Ах, рыба-дракон пострашнее тигра и барса!
Когда я задумалась о содержании этой главы, то сначала решила узнать, каких мифических животных чаще всего называют корейцы. Для этого я изучила различные сайты, где корейцы пишут о своей истории и культуре. Результат превзошел все мои — даже самые смелые — ожидания! Оказалось, что в современной Республике Корея большая часть молодежи чаще всего называет тех мистических животных и существ, которые встречаются в фильмах и сериалах! Или, во всяком случае, считают их наиболее репрезентативными.
Загибаем пальцы: токкэби, кумихо, драконы, хранитель Сеула хэчхи, чхоллима, кирин, четыре духа-хранителя сторон света сасин, трехлапая ворона, лунный заяц и призраки-квисины. Итого у нас десять пальцев, если посчитать сасин и квисинов за одну штуку. Я предлагаю все же привлечь в дело все двадцать пальцев (а заодно и чужие) и расширить наши знания о духах и мистических существах в Корее. Только сразу оговорюсь: мы не будем рассматривать домашних духов — и потому, что они похожи на людей, и потому, что более подробно о них уже рассказано минимум в трех книгах МИФа. Особенно рекомендую «Корейские мифы: от Небесного владыки и принцессы Пари до королей-драконов и духов-хранителей».
Черепахи-проводники
Начнем знакомство с корейским мифическим бестиарием мы с вполне материального — петроглифов Корейского полуострова. Самые известные — это петроглифы Пангудэ у города Ульсан. Они являются национальным достоянием Республики Корея № 285 и были включены в Список объектов всемирного наследия ЮНЕСКО в 2025 году. Благодаря петроглифам можно понять древних обитателей полуострова: как они жили, что ели, кого боялись, кого почитали и как представляли себе границу между реальным и сверхъестественным.
На петроглифах Пангудэ выгравировано более трех сотен фигур. Из них сто шестьдесят шесть — животные. Это морские (разные виды китов, тюлени, рыбы, морские черепахи), наземные (олени, кабаны, коровы, зайцы, тигры, леопарды, волки, небольшие хищники вроде ласки) и птицы.
Китов здесь столько, что комплекс считают уникальным мировым памятником «культуры китобойного общества» эпохи неолита и бронзы: киты показаны сверху, с узнаваемыми спинами и фонтанами, рядом — лодки с людьми и орудиями охоты. На той же плоскости — сцены наземной охоты на оленей и хищников: по количеству и детализации изображений можно восстановить и экосистему побережья, и ключевые промыслы тогдашних общин.
Петроглифы Пангудэ.
Фото: Ulsan Petroglyph Museum, 2010. Источник: Wikimedia Commons, CC BY-SA 3.0
Но особенное место на петроглифах Пангудэ занимают морские черепахи. Они вырезаны рядом с группами китов, и исследователи отмечают композиционный эффект: черепахи словно ведут стаю крупных морских животных. В мифологической перспективе это не случайно: древние культуры Восточной Азии часто воспринимали черепах как существ, пересекающих границу воды и суши, а значит, и границу миров. На петроглифах это превращается в визуальный код: черепаха — проводник, связующее звено между обитателями моря, людьми-охотниками и, возможно, миром духов.
В российском корееведении есть уникальное большое исследование о роли черепахи в конструировании древних корейских мифов, которое провела Марианна Никитина (1930–1999). В ее работах реконструируется миф о черепахе, рождающей Солнце: черепаха появляется как особое существо, из головы которого рождается Солнце, после чего она постоянно перевозит его через море. Этот мотив Никитина фиксировала в ряде локальных корейских преданий, связывая его с представлением о черепахе как об острове-горе — опоре мира и посреднике между стихиями воды и суши. Также Марианна Никитина на основании археологических исследований указала на возможные общие нижнеамурские и корейские корни подобного сюжета о черепахе. В ее интерпретации черепаха выступает медиатором между мирами: к ней обращаются, чтобы вызвать дух умершего, вытащить его из иного пространства, потому что сама черепаха связана и с водой, и с сушей, и с подземным миром. Также черепаха участвует в ритуале плодородия: песнь об обращении к черепахе входила в комплекс действий, призванных «поднять плодоносящую силу земли», и черепаха здесь — образ самой земли-матери, которую просят «выдвинуть голову», проявить скрытую жизненную энергию. Ниже я перепечатаю восстановленный Марианной Никитиной миф «О Женщине-Солнце и ее родителях», характерный для многих традиционных культур Востока.
В море обитает огромная Черепаха. Когда она всплывает на поверхность, ее можно принять за плавающий остров-гору. На голове Черепахи располагается Дракон (Змей). Черепаха и Дракон — супружеская пара, которая то всплывает на поверхность, то погружается в воду. Они производят на свет Дитя — Дочь-Солнце. Дитя появляется из головы Черепахи поначалу в стадии Предмета — в виде цветка, красной яшмы, жемчужины и т. п. Дракон вымогает Предмет у Черепахи, прячет его в пояс и держит при себе. Так он донашивает Дитя. Однажды пара Черепаха и Дракон встречается с Юношей, который забирает Предмет у Дракона. Юноша относит его в свой дом, где он и превращается в красавицу-девушку — Женщину-Солнце, которая становится женой Юноши. Жена готовит яства и потчует мужа (или занимается ткачеством или другой хозяйственной деятельностью). Муж без причины бранит жену. Жена в обиде покидает дом мужа и уходит в море, возвращаясь в свое исходное состояние: она вновь оказывается в голове Матери-Черепахи[49].
Этот сюжет нам очень хорошо знаком в разных вариантах. Выше мы видели его вариант в истории о Чакчегоне и его супруге, которая ушла от мужа из-за нарушения договора. Согласно исследованиям Марианны Никитиной, круговорот превращения Женщины-Солнца от предмета на голове черепахи и трансформации к возвращению в состояние предмета — это есть путь Солнца. Каждый день, год за годом. Сначала Солнце только появляется: рождается в стадии предмета. Затем днем превращается в красавицу и выходит замуж. Вечером оно угасает, что можно связать с нарушениями супружеских отношений и разрывом. Ночь — пребывание Солнца в материнском лоне: смерть и рождение одновременно. Также этот путь можно проследить и во временах года: весной Солнце еще слабое, летом расцветает, осенью угасает, зимой совсем не греет.
И именно этот сюжет, путь изменения Солнца, был одним из основополагающих мифов в Силла, Пэкче, Когурё и Кая. А для нас важно, что, возможно, именно в Корее этот сюжет впервые был оформлен в подобной форме. Книга у Марианны Никитиной потрясающая, очень информативная. Поэтому, если вы хотите лучше разобраться в алгоритмах традиционных корейских мифов, адресую вас сразу к ней.
Обычные животные — олень, кабан, тигр — на корейских петроглифах тоже имеют некоторые собственные функции. Так, олени часто показаны динамично, в прыжке, в группах; их связывают и с охотой, и с образами изобилия / успеха промысла. Тигр, судя по силуэтам, уже тогда маркируется как главный хищник суши: фигуры крупнее, заметнее и чаще связаны с охотничьими сюжетами. Так формируется ранняя визуальная иерархия: море — за китами, суша — за оленями и тигром; человек стоит между ними, то как охотник, то как участник ритуала.
Совсем фантастических зверей (как, например, драконы) на петроглифах мы не найдем. Изображения очень привязаны к реальному животному миру побережья и гор. Но есть интересные переходные случаи. Те композиции, где черепахи как бы руководят движением китов, можно читать и как реалистическое наблюдение (миграция, сезонность), и как зарождающийся мифологический сюжет о животных-проводниках. А крупные киты, показанные вертикально с явным «выдохом» воды, выглядят почти как стилизованные тотемы: не просто добыча, а существа, с которыми община вступает в особые отношения через ритуал охоты.
Если смотреть шире — от петроглифов к последующей традиции, — видно, как постепенно складывается корейский бестиарий: от животных настоящих к волшебным. Так, на стенописях в погребальных комплексах Когурё появляются уже настоящие мифические звери — духи четырех сторон света.
Сасин — духи четырех сторон света
Термин сасин дословно переводится как «четыре духа». Означает он четырех духов-хранителей: синего или зеленого (иногда говорят «лазурного») дракона, белого тигра, красную птицу (иногда переводят как «феникс»), а также черную черепаху, обвитую змеей (иногда переводят как «черный страж»). Они связаны с четырьмя временами года, сторонами света и многим-многим другим. Для того чтобы лучше понимать корейскую культуру и литературу, желательно выучить и сасин, и их соотнесения с цветом, пространством и временем.
У центра своего животного нет, потому что центр — это как раз идеальное положение мёндан в пространстве. В гробницах мёндан — это положение тела относительно четырех духов. В ритуальных же практиках пятый участник может присутствовать (например, в танце Чхоёна, о чем мы поговорим далее).
Четырех духов-хранителей мы встречаем в гробницах Когурё. Поначалу, в ранних росписях IV–V веков, преобладают сцены быта и небесные мотивы: Солнце, Луна, созвездия. Но примерно с конца VI — начала VII века появляются четыре духа-хранителя и сразу занимают целые стены. На потолках гробниц изображались звезды, Солнце и Луна, бессмертные, фантастические птицы и облака — все создавало некоторое абсолютное гармоничное пространство, куда попадал умерший. Кстати, в Национальном музее Кореи в Сеуле есть зал, который воспроизводит изображение духов в гробнице Когурё. Маленькая комната в серых оттенках, на стенах которой — огромные мифические хранители. Всякий раз, как я прихожу туда, ощущаю свою человеческую маленькость по сравнению с изображенными духами. Это потрясающее ощущение.
Копия надгробной росписи Когурё с изображением дракона в Национальном музее Кореи.
National Museum of Korea
Позднее, в период Корё или Чосон, мы находим четырех животных как знаки сторон света (например, на флагах построения во время военных действий) в декоративном искусстве и литературе. Со сторонами света и животными могли быть связаны определенные ритуалы: например, южная сторона считалась в Сеуле огненной именно из-за птицы-чуджак и ее желания взмахнуть крыльями и расцвести всеми красками. В современной культуре четыре духа-хранителя могут упоминаться в комиксах-манхва, играх и сериалах как готовая система кланов или классов.
Отмечу, что все четыре духа-хранителя равны. Но если мы посмотрим на противостояние дракона и тигра в шаманской традиции, то увидим, что дракон будет ассоциироваться с водной стихией, а тигр — с горной. Кроме того, дракон будет восприниматься как более позитивное существо, а тигр — как более враждебное. Поэтому в пространстве, когда хранители-сасин были связаны с идеями пхунсу чири соль, восточную гору-дракона следовало выбирать такой, чтобы она была крупнее горы-тигра на западе.
Животные у захоронений королей-ванов и императоров
Продолжая говорить о каменных животных, наделенных мистической силой, нельзя не упомянуть статуи у захоронений корейской аристократии. Хотя эти статуи и интересны сами по себе, для любования они не предназначены. Это символы статуса, а также система символической защиты усопшего.
Если неподалеку от гробниц периода Силла и Объединенного Силла мы можем найти разве что огромных черепах, держащих на себе каменные прямоугольники с текстами, повествующими о захоронении, то, начиная с Корё, все усложняется. Черепахи, правда, сохраняются, потому что куда мы без черепах, они великолепны и основа основ.
Каменный гроб, украшенный изображениями четырех божеств-хранителей сасин: лазурного дракона, белого тигра, красной птицы и черной черепахи, обвитой змеей
National Museum of Korea
Так вот, именно в период Корё и Чосон формируется представление об аллее каменных зверей, которая ведет к захоронению или комплексу захоронений. Подобная практика восходит к китайской погребальной традиции, но при этом имеет собственную корейскую специфику. Меньше животных экзотичных, больше привычных и родных. Кроме того, в Китае высший правитель — это император, а в Корее — король-ван, и он на ступеньку ниже[50]. Поэтому декор королевских захоронений никак не мог полностью копировать имперский.
