С помощью медитации он пытался очиститься от «недуховных» чувств и абстрагироваться от реальности. Однако подавление гнева превратило его в человека, о которого все вытирали ноги. При этом внутри него была настоящая пороховая бочка. Он казался пассивным, а потом устраивал истерики на работе.

Психолог Джон Уэлвуд называл избегание гнева «духовным шунтированием»[16]. Люди часто прикрываются духовностью, избегая чувств, конфликтов и самой жизни. Стремление к состоянию отстраненности — его часто путают с духовным просветлением — приводит к своего рода «разводу» с эмоциональной сферой. Мой пациент-медитатор пытался абстрагироваться от своей внутренней жизни, отвергая ее и пряча эмоции, но не понимая, что посеял семя, которое однажды прорастет.

Он относился к «неудобным» эмоциям как к бездуховному мусору. Но подобно тому как ветер невозможен без воздуха, человек не может существовать без эмоций. Эмоции и мысли появляются — и так будет всегда. Мы никогда не сбежим от «я», потому что это не предмет и не место.

Вот почему некоторые люди, вместо того чтобы принять происходящее внутри во всем его разнообразии, пытаются «отрезать» внутреннюю жизнь, как ненужный орган. Это не психотерапия и не духовная практика, а настоящая психологическая ампутация части «я». Философ Симона Вейль говорила: «В стремлении к чистоте жизнь не должна себя калечить»[17]. А люди калечат себя, ошибочно принимая часть своего «я» за «ненужное» человеческое качество. Надеясь обрести чистоту, они ампутируют часть себя.

Сама идея чистоты противоречит правде, потому что жизнь сочетает в себе чистоту и нечистоту. Стремясь к духовной чистоте, мой пациент пытался отделить себя от чувств и фактов жизни и жить в альтернативной реальности, где гнева не существует.

Его представление об идеальном «я» противоречило фактам и его реальному «я». Мы заставляем себя стремиться к некоему идеальному образу, которым очень дорожим. Но это никогда не срабатывает, потому что мы и есть реальность. А представление о том, какими мы должны стать, — не что иное, как фантазия.

Если мы откажемся от идеи насильственного самоочищения, будут ли у нас возникать проблемы с любыми эмоциями? Отвергает ли зеркало того, кто встает перед ним?

Жизнь не супермаркет, где можно набрать «хороших» эмоций в тележку, а «плохие» оставить на полке. Зачем делить ее на две половины и полностью вытеснять одну? В психотерапии мы учимся принимать все проявления «я», хотя, по сути, в этом даже нет необходимости, ведь мы уже мы и всегда такими были.