Есть лишь один способ систематически отвергать внутреннюю и внешнюю реальность: лгать себе. Эта ложь отличается от других, она универсальна, и мы ее не замечаем, ведь она служит защитным механизмом. По определению психоаналитика Дональда Мельтцера, защитный механизм — это ложь, которую человек внушает себе, чтобы избежать боли[8].

Одна моя клиентка, которой изменил муж, говорила: «Он не должен был этого делать!» (То есть реальность не должна быть такой, какая есть. Это ложь.) Другой пациент, которого в детстве избивал отец, сказал: «Я рад, что мой отец меня бил. Я это заслужил». (Это тоже ложь: пациент притворяется, что существует только любовь к отцу, а гнева нет.)

Пациентка, от которой ушел муж, повторяла, что он вернется. (Ложь: если отвергать реальность, она не исчезнет.)

Другая моя пациентка дистанцировалась от людей и отношений и страдала от одиночества, изоляции и депрессии. Я спросил ее: «Что вы чувствуете к мужу, который вам изменил?» — «Я ничего не чувствую», — ответила она.

Сама того не понимая, она лгала себе и мне. Мог ли я найти общий язык с «пустым» человеком, который не чувствует ничего? Следовало ли мне указать, что эта пациентка прячется за маской «ничегонечувствования»? Верил ли я в ее ложь? Пережив сильную боль, люди часто притворяются, что ничего не чувствуют, хотя на самом деле их переполняют эмоции. Не стоит осуждать других людей за то, что они скрывают чувства.

Эта пациентка притворялась «пустой» и предлагала мне посочувствовать человеку, который ничего не чувствует, и отношениям, в которых ничего не происходит. Как психотерапевт (или если бы я был ее другом), я мог лишь указать ей на очевидный факт: она врет. У нее были чувства, потому что не бывает «пустых» людей. Она просто прятала их от окружающих. Почему?

В детстве мы скрываем внутренние переживания, так как зависим от родителей, которым не можем сказать правду[9].

Когда мы делимся эмоцией, то говорим правду о том, что испытываем в данный момент. Если родитель реагирует на проявление эмоций гневом или тревогой, ребенок учится скрывать чувства, чтобы уменьшить тревогу родителей и сохранить отношения. Моя пациентка научилась притворяться, что у нее исчезли все чувства, и достигла совершенства в искусстве прятаться под маской. Осталась лишь одна проблема: подавленные чувства не исчезают.

В прошлом близкие отношения всегда приносили этой пациентке боль. Мать была к ней равнодушна, и в ответ пациентка дистанцировалась от своих чувств и от меня. Но ее проблема — равнодушие — также оказалась даром, ведь в настоящем именно она указала на боль, причиненную в прошлом. Препятствия на пути к принятию истинного «я» обнажают раны, которые становятся предметом терапии.

Моя пациентка рассчитывала, что я удовлетворюсь «пустыми» отношениями, которыми ей самой пришлось удовлетвориться в детстве. Но если бы я согласился, что она «ничего не чувствует», у нас не сложилось бы психотерапевтических отношений. Я отказался вступать с ней в «никакие» отношения и взамен предложил отношения, которые исцеляют.

Когда она сказала, что ничего не чувствует, я ответил:

— Вы говорите, что ничего не чувствуете, тем самым предлагая мне общаться с «пустой» пациенткой. Но тогда наши отношения тоже будут пустыми. Вы воздвигли между нами стену. Какие чувства ко мне заставили вас построить этот барьер?

— Я не уверена, что хочу с вами работать.

Она пригрозила уйти, если я буду с ней честен, поступив в точности как ее мать в детстве. Услышав ее угрозу, я ответил:

— Похоже, вы все-таки что-то чувствуете, ведь реагируете на мои слова. Что вы испытываете по отношению ко мне?

Когда мы пытаемся честно общаться с людьми, а в ответ нам угрожают, мы можем согласиться с их ложью, чтобы избежать конфликта. Однако, поддерживая ложь, мы вступаем в конфликт с правдой, хотя все должно быть наоборот: ложь человека должна конфликтовать с реальностью.

Соглашаясь с чужой ложью, мы, по сути, отказываемся общаться с человеком, который лжет (с его истинным, а не ложным «я»).

Итак, я не оставлял попытки выяснить, что все-таки чувствует моя пациентка, и она ответила:

— Не думаю, что у меня есть эмоции. Я, конечно, могу выкинуть что-нибудь, но это не по-настоящему.

— Ах так. Значит, вы предлагаете мне посочувствовать воображаемому человеку и вступить с ним в воображаемые психотерапевтические отношения. Это и есть барьер между нами. Какая же эмоция заставляет вас возвести эту стену и спрятаться за «это все не по-настоящему»?

В процессе психотерапии мы часто обнаруживаем усвоенную в детстве установку: «Соври, и я тебя полюблю. Скажи правду, и я тебя брошу». Родители могут выражать эту установку словами, а если не словами, то действиями. В ответ ребенок может пожертвовать цельностью «я», честностью и даже здравомыслием ради любви родителей, которая необходима ему для выживания. Многие из нас всю жизнь несут в себе эту разрушительную установку.

Как психотерапевт или друг, я считаю своим долгом внушить человеку другую установку: «Поскольку вы мне небезразличны, я буду честен. Если вы начнете стыдить меня за мою честность, то это лишь потому, что стыдно вам. Вы станете обвинять меня, что я причиняю вам боль, но на самом деле ложь причиняет намного больше страданий. Истина, будучи пищей для души, никогда не сможет навредить; ложь, скрывающая истинное “я”, отравляет душу»[10].

Все люди лгут. Когда мы решаем подпустить к себе человека, перед нами встает выбор, старый как мир: «Могу я поделиться с тобой тем, что не вынесли другие, или лучше скрывать истинные чувства?» В прошлом всем нам приходилось жить во лжи. Психотерапевт призывает нас отказаться от нее и вместе открыться правде.