Три самых популярных и частых — животные-хранители соксу, которых мы можем встретить у королевских захоронений периода Корё и Чосон: каменный конь сонма (сок-ма), каменный тигр сокхо и каменная овца / каменный баран согян (сок-ян). Первый слог названий «сок» означает «камень», а второй — непосредственно животное.
Каменный конь обычно стоит позади пары каменных чиновников (гражданского и военного), напротив захоронения — справа и слева. Единственный король Чосона без военных чиновников — это Танджон (1441–1457, правил 1455–1457), у захоронения которого стоят только гражданские чиновники, но с лошадьми — в любом случае. Функция каменной лошади — служение. В загробном мире правитель не мыслится без коня и без слуг, готовых явиться в любой момент.
Каменный тигр и каменная овца обычно противоположны друг другу. Тигр ассоциируется с движением, силой. Овца же — с мягкостью и умиротворением, жертвенной чистотой и кротостью. Иными словами, это олицетворение баланса инь и ян (по-корейски — ым и ян).
Эти три каменных животных — традиционный бестиарий у королевских захоронений, но есть и исключения. Например, около захоронения Конъян-вана есть каменная статуя собаки, в честь его любимого домашнего животного. Также археологи предполагают, что в период Корё и по большей части ранее у захоронений аристократии могли ставить и каменные фигуры животных зодиакального круга или животных-сасин. Но позже подобная практика исчезает.
Королевские захоронения Ыйрын. Здесь находятся могилы вана Кёнджона (1688–1724, правил 1720–1724) и его второй жены Соный-ванху (1705–1730).
photo_jeongh / Shutterstock
После провозглашения корейской империи Тэхан чегук в 1897 году набор каменных животных у захоронений правителей заметно меняется: к классической триаде (тигр, овца, конь) добавляются экзотические и мифические существа, подчеркивающие имперский статус и связь с широкой восточноазиатской традицией. Подобное мы можем видеть, например, у захоронений императора Коджона и его сына Сунджона.
Какие же животные в ХХ веке заботятся о покое императоров Кореи? Верблюды, львы, слоны, кирин (китайский цилинь) и мифические львоподобные хэчхи[51]. Эти животные стоят попарно, по обе стороны дороги духа, перед захоронением-курганом, и очевидно отсылают к китайским императорским некрополям Мин — Цин. При этом традиционный бестиарий сохраняется. Тигры, овцы и лошади стоят рядом с захоронениями, в так называемом внутреннем поясе. А снаружи, вдоль дороги, во внешнем поясе, уже представлены имперские экзотические звери, для которых Корейский полуостров родиной не является. Так, при помощи каменных изваяний животных императоры Кореи демонстрировали свою власть и свой статус.
Одомашнивание животных на Корейском полуострове началось задолго до нашей эры. Среди первых животных были собаки, свиньи, крупный рогатый скот и куры. В целом можно говорить о том, что для корейского сельского хозяйства характерен фокус на рогатом скоте как на тягловых животных. Лошади и появляются позднее, и используются чаще аристократией. Кроме того, выращивали овец и коз. Представление о домашнем животном, которое просто есть для радости и заботы о нем, широко распространяется только с конца ХХ века.
Животные часто упоминаются в мифах и легендах, развлекательных историях, а также встречаются в искусстве Кореи и современном кинематографе и мультипликации. Так, благодаря оскароносному мультфильму «Кей-поп-охотницы на демонов», ряды домашних животных пополнили тигр и сорока — и как мы увидим далее, их образ взят не с пустого места! И все же начнем нашу беседу о братьях наших меньших мы с более классических образов, а именно… с кошек!
Памятник кошкам
Удивительно, но факт: в Корее есть средневековый памятник кошкам! Находится он у храма Санвонса в горах Одэсан. И это не просто скульптурное изображение любимого питомца мирян, а самая настоящая часть придворной легенды, которой уже больше пяти веков. Пару каменных кошек установили в XV веке, во времена короля Седжо (1455–1468). Он пришел к власти в результате переворота, низложив предыдущего вана — своего племянника — и потом казнив его (о чем есть немало корейских фильмов, в том числе недавний «Королевский страж» (2026) или «Читающий лица» (2013)). При этом Седжо истово верил в буддизм, совершал паломничества по храмам и старался приучить к этому всю семью.
Кошки. Художник Чо Джиун (1637–1691).
National Museum of Korea
Особое место в его жизни занимал храм Вольджонса и вся горная округa Одэсан. Источники и поздние легенды утверждают, что Седжо тяжело болел кожным заболеванием: на теле появлялись болезненные гнойники, от которых он страдал годами. Рядом с Вольджонса находились горячие источники, и купания в них приносили королю заметное облегчение. В одном из преданий рассказывают, что однажды больного государя в этих местах навестил бодхисатва мудрости Манджушри, явившийся в образе мальчика. Он помог королю — то ли намазав его спину целебной водой, то ли просто вымыв ее, — а затем они обменялись обетом молчания: Седжо не станет рассказывать, что видел Манджушри, а бодхисаттва, что видел короля. В самом Вольджонса до сих пор показывают одежду, приписываемую Седжо: изнанка в пятнах и подтеках — напоминание о его болезни и обрядах очищения (и об этом тоже есть фильм — комедия «Лицедеи» (2019)).
Неподалеку от Вольджонса, глубже в горах, стоит храм Санвонса. Во время паломничеств на Одэсан Седжо обычно заходил и туда: маршрут «горячие источники — Вольджонса — Санвонса» стал для него привычным. И вот однажды, рассказывает популярная легенда, король, уже искупавшийся и чувствовавший себя лучше, подходил к храму, когда прямо у входа в его одежды вцепился кот. Животное настойчиво тянуло короля назад, мяукало и мешало идти дальше. К нему присоединились другие коты, которые явно пытались что-то показать. Седжо был человеком суеверным и внимательным к знакам, поэтому распорядился сначала послать вперед стражу. Коты, будто понимая задачу, повели охранников к одной из построек. Там, под ступенями или за храмовой статуей (варианты отличаются), нашли наемников, которые готовили покушение на короля. Заговор сорвался.
В благодарность за спасенную жизнь Седжо разрешил держать кошек дома и повелел воздвигнуть каменные статуи в виде котов-спасителей. Они должны были увековечить память о животных, которые увидели опасность раньше людей. Эти фигуры стоят у Санвонса и сегодня, став частью местного ландшафта и туристической мифологии: кто-то воспринимает их как защитников храма, кто-то — как символ внимательности к знакам судьбы.
Собаки
В традиционной корейской культуре собаки обычно представлялись как хранители и защитники. Редкая порода сапсари (она же сапсаль, сапсальгэ) даже входит в список Природных достояний Республики Корея под номером 368, поскольку, как считается, эти собаки еще тысячелетия назад помогали изгонять злых духов. Дословно ее корейское название сапсальгэ означает «собака, которая прогоняет призраков и неудачи». Корейцы датируют распространение сапсари в семьях аристократии уже в период Силла-Корё, но доподлинно это трудно подтвердить из-за отсутствия упоминаний в источниках. И да, хотя существует много шуток на тему собак как продуктов питания в Корее (и, как кореевед, я могу собрать уже коллекцию), но сапсари не предназначались для питания. Это именно собаки, которые охраняли дом. А вот в Колониальный период численность сапсари значительно уменьшилась и собаки были почти все истреблены.
Выше я упоминала, что около могилы Конъян-вана из Корё стоит каменная статуя его собаки. Эта собака была сапсари, и вот какая есть о ней местная легенда.
В конце XIV века правители Корё уже не были самостоятельны. В прошлой главе мы как раз говорили о приходе к власти Ли Сонге. Сначала он низложил У-вана, затем его сына Чхан-вана, а после посадил на престол Конъян-вана, который был правителем-марионеткой — удобной фигурой, выполняющей то, что от нее ждут, и своего голоса не имеющей. Учитывая, что в дальнейшем практически со всем королевским кланом Ван Ли Сонге расправился, позиция короля-соглашателя выглядела безопасной. Но, конечно, только пока Конъян-ван был Ли Сонге нужен.
Свержение было скорее формальным. В чем бы Конъян-вана ни обвиняли, все на самом деле было предрешено задолго до обозначенного дня. Он провел все требуемые реформы, расчистил приход к власти новой династии и новых групп аристократии. Он все сделал и больше был не нужен. Справедливо опасаясь за свою жизнь, свергнутый король бежал из столицы и какое-то время скрывался в районе нынешнего города Коян. По легенде, местный монах тайно приносил ему еду в горный павильон, поэтому окрестности стали называть Сиксари — «место кормления». Рядом с королем почти всегда была его собака — сероватый сапсари.
Далее легенды разнятся. По одной, Конъян-ван при очередном побеге не успевает взять с собой собаку, и сапсари ищет хозяина по запаху, чем невольно помогает преследователям. Когда короля уводят для казни, сапсари, словно ощущая свою вину, бросается в пруд перед горой и тонет. По другой версии, Конъян-ван взял собаку с собой, но когда преследователи вышли на их след, то нашли только собаку. Сапсари бегал около пруда и оглушительно лаял, а потом, как и в первой версии, бросился в воду. После чего военные осушили пруд и нашли на дне тела низложенных короля и королевы.
В любом случае верный пес умирает. И в честь преданного животного около захоронения короля и королевы до сих пор стоит каменная статуя собаки-сапсари.
Но не все собаки в Корее пользовались почетом. Были и мифические собаки, которые назывались пульгэ. Дословно — «огненные собаки». Они связаны с мифом об исчезновении Солнца и Луны — солнечных и лунных затмениях.
В подземном царстве Мрака, или Камак-нара, правил завистливый государь Хвагун, который ненавидел яркий свет небесных светил, ведь его страна утопала в вечной тьме. Чтобы погрузить весь мир во мрак, он выпускал своих верных слуг — огненных собак пульгэ (или хвагу). Огромные псы с пылающими пастями неслись по небу, пытаясь сожрать Солнце и Луну, и именно их атаки объясняли затмения — те жуткие моменты, когда день превращался в ночь.
Но пульгэ не были злы сами по себе, и нападения на Солнце и Луну совсем их не радовали. Солнце обжигало им пасти нестерпимым жаром, заставляя выть от боли и отступать. Луна, напротив, была холодной и скользкой — собаки хватали ее, но та ускользала, оставляя лишь временную тень. А на земле люди не дремали: они били в барабаны, гремели посудой, стреляли из луков и кричали во весь голос, отпугивая тварей. Шум помогал: светила вырывались, и небо снова сияло.
Этот миф, уходящий корнями в шаманские верования древних корейцев, превращал астрономическое явление в битву добра и тьмы. Затмения пугали как предвестие бед, но ритуалы спасения Солнца и Луны сплачивали общину. Хотя, конечно, собачек Хвагуна можно только пожалеть: не повезло им с хозяином.
Порода пульгэ в Корее — не миф. Пульгэ похожа на шпица, но у нее темно-бордовая шерсть и когти, янтарные нос и глаза. К 2012 году их оставалось всего двадцать во всей Республике Корея, и в настоящее время продолжается процесс по разведению и селекции пульгэ.
Лошади
Как мы видели в предыдущих главах, у лошадей периода Трех государств есть уникальный талант отыскивать яйца с младенцами. Некоторые из таких лошадей еще и летают (вспомним миф о Хёккосе).
А еще есть чхоллима. Чхоллима, чье название дословно можно перевести как «лошадь [на] тысячу ли» или «лошадь, [которая скачет] тысячу ли», имеет особое значение для современной северокорейской культурной традиции. Но мифологически она восходит китайскому образу цяньлима. В Корее под этим именем представляли себе крылатого или сверхбыстрого коня, который за один день может пересечь весь полуостров и которого невозможно оседлать обычному человеку: он слишком быстр, силен и свободолюбив. Во второй половине XX века образ получил вторую жизнь — уже в политическом контексте. В 1956–1958 годах, вскоре после корейской войны (1950–1953), Ким Ир Сен запустил в Северной Корее так называемое движение чхоллима. Идея была проста: как мифический конь преодолевает тысячу ли в день, так и народ должен работать со скоростью чхоллима, то есть сверхнормативно, совершая трудовые подвиги. Это движение продвигало идею трудовых соревнований, ударные бригады, лозунги о перевыполнении планов и мобилизацию всех внутренних резервов. С тех пор чхоллима прочно вошла в визуальный ряд КНДР. Самый известный памятник — статуя чхоллима в Пхеньяне: на высоком постаменте вздыбленный конь несет рабочего с документом партии и колхозницу со снопом риса, символизируя союз индустрии и сельского хозяйства, летящий вперед с невероятной скоростью.
Чхоллима упоминается в северокорейских песнях, лозунгах, слоганах. Так описывают невероятно талантливого человека, способного «одним скачком» продвинуться дальше других, или ситуацию, когда общество, войско или художник добиваются поразительно быстрых успехов. Для КНДР это особенно важно, чтобы подчеркнуть, что страна может добиться успехов за короткое время.
Cтатуя Чхоллима в Пхеньяне, КНДР.
Фото: Nicor, 2012. Источник: Wikimedia Commons, CC BY-SA 3.0
От лошадей настоящих и мистических перейдем к кукольным.
В корейских придворных обрядах эпохи Чосон существовал любопытный ритуальный предмет — бамбуковая лошадь. Под названием чуканма (竹鞍馬, буквально «бамбуковая оседланная лошадь») скрывался макет коня, сделанный из бамбукового каркаса и бумаги. Его использовали в государственных похоронных церемониях и поминальных ритуалах, когда нужно было символически сопроводить умершего правителя или высокопоставленного сановника в загробный мир. Существовало и близкое по форме, но иное по смыслу изделие — чуксанма (竹散馬, «бамбуковая расседланная лошадь»). Это тоже была условная бамбуково-бумажная лошадь, но уже без седла, что подчеркивало другой статус или стадию ритуала: в одних описаниях оседланная лошадь связана с достоинством и властью умершего, в других расседланная символизирует окончательное снятие земных обязанностей и званий.
После завершения церемонии такие лошади не хранились. Их обязательно сжигали: считалось, что именно в виде дыма, поднимающегося к небу, ритуальные предметы лучше всего достигают мира духов и могут сопровождать душу умершего. Подобная логика передачи в загробный мир через огонь и дым характерна для многих восточноазиатских культур: материальный макет на время нужен живым, а затем, будучи уничтоженным, он как бы переходит в распоряжение предков.
По корейскому средневековому этикету чиновник, проезжая мимо дома уважаемого конфуцианского ученого или посвященного ему святилища, обязан был слезть с коня и пройти этот участок пути пешком — так он демонстрировал почтение. Если же он сознательно не спешивался, а продолжал ехать верхом, это считывалось как тонкий, но очень понятный знак протеста. В обществе, где открытая критика могла стоить карьеры или жизни, подобные немые жесты становились частью политического языка.
Давайте посмотрим, как это работало, на примере Квон Гына (1352–1409) — одного из первых и наиболее влиятельных неоконфуцианцев раннего Чосона, который сыграл важную роль в идеологическом обосновании смены династии Корё на Чосон. Переход власти в 1392 году сопровождался заговором, казнями и радикальным переломом привычного мировоззрения, поэтому к тем философам, кто поддержал новый порядок, относились очень неоднозначно: их одновременно считали строителями новой эпохи и предателями старой династии.
Квон Гын выступал за легитимность новой власти и фактически отказался от верности дому Ван, который правил в Корё. Для части чиновников это было неприемлемо. Они не устраивали публичных демаршей, но, проезжая мимо дома Квон Гына или святилища в его честь, демонстративно не слезали с лошади. Так они показывали: да, внешне мы подчиняемся новому порядку, но этого человека не признаём. Напротив, те, кто уважал Квон Гына и соглашался с его ролью в обосновании династии Чосон, обязательно спешивались и тем самым встраивались в противоположный лагерь памяти.
Примечательно, что подобные ритуальные жесты могли жить дольше самих участников событий. Место, где жил или почитался философ, превращалось в своего рода тест на позицию: спешился или нет. И эта немая формула согласия и несогласия могла передаваться из поколения в поколение, делая политическую и моральную оценку людей прошлого частью повседневного движения по городу или дороге[52].
И еще одна история — не совсем мистическая, зато широко известная в Корее благодаря детской песенке. История о том, как хваран Ким Юсин неудачно съездил к возлюбленной.
Ким Юсин нам уже встречался в истории о проданном сне. В корейской литературе очень много разных историй о нем и его семье, поскольку явно он был незаурядной личностью и хорошим военачальником. Но среди историй о том, как он мог вдохновить своих подчиненных, сымитировав возвращение на небо упавшей звезды с помощью обычного лука и подожженной стрелы, или как он мог общаться с животными и понимать знаки природы, есть немало личных, и ниже — одна из них.
Была у Ким Юсина любимая девушка. Он не был на ней женат, и, говорят, была она и вовсе певичка. Любовь отвлекала Ким Юсина от военных сражений, потому что мысли все крутились вокруг очаровательной красавицы. Решил он с ней порвать, и, хоть тяжело это было им обоим, Ким Юсин оставался тверд и страдал на расстоянии.
Но однажды он выпил лишнего и заснул, сидя на лошади. А лошадь пошла привычным маршрутом к дому, где ей расчесывали гриву и вкусно кормили овсом. К дому красавицы. Едва девушка увидела Ким Юсина, как сбежала по ступеням и кинулась к возлюбленному. Но и Ким Юсин очнулся от своей дремоты и обнаружил себя посреди дома той, к кому ни в коем случае обещал не приезжать. Клялся-обещался, а вот он, нарушает все обеты. Разгневался Ким Юсин на себя и на лошадь, но сам он нужен еще был Силла, а вот лошадь, предательница, жизни была недостойна. Потому отрубил Ким Юсин ей голову одним ударом.
История умалчивает, как к этому отнеслась красавица, на чьих глазах и в чьем дворе была убита лошадь. И как дальше до своего дома добирался Ким Юсин.
Овцы, козы и бараны
Как таковых мифов именно об овцах нет, но они тем не менее были важны для корейских ритуалов, поэтому обойти их стороной никак нельзя. Овец на Корейском полуострове держать сложно: не тот климат, не те пастбища, да и с болезнями у них здесь исторически все было плохо. Считается, что впервые овцы появились в Корее в период Корё, когда их завезли из государства Цзинь. В хрониках Корё и Чосона время от времени мелькают упоминания о стадах, но эпидемии постоянно косили животных, поэтому ни крупного поголовья, ни устойчивой «овечьей экономики» здесь не сложилось. Тем не менее овцы постепенно вошли в культурное воображение: известны и ткани с их изображениями, и редкие описания живых животных.
Особенно активно овец разводили в период подчинения Корё монгольской династии Юань (XIII–XIV века). Лучшими условиями отличался остров Чеджудо — теплый, зеленый, относительно безопасный. Там существовали крупные пастбища, где содержали завезенных монголами лошадей и овец. Но даже так овцы не стали привычным продуктом корейской кухни. В Позднем Чосоне баранина была скорее дворцовой редкостью и шла в основном на ритуальные жертвоприношения при дворе, а не на повседневный стол.
Китайский селадон в форме овцы.
National Museum of Korea
Причина особого отношения к овце — не только в хозяйстве, но и в символике иероглифа. Слово «овца» записывается иероглифом 羊 (кор. ян) — тем же звуком, что и ян в паре «ым — ян» (кит. инь — ян). Ян ассоциируется с солнцем, теплом, активностью, жизненной силой, поэтому овца в восточноазиатской традиции воспринималась как благой светлый зверь и подходящая жертва в важных обрядах. Отсюда ее особый статус в ритуалах: мясо считалось несущим янскую энергию и подходило не всем. В медицинских трактатах Позднего Чосона баранина описывается как «мясо ян», то есть продукт, усиливающий огненную, активную составляющую организма. Его рекомендовали взрослым мужчинам при недостатке жизненной силы: от сексуальных проблем и преждевременного старения до общего истощения и некоторых хронических заболеваний. Женщинам и детям такое мясо обычно не советовали: считалось, что избыток ян нарушит внутреннюю гармонию. Исключение делали для рожениц: сразу после родов им, напротив, рекомендовалось восполнить утерянный ян, и баранина считалась одним из возможных средств.
Интересно, что многие корейцы традиционно не различали овец и коз: обоих животных называли одинаково и представляли как нечто вроде вариантов одной и той же живности. Известный мыслитель Чон Ягъён (Тасан, 1762–1836) в начале XIX века прямо писал, что «овец в Чосоне нет, есть только черные овцы», — и под черными он имел в виду обычных коз. Директор Национального музея фольклора Кореи Чон Чинги уже в наши дни объяснял: до XX века овцами в текстах часто называли либо коз, либо длиннохвостых горалов — диких горных парнокопытных, внешне отдаленно напоминающих овцу. Поэтому, встречая в старом документе овцу или барана, историк никогда не может быть до конца уверен, о ком именно идет речь.
Для придворных ритуалов овец все равно требовалось много. Известно, что в конце XIX века король (с 1987 года — император) Коджон регулярно отправлял корабли в Китай за овцами и бараниной: собственных поголовий хронически не хватало. В 1880-х годах он даже обращался к американскому представителю в Сеуле с вопросом, нельзя ли найти фермера из США, который взялся бы наладить в Корее разведение овец, крупного рогатого скота и производство масла и сыра, предлагая оплатить проезд и весьма высокую по тем временам зарплату в 150 долларов в месяц.
Поэтому овца в корейской культуре — это интересный парадокс: с одной стороны, она наделена высоким символическим статусом (янское животное, связанное с добродетелью и благополучием), но в реальной жизни до XX века оставалась редкой и плохо приспособленной гостьей, которую то почитали на алтарях, то безуспешно пытались приучить к местным условиям. А около могильников мы можем увидеть сок-ян (согян) — каменные изображения овец, которые должны были отгонять злых духов и защищать душу покойного.
Львы
В известном клипе Big Bang «Fantastic Baby» в кадре появляется традиционный ритуальный танец льва. Почему же? Да и с чего бы корейцам создавать танец в честь существа, которое на Корейском полуострове и не бегало никогда? Да и не похожи два коричневых длинношерстных существа с улыбчивыми мордами на хищников. Все дело в том, что танец льва создан не для почитания этого грозного животного. Его задача — отпугнуть злых духов и вернуть в мир гармонию. Полный постапокалиптики клип, в котором герои в белых противогазах борются с угнетателями, как раз заканчивается возвращением гармонии, а потому присутствие львов вполне логично. Поэтому поговорим мы сейчас именно о львах в Корее и о существах, которые похожи на львов, хотя ими и не являются.
Образ льва вошел в корейскую культуру через буддизм и китайскую традицию. Он символизирует силу, мудрость и защиту. Это индийский образ льва как царя зверей и метафора Будды: его проповедь сравнивают с львиным рыком, от которого разбегаются злые духи. В храмовой скульптуре львы стоят у входа или у пагод, охраняют святилище и подчеркивают тем самым величие учения. Иногда львы стоят не по одному, а парой — с открытой и закрытой пастью, как знак начала и конца, рождения и завершения пути.
Хэчхи около дворца Кёнбоккун.
Фото: Mobius6, 2019. Источник: Wikimedia Commons, CC BY-SA 4.0
Есть и «народный» лев — тот, который выходит на улицу во время зимних обрядов. В традиции пукчхон саджа норым (танец (или игрища) львов из Пукчхона) артисты надевают массивную львиную маску и в лунный Новый год ходят по домам, исполняя шумный танец. Считалось, что такой лев выгоняет злых духов, приносит мир и удачу. А уж если на спину льва залезал ребенок, то родители могли радостно выдохнуть: все болезни, от простуды до оспы, малыша минуют. Здесь лев уже предстает как буддийско-китайский лев-хранитель и одновременно дух-защитник из шаманских практик.
Словом, лев — это существо чудесное и великое. Может что-либо быть еще замечательнее? Лучше львов могут быть только симбиотические львоподобные существа, как, например, хэчхи или хэтхэ. В корейской культуре они появляются из китайской мифологической традиции. Это удивительные звери с львиным телом, покрытым чешуей или густым темным мехом, и на лбу у них, словно прочего недостаточно для величия, есть еще здоровенный рог.
Согласно легендам, хэчхи безошибочно распознает правду и ложь, кусает злодеев и охраняет государство от бедствий, особенно пожаров. Поэтому часто каменных хэчхи ставили у дворцов и ворот: считалось, что так хэчхи усмиряют опасную огненную энергию. Сегодня стилизованный хэчхи — официальный маскот Сеула, так что львоподобный дух-страж незаметно мигрировал из мифологии в городской брендинг.
О хэчхи как о символе Сеула на сайте мэрии Сеула
Хэчхи — это символ Сеула, который отражает исторические традиции и уникальный культурный образ города, вселяя надежду и мечты в его жителей. Словарное определение хэчхи — «мифическое существо, различающее добро и зло, правильное и неправильное». Это словарный термин для более распространенного хэтхэ. Помимо того что хэчхи ценит праведность, он считается также божественным существом, защищающим людей от огня и других стихийных бедствий. Также хэчхи является хранителем Сеула, который блокирует все виды негативной энергии и приносит удачу и счастье.
В декоративном искусстве львы и львоподобные существа обозначают власть, статус и защиту. На них «навешивают» сразу несколько смыслов: буддийскую святость, аристократическое достоинство, способность судить и карать, а также банальную, но важную функцию защитника от огня и нечистой силы. В результате в корейском воображении лев редко живет сам по себе — чаще он превращается в особого духа-стража, который одновременно немного зверь, немного судья и немного домашний талисман, охраняющий ворота, дворец или целый город.
Есть о львах еще забавная история из «Исторических записей Трех государств», которая датируется VII веком. Наш главный герой — полководец Ким Исабу из Силла. Он отправился завоевывать государство Усангук, что можно соотнести с территорией современного острова Уллындо и острова Токто.
Как писал Ким Бусик, автор «Исторических записей Трех государств», жители Усангука считались воинственными и упрямыми, и просто так сдаваться они были не намерены. Но Исабу (которого все так и зовут по имени) был тоже человеком непростым. Он придумал очень бюджетную хитрость: велел изготовить много деревянных львов, которых погрузил на военные корабли. На подходе к острову львов выставили на палубе, и издалека они выглядели как живые. Жителям Усангука передали, что если они не сдадутся, то свирепые хищники ринутся на берег и разорвут всех без пощады.
Жители испугались. Не столько потому, что верили в угрозу, сколько потому, что никогда не видели львов, лишь слышали легенды, слухи и страшные истории. А потому вид гигантских фигур на корабле, да еще и в сопровождении войска, вполне казался убедительным. Так Усангук капитулировал без боя, а Исабу внезапно освоил тактику информационной манипуляции.
Эта история примечательна еще тем, что действие ее разворачивается в районе островов Уллындо — Токто. Токто сейчас — спорная территория с Японией. Вернее, корейцы твердо убеждены, что это их земля, а японцы — что земля их и называется Такэсима. Все дело в том, что этот крохотный архипелаг стал известен в обоих государствах в начале ХХ века, и каждая из стран считала его своим (потому что на тот момент он был необитаем, да и сейчас там живут южнокорейцы только для охраны маяка). В документах Японии Такэсима фигурирует с 1905 года как часть империи. А как часть Корейской империи Токто упоминается в 1900 году, причем в российских документах. По окончании Второй мировой войны Япония должна была вернуть земли своим колониям, и Япония вернула Корее все, что считала корейским. А вот статус Токто / Такэсима прописан нигде не был, и по сей день спор продолжается. Поэтому для корейцев тем более важно, что Исабу еще в VII веке в тех краях плавал и покорял земли.
Надпись «Токто принадлежит Корее» на ремонтной мастерской в Сеуле, 2024.
Фотография Н. Чесноковой
Сороки
В корейской культуре сорока — одна из самых разговорчивых птиц: она постоянно появляется в сказках, картинах и приметах как вестница, посредник и чуть-чуть трикстер. Почти во всех контекстах это прежде всего птица хороших новостей, но ее роль и оттенки значения меняются в зависимости от сюжета.
В народной традиции ее считают вестником удачи, и с ней связано немало примет. Например, если сорока утром кричит рядом с домом, то в скором времени прибудут гости. А если у ребенка выпадал зуб, то родственники советовали бросить его на крышу и сказать заветные слова: «Сорока, сорока, старый зуб тебе — новый мне!»
Восточный Новый год, в отличие от привычной нам середины зимы, связан с наступлением весны и происходит в январе или феврале — каждый год по-разному в зависимости от лунного календаря. Сорока — предвестник весны, поэтому ночь накануне лунного Нового года называли часто сорочьей, а детскую новогоднюю одежду — сорочьим нарядом.
В начале года также в домах могли вешать изображение сороки и тигра вместе — народные картины минхва с сюжетом ккачхи-хорани, что дословно так и переводится — «сорока-тигр»[53]. Тигр здесь — обозначение весны, поскольку в восточном зодиакальном цикле ему соответствует третий месяц — как раз начало весны.
Но ккачхи-хорани также могут отсылать нас к сатирическому противостоянию аристократии-янбан, которую символизирует тигр, и простого народа, олицетворяемого сорокой. В таких сюжетах тигр изображается крупным, часто комично растерянным или глуповатым, а сорока, напротив, маленькая, живая, и в чертах ее видны сообразительность и насмешка. Кстати, похожий момент мы видим как раз в мультфильме «Кей-поп-охотницы на демонов».
Ккачхи-хорани.
National Folk Museum of Korea
Самая популярная история о сороках — это романтическая драма о Волопасе и Ткачихе.
Давным-давно жили Ткачиха и Волопас. Ткачиха была внучкой Небесного владыки. Усердная и талантливая, как и все в ее семье, она ткала для духов и божеств, и благодаря ее трудам весь мир был упорядочен единым узором. Волопас же заботился о небесных коровах и следил, чтобы стада не разбредались кто куда.
Небесный владыка решил, что Волопас станет отличным мужем для его внучки, и устроил брак. И вот тут-то и оказалось, что Небесный владыка не учел самое важное: любовь оказалась для молодых важнее долга. В мире людей это медовый месяц, в мире древних богов — отлынивание от прямых обязанностей. Не ткет Ткачиха — и у божеств нет новой одежды, а узоры мира провисают и блекнут. Не следит за стадами Волопас — и небесные коровы бродят где угодно и жуют то, что жевать им нельзя. Например, тыквенные поля из другого мифа о братьях.
И что Небесный владыка? Гневается и создает развод и раздельное проживание. Между Ткачихой и Волопасом он проливает широкую Небесную реку — Млечный Путь — и требует от молодых вернуться к работе. Грустят и тоскуют несчастные влюбленные, а сделать ничего не могут. Работают, как прежде, и только глядят друг на друга через реку.
Следил за Ткачихой и Волопасом Небесный владыка и думал, как быть. Позволить им видеться — так дела все опять встанут, весь порядок нарушится. А не позволить и удерживать вдали друг от друга — так страдают оба и работают вполсилы. И пришел Небесный владыка к компромиссу. Он позволил Ткачихе и Волопасу видеться, но только один раз в году, в седьмой день седьмого лунного месяца.
Но как быть? Нет моста через Небесную реку! И раз в год, седьмого числа седьмого месяца, слетаются сороки и вороны и делают через Небесную реку мост из своих тел. По этому мосту и идут Ткачиха и Волопас навстречу друг другу. Мост так и называется — Вороний (Оджаккё). А если вы присмотритесь, то увидите на головах ворон и сорок светлые перья или даже проплешины — это стерлись перья под ногами небесных влюбленных.
Эта печальная история о любви связана с праздником седьмого числа седьмого лунного месяца — чхильсок. Если на чхильсок идет дождь, то это слезы радости от встречи и печали из-за скорого расставания Ткачихи и Волопаса. Также эта история встроена в астрономию: Ткачиха и Волопас — это реальные звезды по разным сторонам Млечного Пути, Вега и Альтаир. А еще у нее есть суровая мораль: любовь мешает работе, а долг важнее любви.
Если вернуться к сороке, то ее можно считать вестником — чаще добрым, но могут быть исключения. Также сорока — символ порога: мост между влюбленными, временной мост между зимой и весной, старым и новым годами.
Соколиный камень, или Что общего у сокола и молока?
Возможно, вы знаете героя-адмирала Ли Сунсина (1545–1598), который не проиграл ни одной битвы во время корейско-японской Имджинской войны (1592–1598)? Перефразируя цитату из известного мультфильма, Ли Сунсин — адмирал и памятник в центре Сеула, а еще создатель особых корейских кораблей-черепах кобуксон. Но речь пойдет не о нем, а о его сыне.
В XVII веке в горах около Сеула строили крепость. Она называется «горная крепость Намхан», или по-корейски Намхансансон. Одним из ответственных за работы был генерал Ли Хве (1567–1625) — сын Ли Сунсина. По характеру он был человек упрямый, педантичный и, как говорят легенды, почти болезненно честный. Ему поручили самый сложный участок на юго-восточном склоне: камень за камнем он проверял кладку, заставлял переделывать криво уложенные блоки и не позволял строителям идти короткими путями. В результате стены там вышли образцовыми, но сроки и бюджет — наоборот: работы затянулись, денег ушло больше, чем планировалось, и этим воспользовались завистники при дворе (из-за успехов Ли Сунсина таковых было немало).
Ли Хве обвинили в растрате: якобы он задержал стройку, наживался на поставках и использовал государственные средства в личных целях. Чиновники, которым нужен был козел отпущения, охотно поверили доносам, и дело закончилось приговором. Так как речь шла о невыполнении долга перед государством, наказание было назначено одно из наиболее тяжелых — обезглавливание. В качестве места для казни выбрали пространство перед командной башней там же, у крепости. И дальше начинается удивительная история. Согласно легендам, Ли Хве в этот момент сохраняет спокойствие и твердо заявляет присутствующим, что Небо все видит и знает, и, если после его смерти не случится ничего необычного, значит, он действительно виновен, но, если будет знак свыше, это станет доказательством его невиновности.
Площадь замерла. И тут, когда меч палача опустился на шею Ли Хве, случилось то самое удивительное. По одной версии, из шеи вылетел сокол с будто бы изуродованными крыльями и устремился к западному склону крепости. По другой версии, сокол спикировал с неба и сел на камень у помоста палача, пронзительно крича. Когда люди начали приближаться, он взлетел в небо и исчез. Остался только камень со следами когтей, который назвали «соколиный камень» и стали считать местом, где проявился дух несправедливо убитого генерала.
Позднее люди еще раз осмотрели ту часть стены, за которую отвечал Ли Хве, и убедились, что злоупотреблений не было и именно там крепость сложена особенно надежно, без щелей и отклонений. Но голову генералу назад уже было не поставить. Поэтому для местных жителей он стал духом-защитником несправедливо оговоренных, его стали называть духом великого короля-сокола (мэдэван-син). В его честь построили святилище внутри крепости и в Сеуле. Позднее стали появляться картины с Ли Хве в воинских доспехах, но это шаманские картины, и Ли Хве представлен как дух-защитник в окружении своей семьи — тоже шаманских духов. Сейчас одна из картин передана в Музей шаманизма в Сеуле.
Но что интересно, мотив «если вы меня убьете, то увидите чудо» в корейской культуре уже был ранее в истории о принятии буддизма в Силла, в VI веке. Героя звали Ичхадон.
Согласно «Оставшимся сведениям о Трех государствах», буддизм уже какое-то время присутствовал при дворе, но встречал ожесточенное сопротивление аристократии и сторонников местных культов, и король Попхын не мог официально объявить его государственной религией. Тогда Ичхадон — не просто буддийский монах, а представитель аристократии! — предложил пожертвовать собой ради буддизма. Ван Попхын, которому принятие буддизма помогало в укреплении власти, конечно же, согласился. Но хочется верить, хотя бы пытался отговорить.
Что произошло? Ичхадон и поддерживающие его буддисты начали строить храм в священном лесу Керим в Силла — том самом, где нашли Хёккосе и Арён. И мало того что храмы не строят абы где, так в священном лесу делать это точно не следует. Ичхадона поймали, решили наказать по всей строгости — отрубить голову. И, как считается, перед смертью Ичхадон сказал, что если буддизм — истинная религия, то сейчас произойдет чудо.
И чудо произошло: когда Ичхадону отсекли голову, вместо крови из шеи фонтаном брызнуло белое «молоко», земля задрожала, солнце померкло, а на небе появились необычные знаки. Придворные истолковали это как прямое вмешательство высших сил, признали невиновность Ичхадона и правоту буддизма, после чего Попхын смог официально утвердить буддизм в качестве легальной, а затем и фактически государственной религии. В память о событии был основан храм Хыннёнса.
В научной перспективе этот сюжет рассматривают как идеологический миф, созданный задним числом для оправдания и сакрализации перехода Силла к буддийской модели государства: он объясняет, почему чужая религия вдруг получает высший статус, и одновременно превращает политическое решение элиты в результат чудесного знамения и добровольной жертвы святого. Но обратите внимание, как он похож на историю о Ли Хве! Абсолютно шаманскую.
Сансин
Одними из самых популярных сюжетов в корейской мифологии являются истории о горах или о духах, которые там обитают. Ключевым горным духом считается сансин — иногда его называют еще сангун, «правитель гор». Скорее всего, это один из самых древних духов, который возник еще в первобытный период. Что неудивительно, учитывая гористый ландшафт Корейского полуострова. Сансин, кстати, поэтому почти не представлен в сюжетах острова Чеджудо, где главным героем становится море и все, что с ним связано. Дух гор — дух материковой Кореи.
Картина с духом Сансин в действующем буддийском храме, 2018.
Фотография Н. Чесноковой
В период до середины Корё он, скорее всего, был не один на всю страну, а свой у каждой горы. Скорее всего, это был местный защитник. Но в «Оставшихся сведениях о Трех государствах» мы уже видим, что горным духом становится Тангун, а значит, он уже защитник всей страны, независимо от региона.
Спутником горного духа является тигр. Иногда сам горный дух путешествует на тигре, либо превращается в тигра, либо отправляет тигра в качестве посредника. Хотя сансин — дух очень старый и небуддийского происхождения, во многих корейских буддийских храмах можно найти кумирни в его честь.
Трехлапая ворона и лунный заяц
В корейской традиции трехлапая ворона самджого и лунный заяц тальтхокки — это два зеркальных образа Солнца и Луны: птица в Солнце и зверек в лунном диске. Они соединяют мифологию, астрономию и государственную символику. Образы популярны не только в Корее, но и в других мировых культурных традициях. С большой вероятностью оба животных пришли в корейскую культуру из Китая.
Начнем с птички.
Обычно, когда вспоминаем трехлапую ворону, следом думаем о Когурё (не спорю, кто-то может подумать о Китае, а кто-то о Чернобыле или генной модификации). Именно в Когурё трехлапая ворона — это, по-видимому, главный солярный символ. Его изображают внутри солнечного диска на стенах гробниц и на флагах. Это явно указывает, что образ напрямую связан с правлением и властью, а также культом Солнца. При этом в культуре Когурё парное представление о вороне и «ком-то на Луне» достаточно устойчиво. Разве что это может быть не заяц, а черепаха или жаба.
Исследователи объясняют три ноги как триединство «небо — земля — человек» и три времени «прошлое — настоящее — будущее». Но также можно говорить о сверхсовершенстве — птице, которая своим внешним видом превосходит любое живое существо.
В настоящее время трехлапая ворона встречается часто в символике, при этом не только в реконструкции знамен периода Когурё или в исторических сериалах. Эффектная птица часто появляется на логотипах, например на эмблеме футбольного клуба «Чонбук Хёндэ Моторс» (Jeonbuk Hyundai Motors). Или на украшениях — серьгах или кольцах. Еще с трехлапой вороной часто можно увидеть кулоны или броши, а также корейские сувенирные закладки из золота.
А что же с зайчиком? Или он все же черепаха или жаба? (Я вам по секрету скажу: зайцы еще бывают тиграми, но об этом в другой раз.)
Украшение для веера с изображением зайца, который толчет в ступке эликсир бессмертия.
National Folk Museum of Korea
Лунный заяц по-корейски называется тальтхокки, что означает «Лунозаяц». Он связан с Луной, урожаем и долголетием. Есть несколько вариантов объяснения действий зайца. Во-первых, он толчет зерно, превращая его в пищу. Во-вторых, он готовит эликсир бессмертия. Есть и популярная легенда о зайце из буддийской традиции. Якобы некоторое божество, в разных версиях разное, просит животных поделиться пищей. И заяц, у которого ничего не было, бросился в огонь сам, принося себя в жертву. Божество, которое не ожидало такой самоотверженности, переносит зайца на Луну, чтобы его подвиг не был забыт. Ну или чтобы зайцы не творили еще каких-нибудь бед, пытаясь угодить всем и вся. Мы же и сейчас знаем, что зайцы — это не только ценный мех, как бы кровожадно это ни звучало.
В Корее лунный заяц связан с праздником урожая чхусок и первым полнолунием года — чонволь тэборым. В эти дни люди смотрели на полную луну и загадывали желания о достатке и долголетии. Кроме того, заяц — труженик, поэтому всегда был популярен у простого народа.
Образ лунного зайца широко используется в детских книгах, анимации, праздниках, иногда — в дизайне сладостей и подарков. Например, на русском языке есть современная детская книга «Лунный сорбет» корейской писательницы Пэк Хина в переводе Екатерины Похолковой и Ивана Сиротина. И зайцы там снова страдают: их Луна растаяла. Несчастные существа эти лунные зайцы: либо жить и постоянно работать, либо не работать, потому что жить негде. Вот так вот задумаешься — практически метафора человеческих будней.
Но вернемся к солнечной и лунной паре. Трехлапая ворона и лунный заяц в корейской мифологии образуют пару. И пусть в Когурё первоначально вместо зайца действительно была жаба или черепаха, позднее их хладный образ канул в Лету.
Трехлапая ворона — это солнечный символ, светлое начало, власть, военный потенциал.
Лунный заяц — это лунный символ, темное начало, урожай, забота о людях, долголетие и мир.
Драконы
В корейском языке есть пословица «Дракон поднимается из ручья» (кэчхон-есо ён-и нанда) — так говорят о человеке, который вышел из низов и многого добился. Благородных людей часто ассоциируют с драконами, особенно в традиционной Корее, где с драконом ассоциировался монарх: он был одет в одежду с драконами на плечах и на животе, восседал на «драконьем троне», а на потолке над его головой драконы в бесконечном танце тянулись к жемчужине. Но драконы в корейской культуре могли быть самые разные!
Слово «дракон» сейчас по-корейски читается как ён. Но старое его название, скорее всего, миры. Помните Майтрейю, будду грядущего из первых глав, чье имя по-корейски звучит как Мирык? Наш крупнейший кореевед Лев Концевич, обращаясь к этимологии этого слова, предположил, что Мирык и дракон-миры имеют единое происхождение[54]. По крайней мере, такое могло быть в языке Силла.
Восточных драконов обычно легко представить. У них длинное тело, похожее на змеиное, четыре лапы, оленьи рога, усатая морда, гребень и грива. Хорошо, что мы уже привыкли к таким оригинальным существам, потому что на западных драконов они едва ли похожи. Да и если западные драконы предпочитают пещеры, скалы и похищать принцесс, то восточные драконы чаще плещутся в воде — морях, реках, озерах. И иногда драконам бросают прекрасных девушек на ужин, как в истории о достойной дочери Симчхон, которая ради отца обменяла свою жизнь на рис. Еще бывает, в водные просторы драконам бросают отрубленные тигриные головы. Обычно подобному акту вандализма предшествует засуха и человеческое отчаяние. Драконы управляют дождями и туманами, облаками и ливнями. А потому, если поля страдают от затянувшихся солнечных дней, самое время дракона либо задобрить, либо запугать.
Задобрить можно девушками, можно тиграми. Можно тиграми, которые съели девушек, но этот вариант редкий и официально популярностью не пользующийся (а неофициально, уж как повезет ловцам). Ко всему прочему во дворцах проводили церемонии киудже, которые отправляли многочисленные шаманки и шаманы, буддийские монахи и сами правители. Мы, кстати, можем увидеть пример киудже в фильме «Язык нашей страны» (Нара-т мальссами, 2019) в исполнении вана Седжона. Но на все засухи не хватит ни девушек, ни тигров, да и аппетиты у драконов могут расти в геометрической прогрессии. Поэтому чаще использовался старый как мир принцип шантажа и запугивания, который опирался на твердую веру в то, что дракон — это король водного мира.
Дракон-король, или ён-ван, — отец большой семьи. У него есть жена или жены, дети, наложницы и, конечно, много слуг самых разных рангов. Потому, если поймать ящериц, поместить их в чашу и оставить на солнце, дракон сжалится над своими подданными и прольет дождь. Или оплачет их утрату. Ящериц обычно собирали дети, и ритуал мог включать в себя также постукивание по чашам: шум и вибрация пугали рептилий, и потому повышался шанс быстрее вызвать реакцию дракона.
Этнографическое описание проведения киудже в одном из пхэсоль (перевод Д. Д. Елисеева, 1926–1994)[55]
Порядок моления о дожде таков. Сначала спускается правительственный указ всем Пяти районам[56] вычистить в городе канавы и подмести улицы. Затем совершается жертвоприношение духу короля в Чонмё, а также духам земли и плодородия[57]. После этого делаются жертвоприношения и в Четырех воротах[58]. И уже потом проводятся жертвоприношения драконам Пяти районов: в Восточном — зеленому дракону, в Южном — красному, в Западном — белому, а в Северном — черному. А в центре Сеула, на Колокольной улице[59], ставят изображение желтого дракона, и жертвоприношения ему совершают чиновники. Эти жертвоприношения совершаются в течение трех дней.
Кроме того, жертвоприношения дракону делаются на острове Чоджадо: собирают даосов и велят им читать «Сутру короля-дракона», а в Янджине топят тигровую голову.
Еще в саду дворца Чхандоккун, около башни Кёнхыйну, около дома Мохвагван[60] — в этих местах, где есть лотосовые пруды, в кувшины пускают ящериц и велят нескольким десяткам мальчиков, одетых в зеленое, стучать ивовыми ветками по кувшинам и громко выкрикивать: «Ящерица! Ящерица! Собери тучи, сделай туман, пролей обильный дождь, и тогда мы тебя выпустим!»
Чиновники, наблюдающие за жертвоприношениями, и камчхаль[61] одеты по полной форме. Эти моления также продолжаются в течение трех дней.
Еще на всех улицах столицы наполняют кувшины водой и ставят в них ивовые ветви, воскуряют фимиам. Делают повсюду небольшие открытые навесы и, собрав под ними детей, велят кричать им: «Ой, дождь идет!»
А еще переносят рынок в Южный район города, запирают Южные ворота, а Северные отворяют. И если засуха очень сильная, то государь меняет местопребывание и уменьшает количество пищи за завтраком и ужином, в барабаны не бьют, дела преступников пересматриваются и правительственным указом им объявляется помилование.
В «Оставшихся сведениях о Трех государствах» есть множество историй о драконах. Одна из них повествует о хваране Чхоёне — одном из любимейших героев корейской мифологии.
Однажды силлаский правитель Хонган отправился к заливу Кэунпхо. История умалчивает о цели визита, но хотелось бы верить, что пребывал Хонган в хорошем здравии и настроении. Но стоило ему собраться назад, в столицу, как потемнели облака и сгустился туман. Ни тропинки, ни широкой дороги — ничего. На вопрос Хонгана о причинах столь резкой смены погоды чиновники бодро ответствовали, что то воля дракона Восточного моря. Хонган понял намек и тут же повелел ради дракона построить буддийский монастырь поблизости. Дракон тоже понял намек и природный беспредел остановил, а позднее даже появился вместе со своими сыновьями рядом с сопровождением Хонгана.
И не просто появился, а спел и станцевал вместе с детьми. А заодно оставил Хонгану одного из своих сыновей, чтобы по хозяйству помогал. Верим, то был самый взрослый, а не самый нелюбимый сын. Звали юношу Чхоён. Король женил его на красавице и дал высокий чин.
Скорее всего, вступил Чхоён еще и в ряды хваранов — прекрасных юношей-цветов. Это исключительно силлаский военный институт, в который допускались только юноши особой привлекательной внешности. Считается, что они не только умели сражаться, но и знали заклинания и могли управлять мирозданием, устанавливая гармонию (такие вот силлаские BTS).
Но закончим с лирическим отступлением и вернемся к Чхоёну. Жизнь его была чудесна и легка, но неприятность подкралась оттуда, откуда не ждали. Жена Чхоёна была настолько хороша собой, что возжелал ее дух лихорадки. Обернувшись человеком, он соблазнил ее и разделил с ней ложе. Чхоён в тот день задержался на работе, поэтому пришел уже глубоко в ночи. Казалось бы, типичный сюжет семейных драм для канала «Россия 1» или криминала для «НТВ», но Чхоён не стал хлопать дверью или вспоминать, что он сын великого дракона, и бросаться с кулаками на обидчика. Вместо этого он, как достойный хваран, сложил песню, исполнил танец и отступил, глядя, как деформируется облик духа лихорадки.
Что же это была за песня? Волшебное заклинание, которое на первый взгляд выглядит как успешный заход на рэп-баттл.
В столице при ясной луне
До глубокой ночи гулял.
Вошел, взглянул на ложе,
Вижу — четыре ноги.
Две — мои,
Две — чьи же?
Изначально первые две были мои,
Однако ими завладел другой. Как быть?[62]
Дух лихорадки в речитативе силен не был, поэтому развоплотился, раскланялся и удалился. Более того, пообещал, что если где-то еще увидит Чхоёна, то и близко туда не подойдет. Поэтому с древних времен корейцы прикрепляли к дверям, особенно под Новый год, изображения Чхоёна. Чхоён также стал одним из шаманских духов, который защищает людей от бед и болезней. Танец Чхоёна называется чхоёнму и в 2009 году был включен в Список нематериального культурного наследия ЮНЕСКО в Республике Корея. Согласно описанию, он относится к «придворным танцам и является единственным танцем среди придворных, исполнение которого происходит в образе человека». Также танец называют обан чхоёнму — «танец Чхоёна по пяти направлениям». Лайфхак, как его узнать: если на сцене пять человек, каждый одет в одежду черного, красного, желтого, зеленого или синего цвета, а на голове у них странные конструкции (маски с темным лицом и массивные шапки) — перед вами чхоёнму. А образ Чхоёна — темнокожего, с крупным мясистым носом, кустистыми бровями и усами — часто встречается в сувенирных лавках.
Некоторые исследователи предполагают, что Чхоён — неизвестный араб-врачеватель, который благодаря Великому шелковому пути оказался в Силла и помог кому-то из королевских придворных. Это объяснило бы и его внешность, и популярность в Древней Корее. Но как же интересно представлять, что в Корее на службе был настоящий сын дракона Восточного моря!
Танец чхоёнму.
National Folk Museum of Korea
Так что там с драконами? В конфуцианской культуре экзаменов и чиновничьей карьеры дракон становится символом удачного экзамена, продвижения и большой удачи: появление дракона во сне могло считаться знаком грядущего возвышения. Есть даже выражение «подняться через драконьи врата» (тын-ёнмун). Так могут говорить о человеке из низов, скромного происхождения, который поднялся по карьерной лестнице. Могут говорить о том, кто прошел через трудности и с ними справился. Хотя в оригинальной истории главный герой — карп, который поднимается против течения и превращается в дракона. Драконов мы легко можем найти в королевском дворце: на одежде монарха, в названии символов власти.
Если говорить о драконах, то надо обязательно сказать, что они бывают разного цвета. И ранее мы уже встречали зеленого или синего дракона — одного из четырех духов-хранителей, который защищает восточную сторону. Но не все драконы одинаково справедливы и добры. В корейской мифологии представлены и драконы-разрушители. Они обычно черного цвета.
А еще есть имуги — это промежуточный этап между змеей и драконом. Обычно его описывают как гигантскую водную змею, которая живет в реках, озерах или морях и никак не станет драконом. Сразу напрашивается ассоциация с подростком, который вроде уже не ребенок, но еще и не взрослый. Ассоциация возможна, но не совсем правильна. Дело не столько в возрасте, сколько во внутренней готовности перейти на другой уровень. Впрочем, и у людей тоже так бывает.
Существует много разных историй об имуги, но их все объединяет одно — испытание. Имуги должен прожить тысячу или тысячи лет, прежде чем станет драконом. Он должен жить в аскезе, не поедать других существ и не нападать на них, иногда должен добыть какую-то ценность — жемчуг или иной небесный знак. Развитию имуги может способствовать и помощник, часто человек. Лишь когда имуги успешно завершает испытание и начинает понимать свою суть, сильные и слабые стороны, он становится драконом. Поэтому имуги — это символ становления, порога, поиска себя.
Тигры
Говорить о корейских тиграх почти так же тяжело, как о драконах. Пожалуй, можно был бы написать книгу только о них двоих! Или, вернее, о том многообразии драконов и тигров, которые существуют в корейской мифологии и народных сказаниях и легендах. Учитывая, что тигры на Корейском полуострове аж в ХХ веке свободно могли заходить в столицу, множество историй о них кажется естественным. Как и то, какие разные роли в этих историях они могут играть.
В корейской культуре тигр одновременно и страшный, и смешной: он может играть роль защитника и властителя, но может быть подвержен совершенно человеческим порокам. Тигр разный, и через отношение к нему можно оценить, как сами корейцы в Средневековье смотрели на природу, на власть, на свои страхи, успехи и неудачи.
Ранее мы говорили о рождении Тангуна — полубожества и получеловека, матерью которого была превращенная в женщину медведица. А ведь матерью Тангуна могла быть и тигрица! Более того, если мы спросим любого человека на улице, каким животным потенциально могла быть мать первого корейского легендарного правителя, большинство уверенно скажет, что тигрицей. Но нет. Тигрица не выдерживает испытание и убегает. Остается зверем. И в одном документальном корейском видео о гробницах Когурё исследователи даже заявляют, что именно на эту тигрицу ведется нарисованная охота на одной из стен. Учитывая, что охотятся люди на лошадях и с луками, а в мифологический период до Тангуна и людей-то не было, звучит сомнительно, но предупреждать вас на страницах этой книги о таких увлекательных историях я считаю еще одной своей задачей.
В мифе о Тангуне тигрица (или тигр: пол в мифе не указан) — воплощение силы и импульсивности: мощная, но нетерпеливая, проигрывающая там, где важны выдержка и внутренняя дисциплина. Этот контраст будет важен и позже: корейский тигр почти всегда сильный, но не слишком умный.
Одновременно тигр — фигура сакральная. Он страж. В традиционных представлениях он хозяин гор, земное воплощение горного духа сансин и его спутник, король всех горных зверей. Его считали существом, умеющим отгонять злых духов и защищать местность от бедствий, поэтому тигры — реальные или нарисованные — присутствуют в роли оберегов. В буддийской и народной живописи тигр часто сопровождает горного духа или сам выступает как его животная форма, охраняющая монастырь и деревню. В свадебных обрядах на крышу носилок невесты натягивали ткань с рисунком тигровой шкуры, веря, что «шкура тигра» прогонит прочь злых духов.
Но в сказках все усложняется. Тигр, который в горах священный и страшный, в деревенских рассказах часто объект смеха и морали. Он неповоротлив, глуповат, легко пугается ерунды.
Тигр. Народная картина минхва.
National Museum of Korea
Одна из самых популярных историй такого рода — «Тигр и хурма». Страшный-страшный тигр решает ночью поужинать в деревне (и да, это то, что вы подумали). Проходя мимо одного из домов, он слышит, как мать пугает маленького ребенка тигром, — ребенок совсем не хочет спать, он кричит и не слушается. Но стоит матери заговорить о хурме — ребенок тут же умолкает и становится послушным. Так тигр решает, что хурма — это более страшный зверь, чем он.
В других корейских сказках он может напоминать нашего русского непутевого волка. Например, по совету хитрого человека тигр опускает хвост в прорубь, чтобы наловить рыбы, и остается без хвоста, когда вода замерзает. Знакомо? Очень! Скорее всего, подобные сюжеты были призваны показать, что человек сильнее тигра — пусть не физически, но при помощи смекалки, осторожности, знаний.
В народных верованиях и пословицах тигр закреплен как образ крайней силы и предельной ситуации. Выражения вроде «когда тебя утащил тигр, если не потеряешь голову — выживешь» или «ради денег и у тигра волосок из брови выдернут» используют полосатого хищника как метафору границы риска или огромной власти. Здесь он уже не персонаж сказки, а форма некоторой идеи: если что-то связано с тигром, это значит «на пределе возможностей, очень опасно, но все еще преодолимо».
В мифологическом воображаемом особое место занимает белый тигр пэкхо, один из четырех духов-хранителей сасин. Согласно поздним легендам, тигр, прошедший множество испытаний и постигший истинный смысл жизни, становится белым и превращается в священное существо. Такой тигр уже не охотится за людьми, а наблюдает за правителями, гневается на несправедливых и заставляет сильных быть скромнее, а богатых — щедрее.
Наконец, тигр в корейской культуре еще и символ современной корейской идентичности. И вот тут самое время вспомнить, что я выше рассказывала о зайчике, который иногда становится тигром. И заяц (не лунный, правда, а обычный), и тигр — это два изображения Корейского полуострова в начале ХХ века. Изображение зайца принадлежало японскому географу Кото Бундзиро (1856–1935), и такой образ мягкого беззащитного зверька совсем не понравился молодому корейскому националисту Чхве Намсону (1890–1957), который предложил видеть в Корейском полуострове тигра, который смотрит в сторону материка. Современные корейцы в шутку порой добавляют: «И лупасит лапами по Японии».
В материалах Национального музея Кореи и современных культурных проектах тигра сейчас называют символом корейцев — и в художественном, и в историческом смысле. Он воплощает горный ландшафт, воинскую храбрость, способность выдерживать трудности, но одновременно и самоиронию, готовность смеяться над собственной силой, если она превращается в глупую браваду. Поэтому на Олимпиаде-88, ЧМ-2002 и в современной моде корейский тигр легко перескакивает из шаманских картин и буддийских фресок в логотипы, маскотов и стрит-арт, оставаясь узнаваемым знаком страны.
Нет, серьезно, рождение Тангуна от медведицы действительно можно объяснить только историческим захватом территории племенем с тотемом медведь!
Великаны
В провинции Чхунчхондо в древние времена жила семья великанов: мать, брат и сестра. Жили они у подножия горы Амисан. Брат и сестра все время спорили, кто из них лучше, — ни дня не проходило без состязания. Как-то раз решили брат и сестра проверить свою силу и выносливость. Ставкой стала жизнь. Брат должен был в башмаках на железной подошве пройти за день 150 ли до столицы и обратно, а сестра — построить каменную стену вокруг горы Амисан. К вечеру стена уже была почти готова, но мать позвала дочь ужинать, и та отложила инструменты. Когда брат вернулся и увидел, что стена недостроена, то отрубил сестре голову. Никто и слова сказать не успел. Опомнившись, мать стала причитать, что из-за ее просьбы дочь погибла. Тогда брат понял, что натворил, и вонзил себе в грудь меч. От удара клинок отлетел, ударился о гребень горы и сделал на Амисан впадину, как у двугорбого верблюда.
Сказка на этом заканчивается. Мы не знаем, что было в семье дальше. Спасся ли брат, если меч сломался? Достаточно ли наказала его мать за безрассудство? Одно мы знаем точно: в Корее великанов в Средневековье не было. Похоже, азартные игры уничтожили редчайший генофонд.
Оборотни
Корейская мифология не столь богата на оборотней, как китайская, но порой истории кочуют из страны в страну. Начать мне бы хотелось именно с такого сюжета — о любви чиновника и тигрицы-оборотня. Он представлен и в «Оставшихся сведениях о Трех государствах», и в более позднем китайском собрании удивительных историй чиновника Пу Сунлина (1640–1715).
На одном из праздников встретил благородный и инициативный юноша Ким Хён прекрасную девушку. Встретил и понял, что это любовь и что, раз оба чертовски привлекательны, зачем время тянуть. Девушка была не слишком против, и тем же вечером они уединились. Но неслучайно в книгах отмечено, что юноша был благородный, — решил он после приятно проведенного времени любимую проводить до дома. Как ни странно, но девушка совсем не хотела, чтобы Ким Хён ее провожал. Упорствовала и спорила, но Ким был благородный и инициативный, а потому дошел с ней аж до подножия Западной горы. Тут уже поздно разворачиваться, и пригласила девушка его зайти в маленькую хижину.
Внутри их встретила старушка. Она удивилась, увидев Ким Хёна, но ругаться не стала. Напротив, она поторопила девушку: жениха нужно было спрятать до прихода братьев, которые непременно разгневаются. И только Ким Хён скрылся за ширмой — появились три тигра и заговорили человеческими голосами: «Запах человека в нашем доме! Съесть бы его и утолить голод!» Ким Хён испуганно вжался в стену. Но девушка отвлекла братьев, и те прошли мимо.
Вдруг раздался голос Небесного владыки, который требовал казнить одного из братьев за многочисленные убийства и зверства, что они творили. Три тигра тут же испугались и поджали хвосты. В тишине заговорила девушка, их сестра. Она обещала, что примет наказание вместо них.
Три тигра убежали в лес, радуясь, а Ким Хён вышел из-за ширмы к плачущей девушке. Она рассказала, что из-за своего происхождения и не думала никогда встретить такого прекрасного и достойного человека, как Ким Хён. А уж то, что они провели вместе время, подобно высшему счастью. Поэтому сейчас, когда ее семье грозит беда, девушка готова предстать перед высшим судом. Но чтобы жертва ее не была напрасна — братья едва ли остановятся в своей жестокости, — пусть ее убьет именно Ким Хён, чтобы государь отметил его заслуги.
Ким Хён, конечно, сразу стал все отрицать. Он хотел хорошо провести время, поухаживать за девушкой, познакомиться с семьей, а не оказываться невольным палачом. Но девушка, чье имя история так и не раскрывает, осталась непреклонна, и в конце концов Ким Хён согласился.
А на следующий день огромная тигрица напала на людей на площади. Никто не мог одолеть ее, пока не вызвался Ким Хён. Увидев его, тигрица побежала к роще, и Ким Хён — за ней. Убедившись, что они одни, тигрица вновь обернулась девушкой, чтобы попрощаться. Последние слова были сказаны, слезы пролиты, а Ким Хён все не решался убить ту, которую с первой минуты полюбил всем сердцем. Тогда девушка выхватила у него нож и перерезала себе горло, приняв опять свою тигриную форму.
Ким Хён, утирая слезы, рассказал, что это он убил опасную тигрицу, и государь пожаловал ему и должность, и всяческие блага. И все же до конца жизни не мог он забыть самоотверженную девушку-тигрицу.
Хотя самые популярные оборотни в корейской литературе — это лисицы-кумихо, не ими одними жив корейский фольклор. Хотя лисицы однозначно доминируют. В истории выше мы видим более редкий образ — тигрицу, которая пожертвовала собой ради семьи и любимого. Ключевое отличие этой истории от многих историй о лисицах — именно преданность и благородство девушки-тигрицы. Тигры могут быть коварны и опасны, но часто в качестве оборотней они демонстрируют свои лучшие качества. Иногда тигры — это анималистический аналог горного духа сансина, иногда они проверяют человека по своей инициативе.
Что же касается лисиц, то их задача — обмануть и съесть. И чем больше жертв, тем вкуснее и сытнее трапеза. Среди популярных историй часто встречается народная сказка о лисе, которая заменила собой настоящую девушку, а затем по очереди съела всю семью и всех жителей деревни, пока голодную убийцу не остановил вернувшийся из столицы чиновник либо старший брат погибшей девушки.
Самая вкусная часть человека, по мнению лисиц-кумихо, — это печень, средоточие жизненной энергии и силы человека. Поэтому, кстати, во многих корейских сказках злые мачехи просят именно печень приемных детей для поправки здоровья. Широко известна и корейская сказка о морском короле-драконе, который заболел и отправил черепаху на сушу за печенью зайца. Когда заяц узнал об этом, то обманул черепаху и дракона и умчался на сушу быстрее ветра. Печень — это очень важный орган в системе не только кровоснабжения, но и концентрации жизни.
Лисы-оборотни обычно чрезвычайно стары, как бы молодо ни выглядели. Само их название кумихо дословно значит «лиса с девятью хвостами». Такая лиса прожила уже тысячу лет и может отрастить девять хвостов, чтобы превращаться в человека и самой выбирать себе ужин. В некоторых историях делается акцент на желании лисицы стать человеком, либо собрав достаточно жизненной энергии из чужих тел, либо, наоборот, воздерживаясь от убийств оговоренное время.
Кумихо.
National Institute of the Korean Language
Самым ценным для лисиц в корейской мифологии часто является бусина либо жемчужина. Своего рода контейнер, в котором лисица хранит собираемую энергию и свою силу. Утрата жемчужины может повлечь ослабление лисицы или полную смерть.
К сожалению, образ лисицы-оборотня не совсем корейский. Он приходит из китайского фольклора и китайской мифологии и переосмысляется на корейской земле. В основном истории о лисицах мы находим в «Оставшихся сведениях о Трех государствах» и в развлекательных сборниках пхэсоль. В современной корейской массовой культуре лисица-оборотень постепенно теряет свои негативные характеристики и, напротив, часто может быть одним из положительных героев или героев с серой моралью.
И прежде чем перейти к следующему разделу, расскажу одну из моих любимых историй об оборотничестве.
Шел как-то раз по горному перевалу путник и услышал вдруг звуки: тук-тук, тук-тук. Удивился путник, а потом присмотрелся и увидел, что невдалеке стоит маленькая хижина. Заинтересовался наш герой, да и устал пешком идти. Постучался в двери: вдруг хозяева радушные, на постой пустят. Вскоре ему открыл старичок — худой, но бодрый. В руках он держал деревянную коровью голову. Оказалось, что у него такое развлечение — мастерить существ разных. Пригласил он путника зайти да подождать. Тот не возражал и с любопытством наблюдал, как старик умело и быстро прилаживает дощечки и забивает их гвоздями. Наконец работа была завершена, и старик шутки ради предложил путнику примерить деревянную коровью голову. Заодно принес шкуру коровью из закромов. Современный бы путник точно сказал, что тамада хороший и конкурсы интересные, а потом бочком и бочком до двери. Но наш средневековый путник на своем пути успел встретить тигров-хранителей, поклониться драконам и прислушаться к жабам. Странные старички с деревянными коровьими головами — эка невидаль, весеннее обострение.
Потому он радостно напялил весь комплект и, конечно, превратился в быка. Старичок не стал охать и ахать, а накинул на быка упряжь и отправился продавать парнокопытного гостя на рынке. Приближалась весна — время пахоты. Коровы и быки для крестьян были на вес золота, и коварный старичок, не стесняясь, заламывал цену. Несчастный бык пытался поведать о своей участи, но с одним «му» даже Тургенев бы не справился. Так что в считаные часы продали бычка богатому крестьянину, и напоследок предупредил старичок, чтобы ни в коем случае не давали редьку: помрет животинка.
Настали для путника-быка ужасные дни. Новый хозяин пахал на нем, таскал тяжелые грузы, мало кормил и иногда даже бил. Чудо не случалось, чары не спадали. Решил тогда бычок съесть наконец редьку, чтобы не мучиться. Нашел на огороде грядку, раскопал, откусил и… превратился в голого человека с грязной редькой в зубах посреди чужого огорода.
Прибежал хозяин быка. Посокрушался о финансовых потерях, обмане и временах и нравах, а потом вместе с расколдованным путником отправился в ту хижину, где жил старик. Конечно же, ни хижины, не старика они не нашли.
С тех пор и стали то место называть Лисьим перевалом.
Злые духи
Корейцы верят, что духи живут с ними бок о бок. И добрые духи, и, что неприятнее, злые. При этом духи не наблюдатели, а такие же деятели, как и люди. Они могут радоваться, печалиться, горевать, благодарить или злиться. И злые духи, увы, чаще всего именно злятся. В монографии «Корейский шаманизм» я останавливалась на типах духов и их классификации более подробно, поэтому здесь затрону основные характерные признаки злых духов. И нет, это не реклама. Но если вас заинтересуют злые духи, вы точно будете знать, где о них прочесть.
Самая большая группа — духи-квисин. Это общее название для духов умерших, которые не нашли покоя. Причем это не обязательно страшные чудовища или кровожадные призраки. Квисин не перешел в загробный мир и по какой-то причине остается среди живых. Так может быть, если человек умер насильственной смертью, без погребения, с незавершенными делами или остается «голодным», поскольку семья о нем не вспоминает. Такие духи могут жить везде: в темных углах, заброшенных домах, развалинах храмов, в болотах, пещерах.
Квисин похож на человека, но часто у этих духов нет ног, поэтому они парят в воздухе. Они прозрачны и бесплотны, обычно одеты в ханбок или в ту одежду, в которой расстались с жизнью. Часто в страшных историях характерной чертой квисина называют синюшную бледность и распущенные длинные волосы.
Маска призрака-мужчины. Относится к типу масок могу (мок-у) для изгнания духов из тела человека и используется в шаманских камланиях.
National Folk Museum of Korea
Среди группы квисин можно выделить ёнсан. Это души, которые полны обиды и всю ее изливают на живых родственников, часто — племянников или племянниц, сестер или братьев. Те, кто становятся после смерти ёнсан, часто умирают вне дома, насильственной смертью или не имея потомков. Интересно, что к ёнсан можно отнести и первых жен, которые не могут расстаться с мужем после смерти и продолжают навещать его и его новую супругу. Внутри ёнсан можно также выделить две группы: вонгви и воллён. Вонгви не может попасть в загробный мир три года после похорон, а воллён не могут туда попасть без помощи шаманки или шамана, настолько они переполнены страданиями или яростью.
И еще один вариант квисин, которых мы часто можем увидеть в корейских ужастиках, — это мимёнгви. Считается, что это самые агрессивные и опасные духи, поскольку их цель не просто напугать человека, манипулировать им или внушить чувство вины или долга. Мимёнгви хотят забрать человека с собой, при этом жертвой может быть любой, кто напомнит духу о его смерти. В современном городском фольклоре Республики Корея очень много историй именно о мимёнгви, в том числе, например, популярная страшилка о девушке в солнечных очках, которая останавливает попутку и потом убивает водителя, поскольку когда-то кто-то убил ее.
В средневековой Корее среди историй о происхождении духов, особенно злых и мстительных, особняком стоят духи несправедливо обиженных, и чаще всего женщин. Во многом потому, что женщины находились в зависимом положении: сначала от своих родителей, затем от мужа и его семьи, а после от детей.
Одним из популярных сюжетов можно назвать историю о духе девицы Аран. Он представлен в средневековых художественных текстах, а также в виде страшной сказки о мстительном духе.
Согласно одной из версий, Аран — певичка-кисэн, которая жила и работала при местной управе в неком уезде N. Однажды ее стал домогаться чиновник. Не слушая ее отказов и просьб быть милостивым, он возжелал ее тело, но Аран, хоть и была кисэн, оставалась благородной в своих помыслах и делах и предпочла самоубийство осквернению. Она нанесла себе пару ударов, но умерла от меча разъяренного чиновника. Не желая отвечать за убийство, чиновник приказал слугам спрятать тело — и те засунули его вверх ногами в дупло старого дерева. Неупокоенный дух кисэн стал вонгви, злым духом, и всячески старался найти и извести своих обидчиков. Одна смерть вела за собой другую, а дух так и оставался на земле и не мог перейти в иной мир, пока история смерти Аран не станет известна людям и пока не совершат для несчастной все погребальные ритуалы. Спасение пришло в лице чиновника Ли — нового начальника уезда. Дух Аран явился к нему и рассказал о своей беде. Ли велел найти всех, кто был прямо или косвенно виновен в смерти Аран, и судить, а отчет обязательно предоставить государю.
Согласно другой версии, Аран, наоборот, не певичка-кисэн, а невинная девушка благородного сословия. Любимая дочь начальника уезда Мирян в провинции Кёнсандо. Мать Аран умерла, и воспитывала девочку кормилица. Посыльный из управы решил посвататься к Аран, чтобы стать зятем начальника уезда и продвинуться по службе. Но отец Аран, конечно же, не хотел выдавать дочь за человека ниже по статусу, поэтому посыльный замыслил обманом завладеть Аран. Он убедил кормилицу, что безмерно влюблен в юную девушку, которую видел лишь мельком, и попросил о тайном свидании. Посыльный был недурен собой, в речах искусен и красноречив, и кормилица решила помочь пылкому влюбленному познакомиться с Аран. Поэтому как-то ночью она пригласила Аран полюбоваться лунным пейзажем с башни Ённамну. Но в темноте они были не одни. Кормилица тайком ушла, а посыльный вышел на свет и стал склонять испуганную Аран к сближению. У каждой благородной девицы с собой всегда был крохотный ножик, и стоило посыльному коснуться ее груди, как Аран ударила себя ножом, чтобы не быть оскверненной. Посыльный добил ее и спрятал тело в зарослях бамбука возле реки Нактонган. Наутро искали Аран и отец, и кормилица, и все слуги, но никто не мог найти. Поползли слухи, что сбежала юная красавица с возлюбленным. За спиной отца Аран вместо сочувствия звучали лишь смешки да осуждение. Пришлось тому подать в отставку и покинуть Кёнсандо, вернуться в столицу. На его место приехал новый начальник, но вот незадача: в первую же ночь по приезде он умер. Из Ханяна прислали нового чиновника, но и тот умер, не дожив до рассвета. Третий, четвертый, пятый… На лицах их застывала маска ужаса: распахнутые глаза, открытый в отчаянном крике рот. Никто не хотел ехать в Мирян и рисковать жизнью, пока не нашелся некто Ли Санса. В первую ночь он остановился на постоялом дворе и сел за книги, чтобы не уснуть. Ближе к полуночи потянуло могильным холодом, стихли звуки и перед Ли появился прозрачный образ — девушка в белом одеянии. В груди ее чернела рана с подтеками крови, а в горле зияла дыра. Ли Санса испугался, но виду не подал и приветствовал призрак как важного гостя. Аран оценила выдержку и благородство нового начальника уезда и рассказала ему свою историю, попросив найти виновных. Ли Санса пообещал ей это. Кормилица и посыльный были допрошены и казнены, а труп несчастной Аран был найден и захоронен со всеми почестями. Только после этого дух упокоился.
Страшная история с относительно хорошим концом, где закон карает виновных и прославляет безвинно умерших, часто встречалась в разных произведениях корейской и китайской культуры. Порой историю Аран связывают с китайской легендой о девушке Чжи-сань из «Записок Ицзяня» («Изянь чжи») Хун Мая (1123–1202). В Колониальный период (1910–1945) распространилась теория о влиянии мифа об Аран на национальную корейскую песню «Ариран» — вернее, на форму «Ариран», широко распространенную в Кёнсан-Намдо, так называемый «Мирян Ариран». Однако уже 1948–1949 годах корейские ученые опровергли эту теорию[63].
Помимо духов квисин, есть духи болезней — чильбёнсин или ёксин. Трудно сказать, это один дух или несколько, поскольку корейцы в средневековый период называли большинство болезней просто «мор». Когда человек заболевал, это означало, что к нему пришел гость-сонним. Так болезни и называли. Дух болезни мог вселиться в человека, потому что тот нарушил какое-то табу, разозлил духа или, наоборот, приглянулся ему или ей. Чтобы изгнать духа, могли провести специальные ритуалы и в сложных случаях приглашали шаманку или шамана. Часто болезнь предполагала строгую аскезу, которая касалась как больного, так и его родственников. А иногда духа не изгоняли. Например, когда дух спускался, чтобы наделить человека особыми силами. Это и есть синбён — шаманская болезнь. Тот, кого выбирал дух, начинал слышать и видеть галлюцинации, мог чувствовать чужое присутствие или идти по неизвестному маршруту, ведомый неведомой силой. Лишь после обучения и проведения инициации можно было узнать, кто этот дух и как именно с ним следует взаимодействовать.
Чаша из селадона с надписью «Кви» (鬼, «Дух»).
National Museum of Korea
Особняком среди духов болезней стоит дух оспы — мама сонним. Его принимали как действительно дорогого гостя, потому что иначе он мог разгневаться и забрать многие жизни или изуродовать тела и лица. Духа оспы встречали в новых одеждах и с чистой головой, за накрытыми столами, ломящимися от еды. Считалось, что оспа — это почти синбён, и тот, кто болен, может видеть сквозь стены и слышать чужие мысли. Расстаться с духом оспы можно было только с помощью шаманки или шамана, которые исполняли специальные камлания и провожали духа на соломенной лошади.
К категории вредоносных духов можно отнести еще разнообразных пакостников чапсин или чапкви. Они так и называются — разные духи. Собственных имен у них часто нет. Чапсин прячутся под деревьями, в оврагах, ручьях, горных ущельях. Их задача — портить урожай, насылать порчу, пугать детей и вызывать бытовые неурядицы. Защититься от них можно было, не прибегая к помощи шаманок или шаманов. Например, наносили на двери благожелательные изображения вроде Чхоёна или надписи, рисовали тигров-хранителей, делали амулеты или чучела, обращались за помощью к домашним духам. В особенно тяжелых ситуациях, когда семью или деревню продолжали преследовать неприятности, к шаманкам и шаманам обращались и проводили многодневный ритуал пудаккори.
Пульгасари
Пульгасари — один из самых ярких, но малоизвестных за пределами Кореи персонажей местного фольклора. Это чудовище, которое ест металл: железо, оружие, доспехи и буквально все, что выковали кузнецы. Чем больше металла оно поглощает, тем крупнее становится, превращаясь из маленького существа в громадину, способную расправиться с целым войском.
В разных вариантах легенды происхождение пульгасари объясняют по-разному, но общий мотив один: чудовище рождается из человеческого страдания или как плод запрещенной веры. В популярной версии рассказывают о буддийском монахе времен Корё, который прячется от преследований, когда буддизм оказывается под ударом. Он лепит маленькую фигурку из рисовых зерен, а затем начинает кормить ее железными иглами. Фигурка оживает и начинает стремительно расти, пожирая все железо вокруг. В других пересказах пульгасари возникает из металлолома, который долго пролежал в земле, или из смеси риса и крови, то есть буквально из материальных следов человеческой жизни и насилия.
Описания внешности тоже отличаются от источника к источнику. Иногда пульгасари сравнивают с драконом или огромной змеей, иногда — с гибридом разных животных: тело как у медведя, хобот похож на слоновий, глаза носорога, когти тигра. В любом случае это существо с мощным, почти неуязвимым телом и каменной кожей, которого невозможно поразить обычным оружием, ведь оно и само питается металлом. В некоторых версиях у пульгасари есть только одна слабость — огонь или сильный жар, которые могут его уничтожить. Поэтому в народных легендах финал часто связан с тем, что люди сжигают чудовище или обманом подводят его к разрушительной жаре.
Пульгасари.
Wikimedia Commons
По смыслу пульгасари — не просто монстр-металлоед, а метафора неконтролируемой разрушительной силы. Он растет на человеческих страхах, войнах и железе, отлитом в оружие, и в итоге начинает угрожать уже тем, кто это оружие создавал. В некоторых пересказах его сначала создают или призывают, чтобы защититься от притеснений властей, но со временем чудовище становится слишком опасным для всех.
В XX веке пульгасари неожиданно стал кинозвездой: в 1980-е годы в КНДР сняли фильм «Пульгасари». По сюжету крестьяне поднимают восстание против жестокого правителя, а им на помощь приходит огромное чудовище-железоед, созданное погибшим кузнецом. Картина задумывалась как пропагандистская, но со временем стала культовой и известной за пределами страны. Так пульгасари превратился еще и в поп-культурный образ — в корейского «монстра из сказки», в котором переплетаются страх войны, память о гонениях и фантазия о силе, способной перевернуть мир. Правда, если сравнить изображения пульгасари в средневековых хрониках и в фильме, то в фильме он немного похож на Годзиллу. Да и в целом фольклорная история претерпела серьезные изменения в северокорейском изложении.
В фольклоре пульгасари обычно создает буддийский монах, скрывающийся от преследований, когда буддизм запрещен. Он лепит фигурку из риса, кормит ее иглами, и та оживает. Мотив — страдания гонимого и абстрактное зло власти; конкретного народного восстания может и не быть. А в фильме фигурку делает сельский кузнец, которого режим морит голодом и убивает за сочувствие крестьянам. Пульгасари здесь прямо привязан к крестьянскому бунту: его создает не монах-изгнанник, а народный ремесленник, и чудовище с самого начала задумано как оружие восставших против плохого феодального короля.
В мифе пульгасари скорее стихийная сила: он ест железо, становится огромным, пожирает оружие солдат и может выйти из-под контроля, угрожая всем подряд. Его разрушительность двусмысленна: герой ли он, карающий зло, или бедствие, родившееся из человеческого горя. В фильме чудовище подано как союзник крестьян. Оно помогает им громить войска коррумпированного правителя, защищает слабых, а его «железная диета» работает в пользу народа: съеденные мечи и доспехи лишают противника силы. Уже потом в сюжете появляется более сложный мотив: монстр начинает пожирать и крестьянские орудия труда, намекая, что любая сила, созданная для революции, может обернуться проблемой для самих создателей.
В фольклоре конец истории размытый. Иногда пульгасари убивают огнем или с помощью монахов, иногда он исчезает или «может жить до сих пор». Важен сам мотив: существо сложно уничтожить, оно почти неуязвимо и потому страшно. В фильме же пульгасари связан с дочерью кузнеца: оживает благодаря ее крови и в итоге погибает, когда она жертвует собой, чтобы остановить монстра, который начал вредить и простым людям.
Так, в корейском фольклоре чудовище пульгасари карает несправедливых властителей, поедая их оружие, но не выстраивает целостной революционной повести. Это скорее мораль о каре, которая обрушивается на тех, кто злоупотребляет силой. Фильм же превращает сюжет в прозрачную аллегорию классовой борьбы: король отнимает у крестьян все железо, чтобы ковать оружие против них; крестьяне создают чудовище, которое помогает свергнуть угнетателей.
Из всего корейского мифического ряда именно пульгасари прославился как постоянный защитник угнетенных, связанный с собственной корейской традицией. Может быть, он не так элегантен, как фрески на стенах когурёских гробниц, но он однозначно очень эффективен — настолько, что страшно его будить лишний раз. Хотя я бы, пожалуй, посмотрела и современный южнокорейский экшен, где герои будут сражаться с пульгасари, — хотелось бы, чтобы на одной стороне.